Телеоператор по прозвищу Американец

               
               
                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.            
               
      Телеоператор по прозвищу "Американец".

1950 год.

Я стою посреди московского двора на улице Радио.
Вокруг меня — человек десять пацанов. Они смотрят внимательно и недоверчиво, как будто перед ними появился кто-то подозрительный.

— Ты откуда? — спрашивает один.
— Из Киева.
— А какой это город?
— Большой… красивый… Только домов там много разрушенных.
— А танки видел?
— Видел.
— И пленных видел?
— Видел.
— А какой город лучше — Киев или Москва?
Я подумал и произнес:
— Киев.
Ребята переглянулись. И вдруг кто-то сказал:
— Да он же американец!
В то время отношения с Америкой разладились, и это сказалось на всем..
     С тех пор ко мне приклеилась прозвище — «Американец». Потом я с отцом изъездил весь Союз, и каждый раз, когда снова появлялся в Москве, на улице Радио, ребята во дворе кричали:
— Американец приехал!

Тогда я — маленький мальчик — не мог и вообразить, что буду  ездить по миру с Горбачевым, буду пытаться обмануть Туполева, делать интервью с Калашниковым, Юлианом Семеновым, Ельциным, буду снимать Путина, Медведева, Буша старшего и самые престижные события.
               
        А еще: буду снимать документальные фильмы с французами, с режиссером Чухраем, работать с Пугачевой, быть участником съемки Пола Маккартни и других мировых звезд. Работать на девяти Олимпиадах и чемпионатах мира по многим видам спорта.               
               
           Моя жизнь — это чердак, где в прошлом сложены нужные и забытые вещи, и, если покопаться, то там можно найти много интересного.
               
            "ЧЕРДАК моей памяти".

     Всего лишь несколько ступенек в жизни и я оказываюсь на чердаке. Сквозь щели на крыше пробиваются солнечные лучи, здесь бы “поддымить” и они станут четкими, (так мы делали в студии на съемках спектаклей, давно сыгранных). Все лежит в беспорядке,  годами сюда сваливалось ненужное. И вот теперь каждый предмет, каждая ненужная в свое время вещь начинает говорить.
         
           Вот это - деревянная пирамидка в форме Спасской башни с часами и стрелками.

1967 год.

Мы с оператором Димой Серебряковым приехали на Красную площадь, чтобы снять Главные часы к празднику. Я ещё ассистент оператора, и моя обязанность — помогать оператору на съёмке.
Мы вошли в Спасские ворота. Внутри справа  была небольшая лестница, по которой мы поднялись и вошли внутрь башни и начали подниматься по очень узкой лестнице, ведущей к часам. Вдруг сопровождающий резко предупредил, чтобы мы наклонились, и тогда я увидел толстый лом, выходящий из стены на уровне головы, и эта железяка входила в противоположную стену. Потом оказалось, что это была часовая ось на которой крепились стрелки часов.
Поднялись в часовой механизм весом 25 тонн. Дима поснимал огромные шестеренки, маятник, анкерный механизм, гири и музыкальный барабан, усеянный клинышками и тросами, уходящими вверх к колоколам и колокольчикам. Мы поднялись выше — на площадку, где находилась "музыкальная" часть часов.
По периметру, в бойницах, находились колокола разного размера — кстати, их видно с брусчатки. Около каждого колокола был молоточек, к которому снизу от музыкального барабана шли тяги.
Когда приходило время боя курантов, музыкальный барабан вращался и согласно звуку отпускал тот или иной молоточек. Тот бил по колоколу — и на всю Красную площадь лился звук знаменитых курантов.
Дима начал снимать, на камере сел аккумулятор. Запасной мы оставили при входе, внизу. Я побежал по лестнице, забыв про часовую ось, и лбом проверил её крепость. Хорошо, что и ось, и лоб оказались крепкими.
Продолжили снимать куранты. Дубль сняли — и надо ждать час. А так как камера была несинхронная, я предложил «ноу-хау»: брал рукой тягу, оттягивал от колокола, потом медленно приближал к колоколу — получалось как надо.
И вот когда были сняты все колокола и остался самый большой, я потерял бдительность — или устали руки — но тяга у меня выскочила из пальцев, молоточек со всей дури ударил по колоколу, и по Красной площади полился звук куранта.



  А вот газета "Правда" За 23 ноября 1974 года. Брежнев и президент США Джеральд Форд встретились на Дальнем Востоке. Президентский самолет США  Боинг 707 приземлился на Аэродроме недалеко от поселка Воздвиженка.
         
       А заинтересовала меня эта статья, потому что за 34 года до этого события я родился в этой самой Воздвиженке, причем два раза.
Первый раз — 23 декабря 1940 года, Но мой отец, будучи военным, не нашел времени забежать в сельсовет, находившийся в семи километрах от гарнизона, чтобы зарегистрировать мое рождение. И если бы не начало войны, быть бы мне вне закона и без пенсии.

    22 июня 1941 год. ДАЛЬНИЙ ВОСТОК.

Началась Великая Отечественная Война. Мне исполнилось шесть месяцев. Отец, услышав по радио выступление Вячеслава Михайловича Молотова, понял, что если он не зарегистрирует мое рождение, дело может кончится плохо. И, сев в машину, поехал в Михайловский сельсовет. Там тоже особенно не заморачивались и зарегистрировали меня без всяких документов со слов отца. Он получил метрику, где было написано: “Саксонов Борис Маркович. Родился 23 июня 1941 года в селе Воздвиженка Михайловского района Приморского края”. Представляете, сколько мне потом приходилось писать в графе место рождения? Когда я селился в гостинице, все уже были в номерах, а я еще заполнял анкету.

1974 год.

И вдруг, моя Воздвиженка стала известна на весь мир. На аэродроме Воздвиженка встретились лидеры двух великих держав СССР и США. Генеральный секретарь КПСС Брежнев и Президент Соединенных Штатов Америки Форд. Это было событие мирового значения. Две наши страны стали ближе и дружелюбнее друг к другу. Когда люди спрашивают:
— Воздвиженка — а где это?
Я отвечаю:
— Там, где встречались президенты, — и добавлял: — Я там родился.

1945 год.

Яркие впечатления в памяти остались от празднования победы: сначала - в мае - капитуляция Германии. А в сентябре - победа над Японией. Стреляли изо всего что только стреляет: ружей, автоматов, пистолетов, ракетниц.  Одним словом: гарнизон отмечал победу по полной.
Мой папа  вернулся с фронта цел и невредим. Он был в составе техперсонала на аэродромах, с которых поднимались самолеты, перелетая с одного на другой. Запомнился его рассказ об одном из полетов.
Летели на остров Шумшу на Дугласе.  Один из движков закашлялся -  все признаки, что может отказать. Отец и несколько офицеров, летящих в грузовом отсеке, сразу все поняли.
Из кабины пилотов вышел командир и сказал:
— Ложитесь на пол и ждите, придется идти на вынужденную посадку.
У кабины пилотов лежали небрежно брошенные парашюты. Один из офицеров лег зарыв в них голову и расставил ноги. Следующий уперся головой между его ног.  Остальные сделали то же. Стали ждать. На их счастье на острове была большая площадка куда и сел Дуглас.

1985 год.

Я снимаю документальный фильм о пограничниках. Вначале съемки проходили на Камчатке и в Петропавловске, где я снимал морских пограничников. Потом на вертолете мы прилетели на остров Шумшу для съемки погранзаставы. Как ни банально звучит, но фраза “по местам боевой славы отцов” была уместна. Именно на этом острове участвовал в боях мой отец.
Когда мы подлетали к острову, внизу развернулась” картина  боя”.  Все было, как будто вчера: разбросанные орудия, машины, танки, огневые точки. Когда уже на земле я снимал  это застывшее вооружение, я удивлялся размерам орудий, танков -  все было непривычно маленькое. Это было вооружение японской армии.
    
Снимая погранзаставу  первое, на что я обратил внимание - отношения между рядовым составом и офицерами. Здесь не было того, что обязательно должно быть в армии - субординации. Все друг друга называли даже не по званию, а по имени. Потом мне объяснили: пограничники выходят на охрану государственной границы, у них боевое оружие и боекомплект. Во избежание недоразумений, на заставе все равны и не должно быть никаких конфликтов. Офицеры - не командиры, а учителя и товарищи.
Когда  первый раз нас пригласили пообедать мы увидели на столе красную рыбу, икру, крабов. Нам объяснили: это - свое хозяйство. Сами ловят, сами солят. Вы не поверите, но мне больше всего запомнился белый хлеб, который пек молодой парень из Москвы. Я снимал, как он ловко доставал из печи готовый румяный хлеб, запах которого — ни в сказке сказать, ни пером описать.
 До сих пор, когда я захожу в булочную и, если там есть настоящий, румяный и вкусно пахнущий белый хлеб, я вспоминаю  эту заставу на острове Шумшу. Вы представляете, где-то на краю земли, тебя угощали вкуснейшим хлебом, намазанным маслом, с толстым слоем икры.
Для фильма мне надо было снять красивый план рассвета и восход солнца. Ведь остров находится в нескольких десятков километров от Японии - страны восходящего солнца. Рано утром я вышел на берег, поставил камеру на штатив и стал ждать, пока не увидел  на песке свою тень. Повернувшись на 180 градусов я увидел солнце, которое поднималось из за сопки.



1945 год.

По возвращении в Спасск, отец был занят по службе, а мать, работавшая в гарнизонном магазине и не обделенная вниманием офицеров, забегающих и флиртующих с красивой продавщицей, предоставила меня самому себе. Свое детство я помню с пяти лет. Помню двор, на котором мы играли. В памяти остались: паслен и дикая ежевика, мы ели ягоды прямо с кустов, растущих во дворе. Очень хорошо запомнил, как мы, маленькие дети сидели в кювете у дороги и, когда ехала машина “виллис” или “студебекер”, выскакивали на дорогу и пробегали перед машиной. Для нас это была игра, а для солдат, сидящих за рулем - нет. В гарнизоне водители знали наши проделки, но нас не трогали, боясь офицеров чьими дети мы были. Потом им дали добро и следующее наше выступление было последним: солдаты нас поймали и накостыляли по ж…
 
В гарнизоне была небольшая конюшня с несколькими лошадками. Я все время клянчил:
— Пап, покатай меня на лошади.
И он поставил условие:
— Поедешь верхом.
Пошли на конюшню. Отец посадил меня на клячу. Я вцепился в гриву и, как мне показалось, поскакал. На самом деле лошадь понуро брела за отцом.
В гарнизоне была котельная с высокой трубой и длинными тросами, удерживающими ее от падения. Мне стыдно было крикнуть отцу, что я боюсь дальше скакать, но тут лошадь зашла под оттяжку, которая держала трубу. Увидев перед глазами трос, я инстинктивно схватился за него: кляча пошла дальше, а я остался висеть. Папаша, погруженный в свои мысли, продолжал идти впереди. Я посмотрел вниз — впечатление было такое, будто вишу над пропастью, — и я истошно заорал.
 
  Я точно не знаю, когда познакомились и поженились мои родители. Знаю только, что у матери брак был не первый, у нее была дочь Вера, родившаяся в 1937 году. Мое раннее детство было в основном под присмотром отца, когда как мать мне мало уделяла внимания. А так как отец был в постоянных командировках, я был в основном предоставлен сам себе. Когда мне исполнилось шесть лет, папа отвел  меня в школу и записал в 1-й класс. Я начал добросовестно учиться. Но когда отец уехал в командировку, я потерял карандаш и перестал ходить в школу.
Когда отец вернулся и обнаружил меня гоняющим по улице, он строго спросил:
— Почему ты не в классе?
Я честно сказал:
— Потерял карандаш.
Стало ясно, что я еще не дорос до школы и учеба моя кончилась.

          Может это была последняя капля терпения отца и он развелся с моей матерью, поделив нас: сын - отцу, дочка - матери. Следующий раз я ее увижу только через десять лет. А сейчас встал вопрос: куда бедному “крестьянину” податься. Ребенку нужна новая мать.

1948 год. КИЕВ.
    
Отец познакомился в Киеве с женщиной - полячкой и отвез меня к ней. Помню, это была красивая женщина - ее звали Рэне. Она жила с родителями в центре Киева, ориентировочно рядом с построенным позже "Палац Украина". Приняли меня, как родного, всячески балуя и одаривая подарками. В общем жил: как сыр в масле. Кстати о масле - семья имела маленький маслобойный завод под Киевом. Меня откармливали сливками, сметаной. Наверное от этого я был "упитанным" мальчиком и меня дразнили "жир-трест-мясокомбинат".
Там же я пошел в школу. Помню, ходил с портфелем, и мне казалось, что все мне завидуют. Когда приехал папа, мы гуляли по стоящему в руинах Крещатику.
 Но что-то не заладилось между отцом и тетей Рэне? Я думаю: причиной послужил ее отказ уехать из Киева в гарнизоны Дальнего Востока.
Однажды к нам пришли незнакомые люди и сказали, что они забирают меня к себе. Я  категорически не согласился, и тогда меня решили забрать силой. Я как мог сопротивлялся, орал во все горло и цеплялся за все. Даже задабривание конфетами не помогло. Но все-же меня увезли и, как оказалось, недалеко. Еще у отца в Киеве были три брата и сестра-тетя Фаина. Средний брат - Шура во время войны был десантником и погиб в одном из боев. Младший дядя Моисей был глухонемым. Старший брат дядя Илюша забрал меня в свою семью.
Постепенно я стал привыкать. Да и как не привыкнешь если дядя Илюша работал на кондитерской фабрике и они с тетей Шурой закармливали меня меня шоколадом.

Дядя Илюша был моряком, а во время войны - подводником на Черном море. С его слов, однажды его подводная лодка потопила транспорт, и моряки были представлены к боевым наградам, а нескольких, в том числе моего дядю,  представили к Звездам Героя СССР.  Но, по прибытии в порт, команда устроила "кипиш"  под пьяную лавочку, их повязали, а наиболее отличившихся лишили представления к наградам.

    Я не знаю, когда Дядя Илюша пристрастился, но выпивал он прилично. В Киеве кондитерская Фабрика "Бабаева" где мастером работал мой дядя и Ликеро-водочный завод были недалеко друг от друга и между ними шел негласный обмен: шоколад на спирт. Каждый день дядя Илюша на автопилоте добирался до дома и вырубался  под дубом, который рос около дома. Тётя Шура говорила мне:
— Иди посмотри, не пришёл ли?
Если дядя Илюша уже лежал, она выходила на улицу, и мы вдвоем тащили его домой.

    Но все-таки это был замечательный дядя. На фабрике Бабаева изготавливались знаменитые “Киевские торты” и дядя Илья, к праздникам, присылал нам в Москву с проводниками поезда Киев - Москва торт.  Мы получали от дяди Ильи телеграмму, где он указывал номер поезда и номер вагона. Мы ехали на вокзал и проводники передавали нам торт.

       Тетя Шура была строга ко мне - иногда мне доставалось. Фантазия из меня била ключом. Прямо напротив подъезда рабочие вырыли ров метр глубиной и чтобы переходить этот ров положили широкую доску. И черт меня дернул сдвинуть доску так,  чтобы один конец вовсе был на краю рва. Я спрятался и стал выглядывать: что из этого получится. И на мою беду шла пожилая соседка, которая и провалилась в ров. Славу богу, она ничего себе не сломала, но тетя Шура об меня сломала деревянную вешалку.
С нами жил еще один папин брат -  дядя Моисей, он был глухонемой. Моисей  занимался спортом и, как говорили был чемпионом среди глухонемых.  Ко мне он относился с любовью, но я это не очень ценил и постоянно дразнил его, думая, что он не слышит. Но Моисей все понимал по губам. Тогда он брал меня за шкирку и тряс за перилами балкона на высоте третьего этажа. Моисей научил меня кататься на коньках. Я надевал валенки, а потом его ботинки с «Гагами» — для тех, кто не знает: «Гаги», они же «Дутики», они же «Канады». И так я в ботинках 45-го размера научился прилично кататься. У Моисея был бизнес: он со своей подругой раскрашивал презервативы, надувал их и продавал на улице - и неплохо на этом зарабатывал.

       
В Киеве у меня еще была тетя Фаня. Она работала начальником детской колонии, ее муж - дядя Алексей Акимов и три их сына - мои двоюродные братья Борис, Шура и Игорь. Помню как дядя Алексей повез нас в бассейн плавать.
Дядя спросил меня умею ли я плавать? отвечаю: «Конечно, умею», — и тут же получаю поджопник, после которого оказываюсь в воде, начиная тонуть. Со смехом и шутками меня вытаскивают из воды, привязывают к животу веревку и опять толкают в воду. Я машу руками, ногами. Дядя Алексей идёт вдоль бортика, держит меня на поводке и приговаривает: «Хороший человек не тонет». Так на поводке я и научился плавать.
      
Дядя Алексей был опытным фотографом, он и заронил в меня зерно, которое выросло в основную мою профессию. Когда мы гуляли с Акимовыми, дядя Алексей всегда брал с собой Фотоаппарат ФЭД (Феликс Эдмундович Дзержинский). Был такой советский фотоаппарат — точная копия немецкой Leica II. Начал выпускаться в 1934 году в Харькове. ФЭД стал самым массовым фотоаппаратом в СССР. Я задавал дяде Алексею много вопросов про фотографию, и он, поняв, что это мне интересно, начал учить меня азам: что такое диафрагма, выдержка. Когда я был в гостях у Акимовых и дядя садился печатать, он пускал меня в красную комнату: я смотрел, как увеличитель экспонировал на фотобумагу изображение с негатива, как в проявителе на бумаге появлялось позитивное изображение. Одним словом, я стал мечтать о том времени, когда у меня появится собственный фотоаппарат.
Еще у дяди Алексея был фотоаппарат "Москва -2". Дядя постоянно фотографировал нас, иногда ставил фотоаппарат на треногу, включал автоспуск и бежал к нам, чтобы фотоаппарат щелкнул "семейное фото".
Моя мечта осуществилась через несколько лет, когда мне купили фотоаппарат «Смена»: это была пластмассовая «мыльница» с объективом, совмещающим в себе стёклышко и затвор. Но для меня это был настоящий фотоаппарат, и я бегал и «щелкал» всех «на американку» — незаряженным фотоаппаратом. Может, эта «Смена» и явилась тем стартом, который определил мою профессию на всю жизнь.

  Самый старший из моих двоюродных братьев - Игорь впоследствии стал писателем и экстрасенсом.  1978 году в Багио проходил матч за звание Чемпиона мира по шахматам между Карповым и Корчным В течении всего матча Корчной жаловался на психологическое воздействие из зала, не исключено, что в зале находился Игорь.
А теперь — о родителях моего отца. Мой дедушка был наполовину еврей,  наполовину украинец, а бабушка — украинка. Дедушка воевал в партизанском отряде под Киевом. Партизаны жили в лесах. Немцы их боялись и жестоко расправлялись, если те попадали в плен. Однажды дедушка вместе с другом пришёл в Киев и попросился переночевать у знакомой. Но женщина, испугавшись, побежала в комендатуру и донесла, что у неё партизаны. Гестаповцы забрали дедушку и его товарища. А потом их повесили на Крещатике.


Отец иногда приезжал в Киев, и мы с ним гуляли по городу.  Однажды он взял меня на футбол — это был 1948 год. Играли киевское «Динамо» и ЦДКА(Центральный Дом Красной армии). Папа был болельщиком «армейцев». Мне восемь лет, но этот день я запомнил, и на долгие годы ЦСКА стала тоже моей командой. И я заболел футболом — не тем, дворовым, со штопаным и перештопанным мячом, а настоящим, где играли «Спартак», «Динамо», ЦДКА, где играли великие футболисты: Федотов, Бобров, Нетто, Дементьев, Пономарев, Кесарев. Я не могу всех перечислить — остальные тоже могли быть упомянуты, поэтому каждый из них вошел в анналы советского футбола. Тбилисское «Динамо», армянский «Арарат», чуть позже «Кайрат», «Пахтакор»…

  Киевский стадион «Динамо» в те годы представлял из себя футбольное поле: с одной стороны — трибуны, с другой — высокий холм, где тоже располагались болельщики. Я не знаю, почему одни сидели на трибуне, а другие — на холме. Но мы с отцом сидели на холме.

Вдоль дороги, недалеко от нашей «трибуны», стояли женщины и торговали семечками. Болельщики были разборчивыми: одному нравились каленые семечки, другому — жареные, третьему — сушеные. Поэтому, выбрав, платили деньги, и хозяйка, достав кулек, сделанный из газеты, наполняла его из мерного стакана. Тетки были смекалистые и обрезали стаканы так, что стакан был на одну треть меньше. Болельщики — люди щедрые и не обращали на эти «хитрости» внимания.
Так вот: вы говорили, сколько стаканов берете, она насыпала семечки в кулек, сделанный из газеты, или сыпала прямо в карман. Придя на трибуны, все дружно начинали лузгать семечки, и к концу игры у каждого под ногами были горы шелухи.

Еще были болельщики, которые приходили коллективом и приносили с собой выпивку. В то время на это никто не обращал внимания — хочешь, пей. Расположившись на холме, доставали закуску: колбасу, сало, огурцы, помидоры, хлеб. Самый рукастый все нарезал и выкладывал на газетку. Водка: «Московская особая» или "Русская» или самодельная "горилка" разливалась по граненым стаканам, обязательно принесенным с собой. Выпивали за первый удар.

– Извините, отвлекся, а пора уже по второй, а голов все нет.
Тогда кто-то замечает:

— А здорово сегодня в воротах стоит Никаноров!

И тут же все подхватывают:

— Пьем за Никанорова!

И тут забивают — быстренько налили и выпили.
Здесь надо сказать, что болельщики, кто за кого болел, были дружны: не было злости, антагонизма. Были только шутки, подколы. Уже потом я узнал, что «Спартак» — это мясо, ЦСКА — кони, «Динамо» — менты, «Локомотив» — паровоз.

Вот такая картина была на трибунах: ни пьяных, ни драк, ни милиции. Милиция на стадионах появилась в 80-х годах, и я помню причину ее появления, но об этом позже.


Я очень любил майские праздники. Меня наряжали, как новогоднюю елку, и мы шли гулять по Крещатику. В 1949 году Киев лежал в руинах: на Крещатике не было ни одного целого дома, под завалами можно было увидеть разбитые танки, орудия.
    
Разрушенный Киев восстанавливали в основном пленные немцы. Их бараки, обнесенные высоким забором, находились недалеко от нашего дома. Я брал кусок хлеба и бежал к забору, где обязательно кто-то из пленных немцев звал:

— Юнга, юнга!

По крайней мере, мне так слышалось. Я подбегал к месту, откуда слышался голос, и бросал хлеб через забор. Через некоторое время из-за забора прилетала деревянная игрушка — это был или самолёт, или медведь с мужиком, которые пилили бревно.

В некоторых местах забора были небольшие щели: кто-то из пленных просовывал просящую руку со словами:

— Брэд, брэд…

Я приехал с Дальнего Востока и воспринимал немцев не как другие дети, перенесшие войну, и, может быть, поэтому мне их было жалко. Иногда солдат на вышке кричал мне, чтобы я не бросал хлеб, но это было иногда.


  1950 год. ПРОЩАНИЕ С КИЕВОМ.

На Сахалине в части отца был сослуживец по фамилии Кацнельсон, и хоть был он еврей, никто его не притеснял: служил на Сахалине и радовался жизни. А у него была жена, которая однажды, видя, как страдает в одиночестве папаша, сказала:

— Марк, у меня в Москве есть замечательная подруга, и тоже одинока. Может, познакомить?

Какой дурак откажется от такого предложения — счастье само в руки идет. Поехал в Москву, познакомился и женился.


           В мае 1950 года за мной приехала новоиспеченная московская жена отца, ставшая мне тетей Лизой. И как в будущем она ни уговаривала называть её мамой, она осталась на всю жизнь т. Лизой.

Однажды, придя домой, я увидел тетку в трусах и лифчике с большим пузом, в котором уже формировалась моя будущая сестра Лена.

— Это твоя новая мама, — сказала тетя Шура, жена дяди Ильи.

Вот те на — а зачем она мне сдалась, подумал я и, исходя из своего богатого житейского опыта, понял: придется собирать манатки. И если уж тетка приперлась за мной из Москвы, то без меня она не уедет. И снова меня стали собирать в дорогу. Опять уговоры, слезы — и вот мы уже с тетей Лизой в поезде, едем в Москву. Я помню, как рыдал глядя в окно, перезжая Днепр. За окном были видны торчащие из воды разрушенные остатки моста. Я в слезах уезжал из так полюбившегося и родного Киева.

Я белугой прорыдал всю ночь в поезде, а утром мы подъезжали к Москве. В то время Подмосковье не производило хорошего впечатления: заброшенные деревни, убогие дачи.

1950 год, МОСКВА.

Тетя Лиза сказала, что в Москве нас будет встречать бабушка, а так как у меня еще не было бабушек, мне казалось, что это очень старые тети. Когда до остановки поезда оставалось немного, в вагоне заиграла музыка: «Здравствуй, столица, здравствуй, Москва, здравствуй, растущее племя».

Вышли из вагона. К нам подошла женщина, обняла тетю Лизу, а мне сказала:

— Ну здравствуй, Боря, вот ты, оказывается, какой.

Я стоял, насупившись.

— Это бабушка, — сказала тетя Лиза.

— Бабушвов таких не бувает, — ответил я исподлобья.

Действительно, это была загорелая моложавая женщина лет сорока пяти.

— Ну, поехали домой. Я познакомлю тебя ещё с одной бабушкой и твоими тетями.

Мы пошли в метро «Киевская», доехали до «Курской», сделали пересадку и доехали до «Бауманской». Поднявшись на «лестнице-чудеснице», она произвела на меня большое впечатление, мы вышли на улицу, сели в трамвай и доехали до улицы Радио. Через сотню метров мы были уже на месте.

Квартира Луниных находилась на первом этаже корпуса Московского областного педагогического института. До революции это был Институт благородных девиц. Со двора через дорогу был виден ЦАГИ (Центральный аэродинамический институт). В нем находилась самая большая аэродинамическая труба, где продувались планеры самолетов.

В двухстах метрах был МВТУ (Московское высшее техническое училище) — одно из самых престижных и сложных учебных заведений; там в библиотеке работала теперь уже моя бабушка. Буквально через квартал большую территорию занимало КБ Туполева, где через несколько лет я начал работать.

Улица Радио, названная в честь радиостанции им. Коминтерна, находилась неподалеку — в двух остановках от метро «Бауманская», а «Бауманская», в свою очередь, — в двух остановках на метро от Кремля. Таким образом я оказался в центре Москвы.

Одна трамвайная остановка — и вы попадаете в Лефортовский парк с красивыми прудами, созданными ещё в XVIII веке. Рядом река Яуза. Пруды Лефортова Петр Первый использовал для «потешных» упражнений: строил малые суда и учился ими управлять.

Я продолжаю свой экскурс по местам Москвы, куда забросила меня судьба. В двух кварталах от нашего двора была БТА им. Сталина (Бронетанковая академия), где мне тоже привелось поработать. А дальше — МЭИ (Московский энергетический институт).

Мимо нашего двора проезжал два трамвая 24 и 45,  маршруты которых проходили практически по всей Москве. Да, еще троллейбус 24, он ходил от метро "Красные ворота" до Авиамоторной.

Уф… ну вот, наверное, и все. Наш двор представлял большой пустырь, с одной стороны застроенный сараями, и с двух сторон — двухэтажными домами. Так что нам, пацанам, было где развернуться.

  Теперь о семье Луниных, где мне предстояло жить. Старшей бабушке, Наталье Васильевне, было уже больше восьмидесяти, она преподавала  в Бауманке или МВТУ ( Московское  Высшее Техническое Училище им Баумана). Он считался самым серьезным и престижным техническим институтом. Бабушка как-то сразу меня полюбила и постоянно баловала. А я ответил ей такой неблагодарностью… Однажды мы с ней ехали на трамвае от метро Бауманская, народу было много, она дала мне шесть рублей на билеты, а через две остановки мы вышли.
— Бабушка, — говорю я ей, — а ведь ты проехала на трамвае зайцем!
Реакция была неожиданной: она засмеялась.
— Я завтра студентам расскажу, как первый раз в жизни проехала зайцем, — весело добавила она.
 
Вторая бабушка, Анна Васильевна, была ее дочкой и там же, в Бауманке работала в библиотеке. Многие даже представить не могут, какая это была библиотека - в несколько этажей.  Меня, зная, что я внук бабушки, пускали в библиотеку всегда. Я облюбовал этаж, где была художественная литература и читал или среди книг, или мне разрешали брать книги домой. И тогда, если это была интересная книга,  я читал до тех пор пока у меня не выключали свет. Джек Лондон, Фенимор Купер, Свифт и др. 
У бабушки было три дочери: моя тетя Лиза, Тала и Лина. Тетя Лиза ушла добровольцем на фронт в 1942 году и вернулась в 1944, пройдя всю Венгрию. В 1949 году ей крупно повезло - она вышла замуж  за бравого  майора- авиатора - моего отца.
Средняя сестра - Наташа, все звали ее Тала, работала в строительном тресте инженером. Работа у нее была в центре в районе метро Кировская, рядом был магазин “Восточные сладости” и Наташа постоянно мне покупала молочную нугу с орехами. До сих пор помню эту вкуснятину, а ведь после Киева я знал толк в сладостях.
Третья, самая молодая сестра - Лина старше меня была на три года. С ней я  приобщался к искусству таскаясь по музеям и выставкам. Лина в будущем сыграет большую роль в моей жизни.                Одним словом, я попал куда надо и только сейчас, когда я пишу эти строки, осознаю как повезло мне, что волей случая я попал в эту семью.

Жили они в огромной коммуналке, семья соседей пела в “Хоре Свешникова” и еще они подрабатывали по выходным в Елоховской церкви на хорах.
Наша комната метров сорок была разделена на клетушки мебелью и ширмами. У меня тоже был свой угол. В доме Луниных постоянно были гости, в основном из студенческой среды. Ключ от квартиры висел между рамами окна, выходящего во двор и часто кто-нибудь из студентов забегал перекусить. А студенты - народ простой:  съедали все и бывало оставляли нас без ужина. Или, наоборот: покупали колбасу, пельмени, сосиски.

         Мне повезло, что часть своей жизни я прожил в этой семье. Меня все время окружали улыбки и доброта. Мы постоянно все вместе ужинали, а в выходные обедали. Вечно приходили какие-то гости. Вечером «гоняли чаи», потом садились играть в карты. Любимая игра была «девятка». Играли по копейке, но очень азартно. Во время игры часто можно было слышать:

— Мама, какая же ты стерва! Что ты меня все время тормозишь?
Кто играл в «девятку», тот поймет.

Да, я забыл: стол стоял в центре комнаты, и над ним висел огромный бордовый абажур, с наклеенными и хорошо видимыми, вырезанными из черной бумаги чертями — произведение Лины.

Кроме «девятки» играли в лото. Мы шутили: «Русское лото — можно выиграть шляпу и пальто».
В лото играли с соседями. Тот, кто «кричал», выгребая из мешочка очередной бочонок, обязательно приговаривал: 22 — «уточки», 44 — «стульчики», 11 — «палочки», 69 — «поросята» и так далее.
При этом старались выкрикивать числа очень быстро, рассчитывая, что кто-нибудь не успеет закрыть на своей карте этот номер. Обычно в банк клали деньги в зависимости от количества карт с номерами. И кто первый закрывал строку на карте — после проверки забирал банк.

Самым любопытным местом квартиры была кухня. Представьте себе коридор без окон, где стояло две плиты и две раковины с холодной водой. Напротив нашей двери и двери соседей стояли столы, на которых стояли керогазы и примусы. Мне больше нравился примус. Чтобы зажечь его, надо было прочистить иглой форсунки, залить керосин, налить немного керосина в розетку под форсункой, зажечь его и начинать накачивать примус насосом. Внутри примуса создавалось давление, из форсунок начинали бить фонтанчики керосина, и он загорался от пламени в розетке. Потом еще немного надо было подкачать, пока примус не начинал гудеть и выдавать синее пламя, как на газовой плите.

  Кухня была метров 15 в длину и 3 метра в ширину. С одной стороны была входная дверь, а на противоположной стороне - возвышался постамент на котором стоял косой курятник. С трех сторон он был обмазан, как восточная сакля и покрашен известкой. Это был туалет. Со стороны фасада , смотрящего на кухню были покосившиеся деревянные ступеньки, которые позволяли войти внутрь. Дверь из досок была задрапирована материей и висела на тряпочных петлях, отчего висела косо. Внутри была деревянная ручка, выполнявшая две роли: одна - чтобы держать равновесие и другая - просто не дать войти непрошенному гостю. Под потолком висела тусклая лампочка, наверно для того чтобы клиент не задерживался в заведении, читая аккуратно нарезанные газетные страницы. А в остальном все было здорово сидишь, наблюдаешь в щели: кто что готовит. Да! Забыл: внутри висел колокольчик, и если у человека не все было нормально с желудком, он мог дергать за веревочку заполняя кухню колокольным звоном. Для маскировки.

        Во дворе я познакомился с ребятами. Мои рассказы о Киеве не произвели на них впечатления. Расспрашивали: видели ли я танки? Отвечал: и танки и пушки и разрушенные дома и даже пленных немцев.
— А тебе Москва понравилась? — спросили меня.
— Не-е, Киев лучше!
И тут же кто-то из ребят бросил:
— Да он же американец!
Это прозвище приклеилось ко мне надолго. Наверное, потому, что я был «откуда-то», а в то время как раз испортились отношения с США.

            Вот и я попал под раздачу и стал «американцем». Эта прозвище приклеилась ко мне, и когда после очередного приезда я появлялся во дворе, ребята кричали:

— Американец приехал!

            Семья Луниных много лет назад приехала в Москву из Пензы. Бабушка часто рассказывала о предыдущей жизни, о поэтах-футуристах, модных в ее молодости. Она читала их стихи на память, а я с открытым ртом слушал эту «не в складушки, не в ладушки». Все это она читала на память.

Например:

«Пощечина времени
Взмахнула на крыше
Кошка пересчитала облака
И упала в карман»
(Александр Введенский)

Или такое:

«Бронь! Бронь!
Бри-бронь!
Дождик дворе —
щиплет-щиплет,
ворчит вор-вор,
мурчит мирримы…»
(Велимир Хлебников)

И все это она выдавала наизусть. Вот такая бабушка, даже в 96 лет она читала стихи на французском. Любимым делом у нее была уборка, особенно она любила протирать пыль с книг. Но тогда — не дай бог! — было открыть какую-нибудь из них. Пиши пропало: в этот день уборка уже не заканчивалась, пока книга не дочитывалась до конца.

  Вообще Пензятки — люди еще те. К Луниным часто приезжали знакомые, родственники из Пензы. Помню, приехали тетки, никогда не бывавшие в Москве. Бабушка повезла их на Красную площадь, в Кремль. Вечером, за ужином, она их спрашивает:

— Ну как вам, понравился Кремль?

На что те ответили:

— Ничего особенного: кирпичи и кирпичи.

А что с них возьмешь — пензяки и пензяки.

Каждый год в Москве первого мая и седьмого ноября проходили демонстрации. Мечта всех мальчишек была — пройти по Красной площади и увидеть самого Сталина. Вот и у меня была такая мечта. Чтобы воплотить ее в жизнь, надо было во время демонстрации постараться попасть в колонну демонстрантов, а это было непросто. Колонны формировались из районов, предприятий, и на определенное  количество демонстрантов был старший, который следил, чтобы не появились посторонние люди.

Я несколько раз пытался примкнуть к колонне, но появлялся старший, спрашивал: “С кем я иду?” И - выгонял.  Тут надо было найти взрослого, который мог сказать: «Это со мной» — и ты уже равноправный демонстрант.

  Колонна двигалась. То замедляла движение, то ускоряла, а то и вовсе останавливалась. Постоянно играли духовые оркестры, люди пели, танцевали — и так доходили до Каменного моста. А там им говорили, как надо вести себя на Красной площади.

Вдоль площади стояли дружинники и подгоняли демонстрантов. Мы практически пробежали Красную площадь. Но даже когда бежали, все смотрели на мавзолей где было  правительство, а в средине стоял товарищ Сталин.
    Во дворе я всем рассказывал, как я видел Сталина.   

Вот так сбылась моя мечта. Уже будучи на Чукотке, я сидел на уроке и рисовал лица на промокашке. А так как художник из меня никакой, у меня получилось мужское лицо, и когда я пририсовал усы, изображение стало похоже на Сталина.

Я толкнул соседа по парте и прошептал:

— Смотри, Сталин!

На что тот с ужасом :

— Ты что?! Быстро порви!

Мой сосед знал от родителей, что Сталина разрешают рисовать только специальным художникам.

А вы знаете, что раньше в Кремль проход был свободный? Когда я, мальчишкой, проходил через ворота Спасской башни в Кремль, меня наполняло необыкновенное чувство: ведь это было сердце СССР. Мне казалось, что сейчас я могу увидеть кого-нибудь из правительства и запросто подойти и сказать: «Здравствуйте!».

Спустя много лет по роду своей работы я исходил Кремль вдоль и поперек: в этом здании я работал на съездах КПСС, в этом — на заседаниях Верховного Совета, а в этом — на инаугурации Ельцина, Путина, Медведева, Путина. В этом здании были организованы первые встречи по ТВ — Путина с народом. А здесь я снимал прогулку по Кремлю М. С. Горбачева. Здесь, во «Дворце съездов», я впервые увидел непонятно как попавшего туда Жириновского, ставшего героем моего документального фильма.

А тогда, мальчишкой, я, гуляя по Кремлю, беззаботно разглядывал Царь-пушку и Царь-колокол и, конечно же, не представлял, что когда-нибудь каждые 1 мая и 7 ноября я буду работать на Красной площади.    

1968 год. РЕПОРТАЖИ с КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ.
               
Осваивать Красную площадь я начал с 1968 года, и за это время стоял за камерой, кажется, везде, откуда только можно было показывать праздник.
На Спасской башне —  над ее входом, и под самыми часами.
На соборе Василия Блаженного у моей камеры был вид Красной площади с первым планом — Минина и Пожарского.
- На гостинице «Москва», оттуда виден был каменный мост и по нему на Красную площадь стекались демонстранты. И режиссер трансляции спрашивал, не видать ли конца идущих демонстрантов, и получал радостный ответ: “Мост пустеет”, а это означало, что минут через 15 работа заканчивается.
Работал и на Арсенальной башне, на крыше ГУМа, внизу у ГУМа, напротив Мавзолея.(Эта камера показывала общие планы через идущие войска.)

На Красную площадь мы приходили в семь утра, а на камеры вставали за час до начала парада который начинался в десять.

    Но вот, демонстрация заканчивалась. Все операторы собирались у ПТС, которые стояли у Спасской башни, и, выслушав режиссера — поздравляющего нас за хорошую работу, дружно направлялись в магазин «Москва». Там закупали все необходимое для «банкета»: водку, колбасу и кильку — она считалась лучшей закуской.
Магазин «Москва» находился на улице Охотный Ряд, напротив Большого театра. Вот туда, в сквер, мы и шли отмечать праздник. Располагаясь на лавочках  у фонтана, каждый держал свой стакан, а перед ним на бумажке аккуратно лежали колбаса, килька и  чуть не забыл — длинные «французские» батоны. Никто никуда не торопился, никто никого не выгонял.
Одним словом, все умещалось в одну фразу: «Хорошо сидим».

Делились впечатлениями от работы. Расходились — кто веселый, а кто веселее, но пьяных не было. Когда началась антиалкогольная кампания, мы перенесли свой «банкет» недалеко от Большого — во двор клуба моряков. Лавочек там не было, зато были ступеньки, и они нас вполне устраивали. Когда мы уже разлили по «бокалам», в ворота вдруг вваливается группа милиционеров. Если бы кто посмотрел на наш коллектив со стороны, это была бы финальная сцена из «Ревизора». Все замерли.

  А эти парни говорят:
— Ребята, с праздником вас. Не обращайте на нас внимания, мы сейчас переоденемся и уйдем.

Они достали из сумок «гражданскую» одежду, переоделись и ушли.
Мы все разом вздохнули с облегчением и тут же выпили за милицию.

— Ну, на этот раз пронесло!               

        Но, вернусь в детство.

1951 год.

В Москве я учился в третьем классе. Поначалу надо было доказывать, что ты такой же, как все. А так как часто мальчишки задирались, приходилось отстаивать свою честь.
У любого мальчишки, имеющего младших брата или сестру была нагрузка, гулять с ними. Вот и у меня была нагрузка выгуливать в коляске сестру. Обычно тетка вывозила коляску на улицу и ставила около подъезда, подложив под колесо камень, чтобы коляска не уехала, так как наш двор был с наклоном.
       Я должен был следить за коляской и беречь сестру “как зеницу ока”. Но как можно вытерпеть, если рядом ребята играют в футбол, а я - штатный вратарь. Стали делиться на команды: по двое подходили и говорили: “ Матка,матка, чей вопрос? Кому в рыло, кому в нос”. Происходил выбор и две команды начали играть. Я -  на  воротах. Штанги заменяли кирпичи, а в остальном - все было по-настоящему.
    Игра была принципиальная, поэтому я совсем забыл про свою сестру. Мы выиграли, я пару раз выручил ,теперь это называется “сейвы” ребята похлопали меня по плечу, и я - усталый, но довольный побежал домой. 
— Тетя Лиза! — крикнул я. — Мы выиграли!
— Молодцы, — похвалила она, а потом спросила: — А где Лена?

Я пулей выскочил на улицу. Коляски не было. Побежали вниз, куда она могла укатиться, дворовая дорога упиралась в забор. Но и там Елены не было. Я побежал к сараям и вдруг, о чудо: стоит коляска, упершись в сарай, а в ней - спящая сестра!
Все закончилось словесным внушением и упоминанием, что я с мальчишками во дворе играю в “расшибец”, а играть на деньги нехорошо, а лучше пойти поиграть в салочки или лапту.  У мальчишек, в ту пору, было две страсти: “ расшибец” и “игра в пристенок”. И та, и другая игра требовала хороший глазомер и чувство броска. И тем и другим я обладал и у меня всегда была мелочь. Хотя это были просто игры, а 15 -20 копеек это был просто стимул.

  Теперь о моей любви путешествовать на «Букашке» по Москве. Я брал билет (а это стоило 30 копеек), устраивался на лавке около окна и делал круг, который занимал по времени часа три. Где вы найдете еще место, чтобы за три часа удовольствия заплатить тридцать копеек? Деньги мне давала тетя: 30 копеек на трамвай и 70 копеек на мороженое. Иногда ездил зайцем в тамбуре, чтобы быстро сбежать от кондуктора. Кто не помнит: каждый второй трамвай в Москве был с открытыми площадками. Можно было запрыгнуть в трамвай на ходу и спрыгнуть там, где надо.

Однажды, меня послали на молочную кухню за детским питанием. Его выдавали в обмен на пустые бутылочки. Молочная кухня находилась недалеко от немецкого кладбища и между остановками трамвая. Я решил спрыгнуть по взрослому: на ходу, но упал, а в руке была авоська с бутылочками. В результате бутылки вдребезги, и все осколки - мне в руку. Прибежали люди, перевязали, остановили кровь. Вот так спрыгнул.

     В школе, на перемене, играли в перышки. В то время еще были чернильницы и перьевые ручки. Перья были разные, каждый тип носил своё название: «скелет», «селедка». Играли так: каждый клал перо на стол и по очереди своим пытались перевернуть перо играющих — и так по очереди; если перо переворачивалось, играющий забирал его себе.

А чего стоила «лямбда»! У каждого был кусочек свинца с нашитым мехом. Играющий ногой подкидывал «лямбду» и внутренней стопой ноги набивал, После каждого удара мех подлетал и как парашют медленно опускался на ногу, а все считали, сколько раз он ударит её ногой. Кто больше набивал — тот и выиграл. В школе эта игра запрещалась: считалось, что она пагубно влияет на яички мальчиков. Поэтому на переменах ребята прятались в туалете и там играли.

    Вот, пожалуй, и все, что я вспомнил. А дальше вспоминать стыдно, но из песни слов не выкинешь. По пути в школу, на углу, там где 24й троллейбус сворачивал на ул. Радио висел почтовый ящик. Мы из проволоки делали крючки и пытались доставать из прорези ящика письма. Иногда туда люди клали деньги. Письма опять бросали в ящик. Таким же манером доставали 15 копеек из телефонов, висевших на улице.

Я говорил, что во втором крыле был Педагогический институт, в котором в основном учились девушки. Мы подходили к воротам и жалобно просили 15 копеек - позвонить маме. А ещё мы вытаскивали у них из портфеле шариковые ручки. Как мы это делали? Пусть  останется секретом.

 У бабушки была подруга, которая жила в Аптекарском переулке, и у нее было то, что стало смыслом всей моей жизни, — это был телевизор КВН-49 с большой круглой линзой.
    В то время для меня это было чудо техники, которое показывало кино, животных и еще много чего! Насколько я помню, у друзей бабушки была фамилия Пепеляевы. Для меня был большой праздник ходить к ним в гости. Хозяева ставили стулья, как в кинотеатре, перед телевизором, и мы садились и балдели. Стоило большого труда выпроводить меня домой.
         Одним из моих любимых артистов был Чарли Чаплин, через него я заболел Американским кино. А впоследствии учился операторскому мастерству на американских фильмах. Там совсем другая культура света. Это - чистое творчество, а не шаблоны. Но, почему-то, побывать я хотел не в Голливуде, а в Нью - Йорке.



1951 год. ОТЪЕЗД НА ЧУКОТКУ.
            
За то время, пока мы жили в Москве, отца перевели на новое место службы — на Чукотку, в поселок Марково, в 600 километрах от Анадыря. Его  назначили начальником ШМАС (школы младших авиаспециалистов).

Жизнь офицеров в дальних гарнизонах не отличалась разнообразием: служба, дежурства, застолья, карты, а женщин вообще нет. Жены офицеров — это отдельная поэма: не каждая, привезенная с «большой земли», выдержит лишения гарнизонной жизни, и после скандалов многие уезжали к себе домой, к маме.
   
Отец, уверенный в своей новой жене — тем более брак упрочился с рождением дочки, — вызвал нас к себе, и мы стали готовиться к трудной дороге. А дорога была дальняя: девять суток на поезде Москва — Владивосток, потом ожидание парохода, на котором надо было идти до порта Анадырь десять дней, и на закуску —  лететь в Марково на самолете.

Жены декабристов по сравнению с тетей Лизой — ничто.
Она активно стала собирать вещи в огромный ящик. Там было все для жизни, вплоть до швейной машины.

Одна из главных вещей были хромовые сапоги для папы. Тетя Лиза поехала их заказывать сапожнику, который, как говорили, шил сапоги самому товарищу Сталину. Сапожник согласился, но потребовал снять с ног подробный обмер. Тетя позвонила папе на Чукотку, и через некоторое время получила письмо, в котором были обмеры. Одним словом, мы рассчитывали, что когда мы к нему приедем, он может щеголять в них на зависть всему гарнизону.
Был куплен фотоаппарат «Москва-2». Такой же, как у дяди Алексея в Киеве — мечта всех фотографов. Но так как папа не фотографировал, он предназначался мне, когда я вырасту. Я уже представлял себя ходящим с фотоаппаратом на груди, но, как я ни уговаривал тетю не класть фотоаппарат в багаж, — она была неумолима.

Все вещи были тщательно упакованы и отправлены малой скоростью — это когда багаж не торопился и мог быть доставлен через 2–3 месяца, но зато дешевле.

В сентябре 1951 года тетя Лиза, моя сестра Лена, которой был всего один год, и я сели в поезд Москва–Владивосток и отправились в большое путешествие. Для меня это было сплошное приключение. Мне - десять и я уже прочитал Джека Лондона, Жюля Верна, Свифта, Дюма и других авторов. Это была не первая моя поездка на поезде, но прежние остались где-то в прошлом, а теперь я уже становился более сознательным — и все воспринималось иначе. Мы ехали в купе и главное мое занятие было смотреть в окно и читать и бегать по вагонам.

Да, чуть не забыл: в тот год в школах ввели форму для мальчиков — серые гимнастерка, брюки и широкий ремень с большой бронзовой бляхой. На воротнике были медные шевроны с изображением дубовых листьев. Форму первыми ввели в Москве, поэтому, когда я ходил по вагону как генерал, никто не мог понять, где я учусь.
Я любил бегать по вагонам. Особенно страшно было перебегать из вагона в вагон. Когда открывал двери, врывался шум идущего поезда, вагоны раскачивало в разные стороны отчего фартуки между вагонами под ногами двигались и громко лязгали . Страшно на них было наступать, а внизу в щели видны  были убегающие шпалы . И дополнял всю эту картину шум колес на стыках: да-да-да, да-да-да,да-да-да. И только на стрелках сбивался этот стук.

Поезд останавливался во всех населенных пунктах, где были вокзалы. Обычно на платформах стояли женщины, которые продавали еду: жареную курицу, вареную картошку, огурцы, помидоры. Пассажиры высыпали из вагонов и быстро раскупали  все на радость местным торговцам.
Но больше всего пассажиры ждали, когда поезд пойдет вдоль Байкала. Все интересовались: когда мы будем проезжать озеро - днем или ночью. Это было очень важно. Вдоль Байкала была одноколейка, лишь местами были тупики, куда загоняли состав чтобы прошел встречный. Поезда делились на скорые и пассажирские, последние пропускали скорые.
Когда состав останавливался все, кто мог, бежали к озеру, как на перегонки. Наиболее отчаянные забегали в воду, другие - набирали в бутылки байкальскую воду, которая как говорили, не портилась неделями, кто-то фотографировал, а в основном стояли и любовались красотой.
И вдруг раздавался гудок. Все, как по команде, бежали к вагонам. Подбегали, подсаживали друг друга на ступеньки и поезд трогался. И таких остановок вдоль озера было несколько, зависело на каком поезде вы едете: скором или пассажирском. А дополняли всю эту экзотику огромное количество туннелей. Каждые пять-десять минут вдруг становилось темно — состав въезжал в туннель.
Это было незабываемое зрелище. Из окна купе ежеминутно открывались новые картины, и Байкал казался бесконечным.
1951год. ЕДЕМ НА ЧУКОТКУ.   
     Но, вернусь к поезду, идущему вдоль Байкала.
Когда поезд останавливался, можно было купить огромные кедровые шишки, весившие не меньше килограмма, и кедровые орехи, которые так просто зубами не разгрызть, их нужно было колоть молотком.

На десятые сутки мы прибыли во Владивосток. Нас отвезли в гостиницу в район, который назывался Вторая Речка. Там мы узнали, что наш пароход «Вячеслав Молотов» пойдёт в Анадырь только через месяц.
Тетя Лиза нашла неподалеку школу и записала меня в третий класс. Помню, что одноклассники приняли меня очень хорошо, особенно когда узнали, что я из Москвы. Для них это был почти другой мир. Москву они видели только в кино. Я стал на несколько дней героем и рассказывал им о Красной площади, мавзолее.
Время ожидания парохода пролетело незаметно.

Когда мы приехали в порт, я увидел громадный пароход, на котором мы пойдем на Чукотку. Уже потом я узнал, что он был построен на верфях  Голландии в 1930 году. У него были паровые машины, для которых нужен был уголь. И когда мы плыли, из трубы валил черный дым.
Еще мне говорили, что это был немецкий пароход, но после победы над Германией он стал наш и получил название «Вячеслав Молотов».

И как здесь не рассказать историю, которую слышал от  Николая Николаевича Озерова, или как мы его называли “дядя Коля” который был знаком с Вячеславом Михайловичем Молотовым.  Эту историю я слышал от самого Николая Николаевича Озерова.  Как то раз он Встретил Молотова в театре. Спектакль закончился и Николай Николаевич поинтересовался: как тот будет добираться домой. Молотов сказал, что за ним должна приехать машина, но когда он точно не знал. Тогда Озеров предложил: “А, давайте-ка я Вас отвезу домой”. Молотов согласился, они сели в машину и поехали. Едут, разговаривают и Николай Николаевич говорит: “Представляете, Вячеслав Михайлович, я приеду домой и скажу своим домашним: “Вы не поверите, но сейчас я отвез Молотова домой”. Вячеслав Михайлович засмеялся и ответил: “Николай Николаевич, я думал о том же. Приду домой и скажу своим: “Вы не поверите, но меня сейчас привез домой сам Николай Николаевич Озеров!!!”


ПРОДОЛЖАЕМ ЕХАТЬ НА ЧУКОТКУ.

Итак мы - на пароходе “Вячеслав Молотов”.
Наши места были в шестиместной каюте с иллюминаторами и видом на море. Я бегал по палубам и изучал пароход, иногда меня пускали в громадную рубку. Первые дни плавания море было спокойно, и народ на пароходе гулял, сидел в столовых. Но потом началась качка. Тетя Лиза целыми днями лежала — на нее действовала морская болезнь, и я выполнял роль санитара и няньки: не забывайте, моей сестре в то время был один год, а мне- десять.

Потом начало штормить, и каждый день шторм усиливался. Меня тоже начало укачивать, особенно это было заметно, когда надо было есть: все, что лежало на тарелке, увеличивалось в размере, и кушать уже не хотелось. Выручало то, что я постоянно двигался.

Пароход, как бревно, бросало на волнах. Непонятно, как матрос на руле справлялся со стихией, стоя в рубке и держась двумя руками за штурвал,  Казалось, что гребни волны выше нашего парохода. Вот так с болтанкой и штормами Как бы там ни было, а мы на десятые сутки пришли в Анадырь и встали на рейд.

К тому времени в Анадырь из Марково прилетел на самолёте отец и встретил нас, когда мы на барже причалили к пирсу.

А дальше для меня продолжилось путешествие не менее интересное: ведь я еще не видел вживую самолет, и полетать было только в мечтах. Аэродром в Анадыре был небольшой: взлетная полоса, стоянка для самолетов и двухэтажная авиа-диспетчерская.

Наш самолёт Ли-2 уже был готов к отлету. Мы разместились на боковых откидных лавочках. Меня посадили около окна от которого я не мог оторваться. Но папа позвал меня в кабину пилотов — это была моя первая экскурсия к летчикам, а потом я много раз снимал из кабин разных самолетов взлеты и посадки, интервью с летчиками на их рабочем месте.

Через полтора часа мы уже заходили на посадку в Марково.
Небольшое отступление: Марково возникло в XVIII веке. Основными жителями были чукчи. Во время войны Марково было известно как «аэродром подскока».  Через Марково перегонялась авиация по трассе "Аляска - Сибирь" Американские летчики взлетали с аэродромов Аляски, летели через Берингов пролив и приземлялись на построенный ими аэродром Марково. Постоянно на аэродром садились и взлетали десятки самолетов "Дугласы", "Аэрокобры", а всего по "ленд лизу" американцы перегнали в СССР около 8000 самолетов. На взлетную полосу  были уложены перфорированные железные листы, без них в тундре самолеты бы не смогли ни сесть не взлететь. Были построены бараки - гостиницы, в которых отдыхали наши и Американские летчики. Продовольственные склады. После войны возле аэродрома остались горы бочек из под горючего.
В Марково американских летчиков меняли советские, которые летели на «Большую землю» — так называлась европейская часть СССР. А оттуда — уже на фронт.

В день нашего приезда в Марково нас впервые посадили за стол. Передо мной поставили большую тарелку чего-то белого. Я попробовал и, не поняв вкуса, спросил:
— Что это?
— Сгущенка, — сказал папа.
Я переспросил:
— Гусиное молоко?
Папа рассмеялся:
— Да-да, гусиное.
Так для меня сгущенка навсегда стала «гусиным молоком».
    Папа очень ждал когда наконец прибудет ящик с вещами, который так с любовью и бережно упаковала тетя Лиза. Особенно ему не терпелось надеть сапоги и пойти на службу. Офицеры были наслышаны, кто шил эти сапоги, и не скрывали любопытства. Время шло, но багаж не приходил.
И вот, наконец, получили извещение, в котором было написано, что во время разгрузки на рейде в Анадыре с парохода на баржу сетка, в которой перегружался багаж оборвалась. Содержимое упало в воду и утонуло. Мне больше всего было жалко Фотоаппарат “Москва 2”.

                ЗИМА ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ.

Настоящей хозяйкой Чукотки была, конечно, зима. Девять месяцев в году — и это в лучшие годы. Три из них — непрерывная пурга.

Пурга — это когда ты открываешь дверь, и ветер врывается в твой дом. На улице в двух метрах уже не видно человека, ветер доходит до пятидесяти метров в секунду, стоять на ногах невозможно. Единственное спасение - лечь спиной к ветру и только успевай передвигать ноги. Только главное не увлекаться, а то как в песне : “И никто не узнает, где могилка твоя”. Но, чтобы до этого не дошло, вдоль улиц ставили столбы и натягивали между ними веревки. Идешь, держась за нее, как за последнюю надежду, — иначе рискуешь попасть не домой, а уйти в тундру.
Когда пурга наконец заканчивалась, выглядывало солнце, и начинался обычный марковский мороз — в пятьдесят градусов. Школу нам, конечно, отменяли. Но мы все равно выходили гулять на улицу, в масках на лице. Взрослые тоже ходили в масках — у военных они даже входили в форму. Чтобы было понятно как были устроены маски: представьте себе новогоднюю маску с мехом внутри - никакой мороз не брал!

Северное сияние мы видели часто. Настолько часто, что оно стало сродни салюту. Это было незабываемое зрелище, зрелище, которое запомнилось на всю жизнь. На небе разворачивались всевозможные картины, которые менялись. И все это было насыщено цветом и объемом. Невидимый  художник, с громадной фантазией, размахивал кистью по всему небосводу, а то вдруг миллионы нитей спускались с неба и начинали делать свои хороводы и все это сопровождалось цветной радугой.

     Зимой гарнизон становится отрезанным от всех центров цивилизации и, хотя в Анадыре не было консерватории, зато там, худо-бедно, меняли кино. К нам, осенью, завозили десяток фильмов — и это на 4–5 месяцев, или как позволит природа. Например, фильм «Мексиканская девушка» я и сегодня могу рассказать по кадрам. А еще показывали Тарзана 4 серии, "Багдадский вор", “Индийская гробница” и другие трофейные фильмы.
Раз в неделю в клубе показывали кино солдатам, несколько фильмов  привозили специально для офицеров. И нам, детям офицеров, некоторые фильмы не разрешалось смотреть. Поэтому сеансы устраивали поздно.. Родители уходили в клуб а Лена и не думала спать. И я был бы не я, если бы не придумал, как уложить сестренку. Да простят меня все современные светила и доктор Спок в придачу — этот метод правильного воспитания я не тиражирую и держу в секрете. Начинаю уговаривать сестру, чтобы она засыпала — 1 минута, надавал по заду — 5 секунд, рев на весь дом — 1 минута, и постепенное засыпание — 5 минут.

          Как только я видел спящее ангельское лицо, то моментально одевался и бежал в клуб  и через окно пробирался на сцену, за экран, а там уже друзья и подруги.  Но, самое главное, надо было определить, когда может закончиться кино, и минут за пять до окончания бежать домой, раздеться, лечь в кровать и притвориться спящим.
    А  утром я просил тетю Лизу рассказать вчерашнее кино. Она, конечно, рассказывала перевирая сюжет и действие кино. А мне так хотелось ее поправить. И только спустя много лет я признался ей в моем "ноу - хау”.

Когда фильмы надоедали, всех спасала художественная самодеятельность. Пели все, кто умел, и даже те, кто был уверен, что умеет. Папа выступал часто. Он пел украинские песни, арии из оперетт, пел хорошо, получал аплодисменты и иногда — даже вызывали «на бис». Жизнь, несмотря на морозы, кипела.

           И, вот однажды, в Марково прилетел Вадим Козин. Один из самых известных исполнителей своего времени городского романса и лирической песни. В 1944 году он был репрессирован и сослан в Магадан. Ему разрешали концентрировать на Дальнем Востоке, что он и делал, приехав к нам. Я был совсем мальчишкой, но прошло 75 лет с того концерта, а у меня перед глазами Козин, который протягивая руки в зал пел о нищенке: заканчивая словами: “..так дайте милостыню ей…”
 Женщины рыдали, у мужчин наворачивались слезы. После концерта, как и полагается, командир части, а это был мой отец, пригласил певца на ужин. Тетя Лиза наготовила на зависть ресторанам, она была прекрасная хозяйка. О чем они говорили с гостем я не знаю, меня отправили спать.
Довоенная популярность Короля Русского Романса была настолько высока, что поклонников перед его концертами разгоняла конная милиция. По количеству пластинок он намного превосходил и Утесова и Шульженко. Но, по понятной причине, память о нем постарались стереть. А ведь Вадим Козин исполнил за свою жизнь около 3000 песен и романсов.

               
Лето на Чукотке — короткое, не успеешь оглянуться как зима катит в глаза. Воздух прогревается до двадцати градусов, и вроде бы хочется раздеться и загорать. Но нет.- Появляются комары.
       Комары чукотские — не комары, а летающая армия зверей, готовых вцепиться в тебя и выпить всю кровь. Спасение — только в плотной одежде и накомарниках. В накомарниках ходили все — от грудничков до пенсионеров. Солдаты и офицеры ходили в накомарниках армейского образца.
Моей сестре сшили накомарник в виде шляпы с полями большого диаметра и длинной сеткой до пояса. Она внутри играла с куклами, как в песочнице.
Спали мы под пологом, тщательно вылавливая комаров перед сном. Один проникший «фашист» мог испортить ночной покой всей семье.

Однажды утром комары исчезали. Мы, радуясь, снимали накомарники… и тут же видели на окнах черное скопление мошкары. Эти не жужжат — они просто лезут под одежду и, буквально вгрызаются в ваше тело. Спасения от мошкары практически не было. Они лезли под манжеты, резинки и там просто выгрызали ваше "мясо" и на этом месте были кровавые следы. Но и это мы пережили.

Каждую весну, а весна начиналась с июня. Марково превращалось в маленькую Венецию. Таял снег — и начиналось наводнение.
Все заранее знали, что их ждет: выносили вещи, перебирались на чердаки. Транспортом служили лодки. И никто не паниковал — все было обыденно. Нам, мальчишкам, наводнение приносило массу удовольствия. Плавая на лодках мы чувствовали себя моряками.

Чукчи были спокойными, доброжелательными. Основное занятие — оленеводство. Жили они в ярангах — жесткий каркас из жердей, покрытый оленьими шкурами. В центре — костер, сверху — дымоход дыра в потолке.

Одежду шили из тех же шкур, иглами служили кости, нитками — жилы. Носили одежду постоянно, почти не снимая. На штанах имелся клапан «по нужде» — просто и практично. Они практически не мылись и в этом был  резон: комары и мошкара держались от них - все-таки не “Шанель номер пять”. Чукчи любили зайти в сельпо и купить спирт, который продавался прямо из металлических бочек. Продавщица насосом качала спирт в большой медный чайник, и когда чукча протягивал ей бутылку ставила на весы и через воронку наливала. Часто можно было видеть, как нетерпеливые, только выйдя из магазина, пили из горлышка бутылки "огненную воду".
Выпить неразведенный спирт под силу только тем, кто это умеет.
В жизни бывают случаи, когда в мужской компании это считается особым шиком.

1976 год. БАЙКОНУР.

    Бригада операторов прилетела на запуск транспортного корабля. Вся командировка уложилась в один день. Прилетели на Байконур. Температура воздуха - минус 30 градусов, с ветром. Из аэропорта нас сразу повезли на площадку, где на стартовом столе стояла ракета. Режиссёр сжалился и мы встали на камеры за час. Я пришел на камеру и обнаружил вокруг полуметровый слой снега. Для согрева особенно не попрыгаешь, и никуда не спрячешься: степь да степь кругом,а за степью - ракета. 
Но, самое страшное - был яркий солнечный день. Какое небо голубое - подумал я. А дальше - ракета оторвалась и начались мои страдания. Камеру надо держать, так чтобы она плавно вела эту чертову ракету. Режиссер в ПТС, поставив ноги на обогреватель, и, попивая чай, командовал : “Давай! Наезжай, крупнее, крупнее.” 
Ракета  была на до мной, поэтому я, чтобы видеть ее в видоискатель, встал на колени и держал план приняв одеревеневшим телом знак вопроса. Потом я увидел  как отвалились первые ступени. Режиссер иезуитски произнес:  “Ну что? Борис! Закончим? Тем более, что с нас давно уже ушли (ушли  из эфира)”. Я бросил камеру и поковылял во вспомогательный автобус.
Там стоял дым коромыслом. Румяные операторы, увидев меня, стали предлагать выпить. Среди операторов был бывший летчик, который по годам был списан из авиации и подался на телевидение. “На, выпей”- сказал Паша и сунул мне в руки бутылку из-под шампанского, в которой был спирт. Лицо его выражало: “Ну что, слабак, попался?”.
Дело в том, что за мной закрепилась слава непьющего. Я взял бутылку, вспомнил далекое детство на Чукотке и "огненную воду", и начал пить из горла. Все стали смотреть на меня удивленно. Паша не выдержал: он выхватил у меня бутылку и промямлил: "Ну хватит, ребятам оставь".
У меня были в жизни учителя, научили пить водку и спирт прямо из бутылки, но Паша этого не знал.

МАРКОВО. ЧУКЧИ.

         Продолжаю про чукчей.

Зимой они ездили на оленьих упряжках и на собачьих — «ХАК-12». В Марково они обычно гоняли на собаках. Командами служили два магических слова: Постоянно слышалось: “хак - хак - хак….. поть - поть  поть - поть”.
«ХАК!» — вперёд.
«ПОТЬ!» — поворот.
Если мимо проезжала упряжка, слышалось протяжное: «поть… поть… поть…»
 Летом по Марково бродила целая свора собак. Чукчи, когда сходил снег, отпускали собак на вольные хлеба. Особенно много их было “на довольствии” у солдатской столовой, да и жители их подкармливали.
     Зимой чукчи приезжали на оленьих упряжках с полными нартами туш мороженых оленей. Все жители Марково затоваривались, покупая по 2 - 3 туши. Потом пилами распиливали их на несколько частей и клали в клети общего коридора, служащего для жителей дома холодильником, который сохранял оленину до лета. Мясо стоило копейки.

  В советское время руководству страны казалось: все должны жить хорошо и одинаково. Поэтому было решено: сломать жизненный уклад чукчей, которому те придерживались столетиями. Оленеводы жили в тундре, выгуливая стада оленей, которые питались ягелем. Как только ягель кончался, стадо перегоняли в другое место. Чукчи разбирали свои яранги, грузили на нарты и вместе со стадом уходили на новое место. Проходили годы, старые умирали, молодые занимали их место.

И тут, как из табакерки, — советская власть: «А чего этот народ живет не по-нашему? Дети не ходят в школу, живут в ярангах, топят по-черному, одежду не стирают». Постановили: детей — в интернаты, семьи — в квартиры. Пусть живут и наслаждаются цивилизацией. Но эти люди, про которых сочиняли анекдоты, стали строить яранги в квартирах и разводить там огонь, а детей забирать из интернатов. И тут до этих строителей коммунизма дошло: а кто через несколько лет будет пасти стада оленей?

Военным выдавались месячные пайки. Я ездил на склад с ординарцем получать то, что было положено моему отцу. В основном это были консервы: мясные, рыбные, крупы, сухие овощи, картофель, сухое молоко и даже сухой яичный порошок. На складе стояли бочки с селедкой, красной рыбой - бери сколько душе угодно. Ну и конечно Американские пайки.
    Чукчи очень любили банки с овощами. Мы, признаться, не очень — поэтому я относил эти банки в яранги, чем вызывал немалое уважение у местных жителей. За это я получал  фигурки, вырезанные из костей оленя.

    Марковская школа была странной и родной. Четыре класса, учителя — в основном жены офицеров. Кто-то без педагогического образования, но все старались как могли.
        Я запомнил единственную, как мне кажется, профессиональную учительницу. Она преподавала арифметику. Скорее всего, много лет назад, ее сослали на Чукотку, и она так здесь и осталась. Это была женщина лет пятидесяти, полная, и я запомнил ее юбку в обтяжку. Ее явно не заботил внешний вид: сзади вырисовывались две большие половинки, обтянутые годами нестиранной юбки.
Урок проходил так: она писала на доске какие-то примеры без ответа. Потом она поворачивалась и спрашивала:
— Кто знает ответ?
В классе стояла тишина. Тогда она писала на доске единицу и снова спрашивала. Не получив ответа, она поворачивалась к доске, хлопала себя по заду и говорила:
— Два нуля!
И действительно: две ее отполированные половинки были точь-в-точь похожи на нули.

Уж сколько лет прошло, а я помню этот урок.         

К сожалению, никто из жен не владел иностранным, и школьники по иностранному были не «Копенгаген». Уже потом, по приезде в Москву, мне нанимали репетитора. Он сделал упор на чтение, и я начал читать по-английски резво и уверенно, но при этом, понятия не имея, о чем читал.
Гораздо позже, когда я пришел на подготовительные курсы поступать в МГУ на журналистику, преподавательница английского попросила меня прочитать текст. Я лихо начал шпарить, как учил меня репетитор, ничего не понимая из того, что я читал. Преподаватель меня остановила и, чуть ли не со слезами на глазах, сказала: «Вам легко будет сдать экзамены». А через пару недель: «Ваш английский так запущен, что я ничем помочь…


        И здесь я хотел бы предложить маленькую историю под названием “И тут появляется Миша”. В дальнейшем он будет появляться и, надеюсь,  развлечет вас.
Эта история тоже связана с английским.

Каждый год  мы работали на Хоккейном турнире " Приз Известий" или  "Снеговик. В основном играли любительские команды  Канады, Швеции, Финляндии, Чехословакии, иногда ФРГ, США и др.
                Наибольший интерес представляла сборная Канады. Вот и Миша решил разжиться чем нибудь канадским. Своей жертвой он выбрал администратора команды. Но вначале я хочу предупредить, что Миша в английском ни бум - бум. Его словарный запас был не больше "Эллочки - Людоедочки" : "стик"- клюшка, “Спорт бэг” - спортивная сумка.  Но вначале он представлялся: Ай Эм рашн гризли, а дальше уже гив ми плиз стик и - молчал в надежде сразу же получить халяву. Однажды канадец выслушав страдание "гризли", а Миша был уверен, что по английски так звучит его имя, просто сказал: “Парень, говори по русски”. Оказалось, это был канадец с русскими корнями.

МАРКОВО.

Вообще тундра особенна тем, что, в отличие от чернозема, если воткнуть здесь палку — она расти не будет. Но эту аксиому решила опровергнуть моя тетка. На окраине посёлка она нашла место и посадила картошку. Результат был аналогичен Буратино, который закопал монеты и стал ждать, когда вырастет денежное дерево.

Все бы ничего, но я должен был, вместо игр с ребятами, участвовать в этой авантюре. Но это были цветочки по сравнению с тем, что ожидало меня на Сахалине.

Марково — рай для любителей охоты и рыбалки. Зимой — куропатки. Летом — утки, гуси, лебеди. Рыбалка на реке Анадырь: благо можно месяц сидеть с удочкой и никого не встретишь, а наловить тонну рыбы. Можно идти вдоль берега, и твои шаги могут быть первыми на этой земле.
С рыбалки привозили рыбу чир, видом похожую на карпа.  Как-то один из молодых офицеров взял меня охотиться на куропаток.
    
Утки очень пахли рыбой, мясо у них было красное, поэтому, если хозяйка хотела приготовить утку, надо было очень постараться, чтобы она стала съедобной. Гуси были вкуснее, но с очень жестким мясом.
  Лебедей стреляли ради пуха — он был любим у офицерских жён. Тетя Лиза была категорически против, но это мало помогало - спортивный азарт охотников брал верх.

  Папа никогда не был охотником Но однажды отпустил меня на охоту с офицером, который дал мне “берданку”- одноствольное ружье двадцать второго калибра. Дело было зимой: я на лыжах шел за офицером и играл курком ружья, которое было взведено. И вдруг оно как стрельнет. Хорошо, что оно висело у меня на шее и было направлено в сторону. Мой «учитель» повернулся, думая, что я подстрелил куропатку, не зная, что я мог его подстрелить. Но после этого охота моя закончилась.

               
1990 год. ИСПАНИЯ.
       
    Ну, и как же без еще одной истории.

Много лет спустя, в одной из поездок, я был в Испании и купил копию револьвера. Отличить его от оригинала было трудно. Когда я улетал в Москву, положил покупку в чемодан. Полицейские в аэропорту увидели револьвер в телевизоре, они отвели меня в комнату, открыли чемодан и стали объяснять мне: на что я нарвался. Разглядывая “шпалер” со всех сторон они доперли, что это - игрушка, сунули ее в мой чемодан и пожелали счастливого полета.
А вот в Германии, таможенники были не такие добродушные. За складной ножик в чемодане, мне пришлось заплатить 250 евро штраф. Не подействовали мои убедительные доводы, что он находился в сдаваемом багаже.

1953 год. ПРОЩАНИЕ С ЧУКОТКОЙ.

Так прошли мои северные годы — среди пурги, добрых чукчей, северного сияния, комаров и «гусиного молока».
С Чукоткой я простился, но память о том суровом и удивительном крае осталась со мной навсегда.


Дан приказ ему на запад — и нам в ту же сторону.

    В 1953 году отца переводят в Белоруссию, и он отправляет нас в Москву. В отличие от нашей первой дороги, когда путь мог растянуться на недели, наше путешествие в Москву заняло всего пять суток. Впереди была долгая воздушная тропа вдоль сурового Северного Ледовитого океана, с обязательными посадками на маленьких северных аэродромах.

       Мы поднялись на борт Ил-12. После Ли-2 он мне показался гораздо большим чем Ли-2, да и стоял он ровно, как другие и казался мне почти «настоящим» большим самолетом. Ли-2 же всегда наклонялся на свое хвостовое колесо, словно слегка приседал перед разбегом. Это различие забавляло меня с детства: один — горизонтальный,  другой — под углом.

Маршрут наш был северный: Диксон, Тикси, Архангельск, Череповец. Каждый день походил на предыдущий — взлет, несколько часов полета, посадка, гостиница, ужин и сон. Никаких приключений.
  Правда запомнился на Тикси пешеходный подвесной мост, который от ветра раскачивался, и чтобы пройти по нему надо было проявить смелость, но я проявил военную хитрость и преодолел мост на четвереньках.
           И вот, на пятые сутки, когда уже начинало казаться, что белая северная земля никогда не кончится, в иллюминаторе мелькнули и выросли очертания огромного города. Москва. Она появилась внезапно — но с каждым мгновением становилась все ближе и реальнее.

1953 год. МОСКВА.

 В Москве я не был почти два года, шел 1953 год. Когда, на следующий день после прилета, я вышел во двор с батоном, намазанным сливочным маслом, а сверху посыпанным сахаром, на улице Радио, дом 10, разнеслось: «Американец вернулся!». И я опять стал москвичом. Меня отдали в четвертый класс.

Во дворе основной игрой был футбол. Я стоял в воротах. Где-то нашел старые кожаные перчатки, вырезал из резины наподобие шипов и прибил шипы к подошве ботинок. Так как опыта сапожника у меня не было, то гвозди, которые вылезли внутрь, никак не хотели сгибаться, как я ни старался. Но все-таки, когда я встал в ворота в перчатках и в ботинках с шипами, это произвело фурор. Правда, играть в этом было невозможно, и доигрывать матч пришлось босиком
         
Одна сторона нашего двора упиралась в забор где были раздвинуты прутья через которые мы пролезая попадали на стадион "Строитель". Зимой там заливали беговые дорожки и я там оттачивал свое мастерство, кстати повзрослев я неплохо бегал на беговых коньках.


Если вы смотрели французские фильмы, то видели, как французы играют в шары. Так вот, «расшибец» — игра похожая, только играющие бросают битку, стараясь попасть ей ближе к банку, который представлял из себя стопку монет. Тот, кто бросит битку ближе к банку, бил своим битком по стопке — и все монеты, которые переворачивались, забирал себе.

Все бы ничего, но взрослые считали, что это азартная игра, и гоняли нас. Мы всегда искали тихие места. Тетя Лиза часто бегала по двору и, если она заставала меня за игрой, очень ругалась.
      
Но были и совершенно безобидные игры в ножичек. Чертился круг, и нож бросали в землю, чтобы он втыкался: играющий в кругу резал землю, и у кого земли было мало — тот проиграл. За это он должен был вытащить из земли палочку, которую забивали в землю ударами рукоятки ножа играющие. Иногда палочка забивалась вровень с землей, и проигравший чуть ли не носом рыл землю. А чего стоила игра в пристенок?  Это - когда играющий бил об стенку монетой и та улетала на пол. Соперник должен был своей монетой ударить в стенку, чтобы она подлетела к вашей ближе, а если совсем близко то забирал вашу монету себе.

Я не буду перечислять, сколько игр было в московских дворах — игры, которые учили мальчиков ловкости, смекалке, умению выходить из любых ситуаций. Бывало, мы спорили, задирали друг друга, пока не прозвучала фраза: «Пойдем стыкнемся!» — это значило, что будут драться до «первой кровянки». Я не раз участвовал в этих разборках, но у меня была своя тактика: я не давал размахивать противнику кулаками, обхватывал его за талию и валил на землю, а потом садился верхом и требовал сдаться.
У нас во дворе был долговязый мальчик Петька, он был грозой для ребят двора. Однажды и я с ним подрался, применив свой излюбленный прием. Когда я на него сел, он заорал благим матом. На крик прибежала его мама и обозвала меня хулиганом.

           Еще мы играли в лапту, подобие бейсбола, и в штандер. И все эти игры развивали ловкость, силу, глазомер.

     Летом меня отвезли в пионерлагерь от МВТУ под Москвой. И здесь злую шутку со мной сыграло то, что я первый раз попал в такую атмосферу. В дополнение ко всему лето выдалось дождливое, и все вокруг было унылое и безрадостное. Нас держали в помещении, и я, не выдержав, написал письмо бабушке, повторив слог Чеховского героя. Я написал: «Бабушка, приезжай и забери меня обратно. Здесь так плохо». Это письмо родственники мне со смехом напоминали: «Бабушка, забери меня обратно…»

У меня была большая страсть путешествовать по Москве. По улице Радио ходило два трамвая: 24 и 45 После уроков, сделав кое-как домашнее задание, я садился в один из трамваев и за 30 копеек ехал через всю Москву. Наш дом находился в трех остановках от метро «Бауманская», и вот эти три остановки мы, мальчишки, проезжали на подножке или у двери, чтобы спрятаться от кондуктора.

На «Бауманской», чтобы не платить , стояли около контролерши, которая отрывала билеты, и клянчили: «Ну, тетенька, ну пропустите меня, пожалуйста, мама денег на метро не дала, а так хочется посмотреть Красную площадь». И если еще пустить слезу и кулаками размазывать ее по лицу — ни одна женщина не выдерживала и пропускала. А дальше — кубарем по эскалатору и в вагон, следующая — «Курская».
               
        На станции «Площадь Революции» два выхода. Я бежал по эскалатору, чтобы быстрее выскочить на Октябрьскую площадь, а там рукой подать до «Метрополя», около которого всегда стояли американские автомобили и толпы любопытных - их можно было понять не могли оторвать глаз от Фордов, Бьюиков, Шевроле.

Напротив «Метрополя» и метро «Охотный ряд» был стерео-кинотеатр, я пересмотрел там все фильмы. Когда начинался стереофильм, надо было найти такое положение головы, чтобы обязательно на экране совместились красная и зеленая полоски — и тогда возникал стереоэффект.
Помню кадр, когда камера движется по цветущему яблоневому саду, и я чувствовал, как ветки вокруг — сбоку, сверху — и невольно все наклонялись, боясь, что вас ударит ветка. Уже позже, изучая кино, я узнал, что в Москве я смотрел кино на растровом экране. Потом уже были стерео-кинотеатры, где перед сеансом зрителям раздавались специальные очки, в которых зрители смотрели стереоизображение. Когда учился в Кинотехникуме, мы изучали различные схемы расположения камер для получения стерео.

А уж в Музее Ленина и в Историческом музее я был несчетное количество раз — вход был бесплатный. И, конечно, на Красную площадь — обязательно, и, если успевал, забегал на территорию Кремля через Спасские ворота.

  МОЯ РАБОТА В КРЕМЛЕ.

ПРЯМЫЕ ЭФИРЫ ПУТИНА. ИНТЕРВЬЮ МЕДВЕДЕВА.

  И опять воспоминания: в этом здании Кремля, его хорошо видно с Красной площади, оно с куполом над которым развевается флаг России, я снимал ежегодные встречи Путина с телезрителями, правильнее сказать: с населением страны. Когда я первый раз пришел в зал, где должен был сидеть Президент, я увидел большой длинный стол и два стула. На одном с торца должен был сидеть Путин, на другом, по правую руку от него должна была сидеть ведущая программы "Время" Екатерина Андреева.
За полчаса до начала эфира мы уже все собрались. Путин появился неожиданно, направился к нам и поздоровался со всеми за руку. Режиссер показал ему кресло, где он должен был сидеть во время эфира. Моя камера стояла в полутора метрах слева от стола и кресла где сел Путин. Чтобы было понятно: я видел тексты на бумажках, которые он держал в руках. На каждой бумажке был крупно, от руки, написан текст. По правую руку от Путина, в двух метрах, сидела диктор Первого канала Екатерина Андреева. Она оказалась напротив меня, так что я показывал ее в фас, а второй мой план — средний: на двоих.
   
Снимаем: вопрос — ответ, вопрос — ответ. И тут я чувствую, как у меня запершило в горле, пошли позывы покашлять, а я знаю: если начну — потом долго не остановлюсь. Положение хуже губернаторского: уйти невозможно и шуметь нельзя - уж больно близко от микрофонов.

И тут на помощь мне пришла, сидящая напротив меня, Катя. Видя, что я креплюсь из последних сил, она вцепилась в меня взглядом и начала показывать, как я должен дышать: губы сделать трубочкой, медленно вдыхать в себя и медленно выдыхать — вдох-выдох, вдох-выдох. Я смотрел на свою спасительницу и чувствовал, как меня начало отпускать. И эта моя дыхательная гимнастика рядом с Президентом продолжалась несколько минут.

Когда эфир закончился я поблагодарил свою спасительницу, а потом, Путин сфотографировался со съёмочной группой.
 
     Продолжаю путешествие по Кремлю. В этом здании, недалеко от Дворца Съездов снимали интервью  Медведева в пору его президентства , которое он давал для первого и Российского каналов. Обычно такие интервью снимались в Останкино, но Медведев, подчеркивая важность события, захотел, чтобы интервью брали в Кремле. Нашли подходящую комнату с большими окнами, да вот незадача — в окнах не видно было кремлевских звезд.

Главный оператор Алексей Сеченов придумал великолепный ход: он загнал во двор большой кран и поднял красную звезду прямо напротив окон, где должно было состояться интервью. Всё получилось здорово: на общем плане комнаты в окне мерцала «кремлевская звезда».

Но основные мучения начались потом. Природа не наградила Дмитрия Анатольевича ростом, и когда он сел на стул, над столом была видна только его голова. Константин Эрнст, который был главным в этом процессе, оказался не менее находчивым, чем операторы, и, выйдя из комнаты, через пару минут вернулся с подушками, которые он собрал в коридоре со стоящих там диванов. Подложили одну, вторую, третью.
    Мой план  был поясной, и я пару раз подходил к Медведеву, чтобы поправить галстук.

Оператор камеры, которая стояла на Медведева и на ведущего сказал: “ОК”. Эрнст дал команду:
— Давайте снимать!

— Нельзя снимать.

Спокойно сказал оператор Ефим Рацимор и продолжил:

—  У меня все подушки в кадре.

И, действительно, на боковом кадре у Фимы видны были полосатые подушки под президентом. И уже все недовольство из-за задержки съемки обрушилось на Фиму, и даже сам Президент посмотрел укоризненно на него. Но Фима — калач тертый, поэтому спокойно произнёс:

— Если вам так нравится — давайте снимать!


   То, о чем я вам рассказываю, в среде  телевизионщиков называется "паркет".
 
Работа на всевозможных правительственных мероприятиях — это тоже паркет, и поэтому часто операторов, работающих в Кремле, называют «паркетниками». Это считалось ответственно и почетно. Потом на паркете стало работать все больше и больше операторов. На инаугурации обычно работает до пятидесяти человек, и это только операторов.

С начала восьмидесятых меня тоже стали отправлять в Кремль. Помню, первый раз я попал на какое-то подписание. Операторов запустили в зал. Я встал на свою камеру, отработали, и пока крепил штатив — все ушли, а я не знаю, в какую дверь выйти.

В это время в зал вошли официанты с шампанским. Я засуетился: по дресс-коду я был одет в темный костюм, белая рубашка и галстук — и в том зале мог сойти за своего, но в руках у меня была гарнитура (наушники с микрофоном), она-то меня и выдавала.
Увидев справа высокую — метра четырех в высоту — дверь и подойдя к ней, начал царапаться: «Дяденьки, отпустите меня, пожалуйста». Дверь чуть-чуть открылась, и, увидев меня с наушниками, секьюрити все понял, за руку выдернул меня к себе, зашипел: «Что ты здесь делаешь?» — «Работаю», — нашелся я. — «Иди быстро отсюда!» Я быстро и ушел.
Потом я десятки раз попадал на подобные съемки и уже вел себя как «бывалый».


  1953 год. МОСКВА. ДЕТСТВО.
               
            
Государственный универсальный магазин — «ГУМ» — был открыт в 1893 году. Ой, что это я: меня тогда в Москве еще не было. Но в 1953 году я был в Москве, когда ГУМ был открыт заново, и я в этот день присутствовал при этом событии. В тот день желающих попасть внутрь ГУМа была длиннющая очередь. Но я был бы не я, если бы не попал внутрь. Для этого я уговорил какую-то тётю из очереди — и она не могла устоять от жалобного взгляда и голоса симпатичного, полненького мальчика.
Как только оказался на одной из линий ГУМа, я сразу стал звонить бабушке Ане на работу.
Когда она взяла трубку, я сразу выпалил:
— Бабушка, я в ГУМе!
Она никак не могла понять, в чем дело, пока я не объяснил ситуацию и не поинтересовался:
— Что купить?
До нее еще не совсем дошло, но она все же ответила:
— Купи мясо.
Позже, с ГУМом были и другие истории.

2003 год. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ.ТРАНСЛЯЦИИ.

Когда я стал работать на трансляциях с Красной площади, у меня была точка на крыше ГУМа. С этой точки моими планами были: общий план Красной площади и средние планы.
          4 мая 2003 года на Красной площади выступал Пол Маккартни, и я работал на этом концерте. Моя камера стояла на крыше ГУМа. Какие-то мои планы попадали в эфир. За счет трансфокатора я мог увеличить Маккартни до поясного плана или до «молочного», как иногда требовали режиссёры трансляции.

          И уж если разговор коснулся ГУМа, хочется рассказать трагикомичную историю. В московской редакции телевидения работал корреспондент, с которым я часто ездил снимать новостные сюжеты. Вот и на этот раз он предложил мне поехать, снять сюжет о 200-й секции ГУМа. Это был закрытый отдел для элиты, в котором было все.

Мы сели в «Рафик» и поехали снимать. По дороге корреспондент со словами: «Сейчас мы подёргаем их за яйца» потирал руки. Надо сказать, это было золотое время телевидения: не было дверей, которые не открывались, когда произносилось: «Телевидение».

Вот и мы, поднявшись на 3-й этаж ГУМа и зайдя в кабинет заведующей секции, представились: «Московская редакция». Симпатичная женщина встретила нас радушно. Я поставил камеру на штатив, дал микрофон корреспонденту, и он, как резвый конь, рванул с места в карьер, задавая провокационные вопросы:

— А кто отоваривается?

— А почему нельзя всем?

— А кто из известных людей у вас сегодня делал покупки?

Заведующая пыталась ответить, но потом вдруг сказала, что у нее мало времени, и просто выставила нас. Корреспондент еще пытался хорохориться и даже снял стендап у двери, на которой не было никакой таблички.
Когда мы вернулись в Останкино, я, сдав камеру, вышел в холл и увидел плетущегося корреспондента.

И на вопрос «Ты чего такой расстроенный?» он ответил:
— Меня уволили!

1954 год. БЕЛОРУССИЯ.


А теперь - год 1954 й, мое путешествие по стране продолжалось. Вам не кажется, что это уже был перебор? Пора бы уже остановиться, учиться как все нормальные дети. Но такова уж доля семьи военных.

Отец приехал в Белоруссию, в город Пружаны, и вызвал нас к себе. И мы снялись с якоря  и поехали к нему. От Москвы до Пружан дорога с пересадкой на станции Оршанцы, она занимала около 20 часов. Пружаны — белорусский городок, совсем не похожий на российские. Главное отличие — это люди. Наверное, с тех пор я их полюбил за открытость, бесхитростность, улыбчивость.

Жил я там где-то около года, но любовь к Беларуси и белорусам осталась на всю жизнь. В то время они не знали, что такое замки, не было обмана, воровства. Можно было оставить велосипед — они его называли «ровер» — хоть на несколько дней, и ни у кого не возникало мысли стащить его.

Помню нашу домработницу: у нее в Америке были родственники, и она пересказывала мне, что они писали. «Представляешь, — говорила она, — в Америке мужские рубашки не стирают: поносили и выбрасывают».

  Только мы обжились, начали покупать мебель, какие-то вещи — приходит приказ о переводе отца на Сахалин, в город Александровск, начальником гарнизона.

Мы едва успели осознать это. Но тетя Лиза сварила горы варенья — не подозревая, что пора собираться в обратную дорогу. На Сахалин его не повезешь и единственное решение-отправить в Москву эти неподъемные несколько десятков банок. Сопровождать этот сладкий груз кроме меня было некому.

До станции Оранчицы нас подвезли на машине. У всех — тяжелые  сумки, до отказа набитые банками. Поезд останавливался на три минуты. Наш вагон оказался рядом, а дальше все происходило как во сне: сумки летели в тамбур, потом и я . Поезд тронулся, а я, очумевший, сидел на сумках с вареньем. Добрые люди помогли перенести варенье в купе. Так я впервые поехал один — четырнадцатилетний мальчишка, который был не хуже пятнадцатилетнего капитана, командовавшего шхуной и шестнадцатилетнего Гайдара, командовавшего дивизией.

В Москве меня встречали все Лунины. И, пока тащили тяжеленные корзины, на чем свет костерили Лизавету. А когда вечером пили чай с вареньем, то сменили гнев на милость.

     И опять Ярославский вокзал. И, как в фильме «Поезд идет на восток», поется: «Мы прощаемся с Москвой, перед нами путь большой, здравствуй, будем знакомы…» Да уж, за 9 дней, познакомились со всеми пассажирами…
Опять города, Байкал, и вот мы уже в Хабаровске. Пересадка до Комсомольска-на-Амуре, потом на пароме — в Александровск на Сахалин.

1955 год. САХАЛИН. АЛЕКСАНДРОВСК.

Город расположился на берегу Татарского пролива.
Воинская часть, которой предстояло командовать отцу, расположилась на горе. До него командиром был генерал, который построил себе двухэтажный дом. Естественно, моя тетя захотела в него вселиться. Отец поворчал, но смирился. Зато категорически был против использования солдатского труда в доме, поэтому вся забота по дому легла на мои 15-летние плечи: это и отопление дома углем (а там было комнат 8). Добавлю, что это были не Сочи, а север, и топить надо было постоянно. Отопление было водяное, и громадный водяной бак жрал уйму угля.

В песне: «Я вахту не в силах, товарищ, стоять, — сказал кочегар кочегару». Но им было легче: их было двое, а я - один. Но зато вырабатывался характер. Начитавшись Чернышевского, я выбрал наиболее холодную комнату, положил на кровать доски с гвоздями и пытался на них спать. Честно скажу, не помню, сколько я выдержал, но с Рахметовым было покончено навсегда.

Пурга на Сахалине — это когда наметает трехметровые сугробы, и мне надо было все время копать проходы. Я прокопал туннели от дома да сарая, и одной проблемой стало меньше.

Если вы внимательно меня читали, то помните, как моя любимая тетушка сажала на Чукотке картошку. Здесь же, на Сахалине, она засадила картофелем все  свободное место во дворе,
        А вершиной ее любви к селу было разведение большого количества гусей и кур. И это мои «могучие» плечи тоже выдержали. Золушка по сравнению со мной тихо отдыхала в углу. Все было по принципу: «Боренька, как окучишь картошку — пойди с ребятами поиграй. Боренька, пора гусей загонять — потом погуляй». А гуси разбредутся по всему гарнизону, и я их собираю с криком: «ГУСИ, ГУСИ! ГА-ГА-ГА!» А потом бежал поиграть с ребятами, а те уже ушли спать.


Откуда-то взялась немецкая овчарка, с которой я играл. Я начал учиться в местной школе, подружился со всеми ребятами гарнизона.
Окна Нашего дома выходили на Татарский пролив, по простому - в океан. До воды от дома было метров двести. Никакой растительности кроме карликовых берез и весь берег был, как на ладони. Часто можно было видеть, как рыбацкая лодка подходила к берегу, из нее вываливалось несколько рыбаков и они начинали тянуть сети. Добежать до берега было делом нескольких минут, я подбегал к канату, начинал, как на картине Репина, тянуть сеть.
Никто меня не прогонял, и, когда сети вытаскивали, я получал вознаграждение. А в сетях чего только не было — начиная от крупной рыбы и кончая морскими звездами. Камбала метрового диаметра, большие крабы... Мне давали то, что я мог унести.
     Каждую весну город Александровск готовился к нересту корюшки. Когда она шла по реке, весь город был пронизан запахом огурцов. Все, кому не лень, бежали на мост в центре города, основное орудие труда: ведро с веревкой.
А дальше — просто бросаешь ведро в реку, оно моментально заполняется рыбой; поднимаешь и ссыпаешь в мешок. «Рыбачили» семьями и тащили домой, чтобы засушить рыбу на весь год.
 По пути в школу я проходил небольшую баню, ее окна выходили на улицу, где обычно ходят люди. Окна были не закрашены, да и не к чему это - они находились на высоте второго этажа и если бы очень захотелось посмотреть, что там делается в женской бане, пришлось бы притащить лестницу. Но, как сказал герой фильма Андрея Миронова: “Советские люди - облико морале!” Но зимой происходила метаморфоза: около бани наметает сугроб метра три. Он напоминал морскую волну, которая начиналась у основания  бани. А по гребню сугроба ходили люди, которые нет-нет да заглядывали: что же там происходит у женщин?

  Уффф! Как вспомню, так вздрогну.
А теперь - о серьезном. Я уже заканчивал 7-й класс, когда меня осенила идея стать моряком. Не помню как посмотрел на это отец, но тетя Лиза была против. Не знаю, уж, что ее больше волновало? То, что я могу утонуть в пучине моря или некому будет пасти гусей. Итак, я выбрал капитанский мостик, на котором стою с биноклем и с трубкой в зубах, а на горизонте - ни одного гуся.
Решил - и поехал на поезде в Углегорск. Поезд на Сахалине - это что-то. Тот, кто смотрел фильм “В джазе только девушки”, помнят Мерлин Монро и женский оркестр в вагоне. Я ехал в таком же. Проход в центре вагона, а по краям — ниши, в которых едут пассажиры. Вагоны игрушечные, колея узкая. Тащил весь состав настоящий паровозик, который от старания очень дымил. Особенно это было заметно, когда паровозик въезжал в тоннель: тогда вагоны заполнялись дымом и не проветривались до следующего тоннеля.

 Но, все! Я приехал в Углегорск, чтобы стать “Морским волком”. Но, увы, не прошел медицинскую комиссию. Прощай, капитанская рубка! Я не стал даже боцманом.
В Александровске-Сахалинском было только одно учебное заведение: Горный техникум и я туда влип. Изучал, к счастью, недолго: синклинали и антиклинали, а вот в шахту я попал, только спустя много лет, с режиссером М.А.Литовчиным. О чем расскажу позже.

1956 год. ОТЪЕЗД С САХАЛИНА.

       Как часто сильные мира сего меняют судьбы миллионов. Вот и на этот раз, Хрущев затеял сокращение армии, и мой папенька в звании подполковника, попал под раздачу. Встал вопрос: куда податься? Здесь на помощь пришла подруга тети Лизы и у нас определилось новое место жительства - город Алма-Ата, район Тастак.
Стали собирать вещи и думать, что делать с собакой. Взять с собой мы не могли: она привыкла к свободе и жила на улице, а в Алма-Ате — квартира. Одна женщина согласилась взять Байкала и пришла за ним. Я стоял, у меня навернулись слезы, когда его уводили. Ведь с Байкалом мы были друзья — играли, бегали по гарнизону, спускались к океану, и вдруг он уходит.

Когда собака дошла до калитки, она вдруг остановилась, повернула голову, увидела меня и побежала назад. Подбежав ко мне, она не сильно укусила меня за руку и побежала к новой хозяйке. Это была месть за предательство.

    Моя мечта — фотографировать. Еще на Сахалине папа поехал в отпуск на «Большую землю» и, вернувшись, привез мне фотоаппарат «Смена». Это был пластмассовый фотоаппарат с объективом и кнопкой спуска. Но без бумаги, проявителей, увеличителя - это была просто игрушка.

  Я закончил первый курс. Встал вопрос: оставаться на Сахалине и становиться шахтером или уезжать с родителями в Алма-Ату. Мой папа - большой любитель читать газеты и объявления,  вычитал про алма-атинский кинотехникум. Мы туда написали письмо и получили ответ: “Приезжайте, ждем на второй курс”. Родители решили отправить меня в Алма-Ату. Дорога предстояла непростая для шестнадцатилетнего: из Александровска на пароме в Комсомольск-на-Амуре, дальше поездом в Хабаровск, из Хабаровска — до Новосибирска, там пересадка и поездом до Алма-Аты. Ничего себе Клуб путешественников.

Мне были выданы карманные деньги на билеты в общем вагоне, на гостиницу и питание.  Напутствовали: главное — береги деньги! Поэтому всю дорогу я плохо спал, охраняя трусы, в которые были зашиты сокровища. Да к тому же, когда папа приехал из Москвы, он подарил мне часы с браслетом, анодированным «под золото». В поезде мне все время казалось, что меня ограбят и снимут «золотые» часы.

Но я, как Одиссей, прошел все преграды, явился в кинотехникум и начал осваивать профессию «Эксплуатация киноустановок», или проще - технорук кинотеатра.

КИНОТЕХНИКУМ.

Так как родители еще не приехали, я устроился в общежитие. В нашей комнате было человек шесть — все с разных курсов и разных национальностей: русские, казахи, узбеки, кореец, еврей. Жили душа в душу.
Один кореец научил меня ругаться по-корейски, хотя сам он в Корее никогда не был.

Ребята часто скидывались и устраивали застолья. Я научился пить «арак» — водка по-казахски. И хотя я никогда не отставал от них и мог из горла выпить половину бутылки теплой водки, но так и не стал любителем выпить. Хотя моя тренировка на этом поприще иногда выручала.

Когда приехали родители, я не без сожаления покинул общагу. Выше я упомянул магнитофонную приставку. Это была примитивная конструкция с двумя бобинами, которую устанавливали на диск проигрывателя вместо пластинки.  Теперь я мог записывать музыку и голоса людей. Попросил папу спеть что-нибудь из его песенного репертуара, он собрался и спел какую-то опереточную арию.
    Когда он закончил, я отмотал пленку на начало и стали слушать. И вдруг он мне сказал: “Выключи, это не я пою”. Папа очень расстроился и после этого он перестал петь оперные арии.
      
                Учеба в кинотехникуме дала мне не только дипломированную профессию, но и практические навыки на всю жизнь, знание  электротехники, усилителей, ДВС (двигатели внутреннего сгорания).

У нас были уроки труда — не «тяп-ляп», а серьезные, где нас учили работать с металлом. В цеху была настоящая кузница, и мы, как заправские кузнецы, ковали болванки, чтобы выполнить задание. Результат превзошел все ожидания: готовые молотки выглядели как произведения искусства.

По приезде в Алма-Ату папа решил приобрести телевизор. В то время в городе уже работал телецентр, правда вещание было по четвергам, да и то всего два часа. В остальное время на экране был тест.
День покупки телевизора для меня был большим праздником. Я его ждал, и вот свершилось — вот он, новенький, с настоящим экраном. Привезли домой, включили, но то был не четверг, и на экране демонстрировался тест. А я сидел и любовался. Была шальная мысль: а вдруг сейчас начнут показывать кино? Но кина не было.

А по четвергам все бросали свои дела и два часа смотрели — что бы ни показывали. Я в то время не знал, что отдам этому ящику 50 лет жизни

АЛМА-АТА.

Алма-Ата в переводе — «Отец яблок». Для меня, объездившего весь Союз, она осталась незабываемым городом. В городском парке был каток, где под музыку «Серенада солнечной долины» я катался на беговых коньках, или, как их еще называли, — «ножи». Коньки мне купили в комиссионном магазине — это были настоящие беговые коньки. По-видимому, их сдал какой-то конькобежец.

Когда я приезжал на Медео, пробегал 500 метров за 65 секунд — при том, что я был просто любителем побегать на коньках. Про Медео: ездили туда на автобусе ГАЗ-51, шел он минут 45. Зимой это была поляна, залитая водой. А зимой она превращалась в каток, с размеченными дорожками и небольшим количеством деревянных лавочек. Рядом стоял домик для спортсменов, тренеров и судей. Про Медео говорили "Кузница мировых рекордов"

Сейчас в голове не укладывается, что именно этот каток был кузницей мировых рекордов. Правда, когда говорили о мировом рекорде, добавляли: «установлен на высокогорном катке Медео».

Я приезжал на Медео летом — сплошная пастораль: на лужайке, где зимой ковали рекорды, ходили коровы, пощипывая травку и обильно удобряя поляну.

Потом, спустя десятки лет, решили построить настоящий высокогорный каток, но была одна засада.
             
    Каждую весну, во время таяния снегов, образовывался сель, который из урочища Чимбулак по руслу реки Алма-атинки, сметая всё на своём пути, доходил до самого города. Иногда доставалось и поляне.

Чтобы защитить новый каток, решили в урочище Чимбулак построить огромную дамбу. Сказано — сделано. И было покончено с великолепным и чистым воздухом Алма-Аты! Дамба заперла «трубу», которая продувала город, и теперь над ним висит смог. Я это сам видел, когда мы приезжали работать на чемпионаты по конькобежному спорту.

1957 год. АЛМА-АТА.

Новый год, 31 декабря, кинотехникум. Все веселятся, танцуют, пьют. Ко мне подходит кто-то из однокурсников:
— Борь, там у входа тебя спрашивает какая-то женщина.

Я иду. Вижу — стоит женщина. Я, не понимая, в чем дело, подхожу и спрашиваю:
— Вы меня звали?

В ответ услышал:
— Боря, ты разве не узнаешь меня? Я - твоя мама.

Я действительно ее не узнал. Я ее просто забыл. Прошло десять лет — для меня целая вечность. Я сразу вспомнил фильм «Без вины виноватые» и монолог героя, которого бросила мать. Это было сыграно Дружниковым с такой силой, что врезалось в память на всю жизнь. А здесь стоит чужая женщина, у которой, наверное, проснулся материнский инстинкт. И я, для которого она совершенно чужая.
Пять минут назад я беззаботно веселился, а сейчас стоял и думал: зачем она приехала? И что дальше делать?

Она прожила в Алма-Ате несколько дней. Мне стало жалко ее. Она как-то подгадала, или это было совпадение, что отец и тетя Лиза в это время улетели в Москву, и я встречался с матерью несколько раз.

Узнав, что я занимаюсь фотографией, она подарила мне фотоаппарат “Зоркий-3С”— на то время один из лучших.
 Как оказалось, она узнала, где я живу, по фотографии. Отец послал ее своей бывшей жене, решив похвастаться, какого сына он воспитал. На снимке я стоял у входа в кинотехникум, а за спиной была видна вывеска — по ней она меня и вычислила.

После второго курса студентов послали на сельхозработы в Павлодарскую область — что-то мы там собирали. Кормили нас свининой, а многие студенты не ели свинину. Но, перефразируя «вождя народов» Сталина: «другого мяса у нас нет». Казахи, узбеки, таджики и другие поголодали-поголодали и начали есть, что дают.
Еще раз подчеркну: студенты были разных национальностей, но все жили душа в душу.

“Мы недавно проводили испытание нашей силы: достижения хороши, мы довольны от души”. Это - музыкальные частушки - об испытаниях атомного оружия. Их исполнял в то время один популярный дуэт сатириков.
     Ни для кого не было секретом, что в Казахстане проводились испытания ядерного оружия. И на этот счет было много шуток. Вот одна из них: если взорвалась атомная бомба — надо накрыться белой простыней и медленно ползти в сторону кладбища.

Как-то на «козлике» приехал  капитан. Его проводили к начальству, а потом была команда собраться всем в клубе. И капитан произнес речь:

— Такого-то числа, во столько-то, будет проведено испытание ядерной бомбы. Ничего страшного: эпицентр в нескольких сотнях километров. Но есть опасность — если смотреть в сторону взрыва, можно повредить зрение. Поэтому просьба приготовить тонированные стекла, то есть взять обыкновенное стекло и закоптить.

На том он и убыл.

В день, когда должен был произойти взрыв, мы стали подниматься на крышу и занимали места «в партере». Кто опаздывал — тем пришлось довольствоваться «галеркой». У каждого в руке было стекло с разной интенсивностью копчения.

Капитан назвал точное время испытания, поэтому определили у кого самые точные часы и стали ждать. Тот, у кого были самые точные, вел отсчёт, и вдруг крикнул:

— Началось!

Все стали смотреть в сторону взрыва, но ничего не было видно. Всем хватило ума не убирать от глаз стекло, потому что вдруг появился яркий шар, который висел некоторое время, а потом растворился. И мы почувствовали нарастание ветра… потом он прекратился.
Еще некоторое время сидели молча. Потом кто-то сказал:
— Конец кина!
И тут поднялся всеобщий смех, потому что стекло держали по-разному: кто стороной копчения к лицу, у того все лицо было в саже. Смотреть на их физиономии без смеха было невозможно.

Вот так и закончилось наше боевое крещение. Если судить по себе без последствий — прошло с тех пор 67 лет. «Я здоров, к чему скрывать, я пятаки могу ломать, я недавно головой быка убил».

       В детстве всегда хочется кому-нибудь подражать: героям, только что прочитанной книги, или просмотренного фильма.    
    В пору моего детства вышло много фильмов о войне, помню фильм "Смелые люди" с актером Гурзо в главной роли. Ему по сюжету фильма надо было сбросить лишний вес, и вот он, надев на себя кучу одежды, прыгал через скакалку. Я в то время начал заниматься боксом, и тренер мне сказал:
— Парень, тебе надо сбросить вес.
И я один в один повторил сцену из моего любимого фильма.
Не помню сбросил ли я вес, но мне сестра рассказывала, как я напугал домашних, когда сбросил всю одежду. Я был похож на только что сваренного рака. Но на этом моя подготовка к выходу на ринг не закончилась и, как потом рассказывала сестра, я укутывал ее в подушки и использовал в качестве живой груши.

МОСКВА.

     В то лето у меня еще оставалось время до учебы, и родители наградили меня "как жертву атомного взрыва" поездкой в Москву.

По приезде в столицу надо мной взяли шефство: Лина, моя тетя, и ее подруга Лида. Мне было 17, а им по 20 лет. Куда только они меня не таскали! Мы были в Большом театре на балете «Вальпургиева ночь», где партию Елены прекрасной танцевала Галина Уланова. Ходили во МХАТ, Малый театр, но гвоздем всех наших походов была выставка Пикассо в Манеже.

Я тогда, да и сейчас, не понимаю абстракционистов. А тогда, в 1957 году, Лина пыталась мне растолковать, где находится женщина под деревом.
Интересно, что спустя много лет в 1990 году я опять любовался картинами Пикассо на этот раз в музее Парижа когда приехал во Францию с М.С. Горбачевым.
             Когда мы гуляли по Москве, я много снимал. Думаю, негативы того времени где-то лежат.

                1958 год. УЗБЕКИСТАН. АЛМА-АТА.

Было такое выражение: «Ташкент — город хлебный!» Уж не знаю насчет хлеба, но вот хлопка в Узбекистане было навалом. И надо было помочь братьям-узбекам убрать эти чертовы коробочки с хлопком.

Сами аксакалы не заморачивались: сидели в чайхане, пили чай, зная — страна большая - в беде не оставит. Вот и нас, студентов, бросили на уборку хлопка.
Везде в газетах писали про передовиков, собирающих сотни килограммов хлопка в день. Даже вспомнил строку из стихотворения:

«И собирает хлопок Мамлакат…»

Потом мы узнали, как передовики делали свои рекорды. Вначале они собирали самые крупные хлопковые коробочки, потом шли комбайны А нас загоняли на поля, где уже прошел комбайн — собирать остатки.

Наша дневная норма — 35 кг. Хлопок — это та же вата. А теперь представьте: 50 кг ваты — и так каждый день, при 35–40 градусах жары, в позиции раком. Вечером разогнуться было невозможно.

Стали подумывать податься в бега, добраться до Ташкента, а там, если повезёт, улететь домой. Да не тут-то было: не одни мы были такие умные. Беглецов отлавливали и возвращали на место дислокации. Но я все таки добрался до Ташкента и даже купил в магазине магнитофонную приставку. Потом я добрался до аэропорта купил билет и войдя в зал ожидания, упал на лавку и уснул. Тут же был разбужен милиционером. Все, решил я — попался! Но, как оказалось, ему не было никакого дела до хлопковых беглецов. Он просто сказал:

— Чтобы вас не ограбили, нельзя спать.

Я благополучно дождался своего самолета и улетел домой.

ПЕРЕДВИЖКА.

       После третьего года учебы я поехал на практику в город Болотное Новосибирской области. Меня прикрепили к киномеханику на передвижку, который обслуживал семь деревень Болотнинского района. Передвижка ехала по маршруту и объезжала за неделю все прикрепленные деревни. Называлось это - кустовой метод.

Передвижка представляла собой: лошадь, телегу, узкопленочный кинопроектор «Украина», усилитель звука, звуковые колонки, экран со штативом и киномеханик. В деревнях не было электричества, и мы возили двухтактный движок с генератором. Когда мы его ручкой заводили и он начинал работать, его тарахтение было слышно на всю деревню, и все говорили: «Кино приехало». Мы получали фильмы 16 мм на больших бобинах и ехали его показывать.

Надо сказать, киномеханик хорошо устроился: эти семь деревень находились в глуши и не общались между собой. У него в каждой деревне была «зазноба» со своим домом, которая его кормила, и у которой он ночевал.

В каждой деревне был клуб — скорее клубик. Мы прибивали афишу к стене  клуба, заносили аппаратуру, устанавливали на стол кинопроектор, ставили штатив и вешали на него экран. Заводили движок, убеждались, что все готово к сеансу и отдыхали.

Начало сеанса было после вечерней дойки. Вечером я садился на крыльцо и продавал билеты. Цена была единая — 20 копеек. Публика для кино наряжалась во все лучшее. Чинно покупали билеты и входили в клуб, занимая  много лет насиженные места. Я заметил: оказалось, в клубе была «галерка» — на улице. У кого не было денег, в основном у старушек, те устраивались у окна и видели часть экрана. Мне стало жалко их, и я, с согласия киномеханика, пускал их в клуб. Они в темноте усаживались на пол перед экраном и были счастливы, как дети.

В одной из деревень я познакомился с девушкой, которая выросла там и до 15 лет ни разу не была в городе Болотное, а уж Новосибирск для нее был «космос». Узнав, что я жил в Москве, она стала смотреть на меня как на инопланетянина.

Отец часто баловал меня подарками. Вот и в Алма-Ате он купил мне велосипед с бензиновым моторчиком. Для того времени это было чудо техники, и я гонял на нем по всему городу, пока милиции не надоел треск моего моторчика. Они решили меня изловить, но я так просто не дался, и они устроили погоню. Поймав меня, отобрали велосипед и отпустили. А через некоторое время вернули его приехавшему отцу.

              Наступало время выпускных экзаменов, и надо было определяться с работой. Я отказался от распределения и написал письмо в Анадырский отдел кинофикации, предлагая себя на должность руководителя отдела. Через некоторое время получил письменный отказ. Показав отказ дирекции, я посчитал себя свободным и начал готовиться к отъезду в Москву.

Диплом я получил: специальность — технорук, технический руководитель киноустановок. Собрал свои «манатки», купил билет в Москву и уехал из так полюбившейся мне Алма-Аты. В следующий раз я прилечу сюда на открытие высокогорного катка «Медео» — в качестве телеоператора.

1960 год. МОСКВА.

А сейчас я подъезжал к Москве, не зная, где буду жить и работать. Родители переехали жить в поселок Лоза — в семидесяти километрах от Москвы. Поселок был построен в 1968 году как филиал института шарикоподшипниковой промышленности. Здесь стояли аккуратненькие домики с участками. Отца взяли на должность освобожденного секретаря парторганизации и выделили коттедж. Когда я приехал, решили, что работу по специальности я могу найти только в Москве, и опять я оказался на улице Радио.

Первым делом мне надо было определиться с работой, и я пошел старшим киномехаником в кинотеатр «Родина». Он находился около метро «Сталинская», потом переименованного в «Семеновскую».

«Родина» — двухзальный кинотеатр, в то время один из больших и лучших в Москве. Как и в большинстве кинотеатров, в фойе перед началом сеансов были небольшие концерты: играл  оркестр, пели певцы. Причем это были профессиональные исполнители, репертуар утверждался Москонцертом. Думаю, не все из современной попсы смогли бы выступать на подмостках кинотеатров: ведь исполнители пели вживую, и никаких — в ту пору еще неизвестных — фонограмм.

Фойе представляло собой зал с рядами кресел для зрителей и сценой. Поэтому поход в кинотеатр был сродни походу в театр. Здесь был и буфет, где помимо бутербродов и конфет продавалась вся алкогольная продукция, вплоть до водки и шампанского. Фойе заполнялось зрителями за полчаса, и за пять минут до начала сеанса все усаживались в кинозале.

Через полгода мне в управлении кинофикации Москвы предложили работу технического руководителя в двухзальном кинотеатре «Спорт», который находился на улице Пироговская. Киноаппаратные были на втором этаже, и между ними было большое окно, в которое был виден Новодевичий монастырь.

Однажды в апреле, днем мы увидели в сквере: у скульптуры собрался народ, все были возбуждены, махали руками, а у некоторых в руках были чьи-то портреты. Я высунулся из окна и крикнул: “Что случилось?” И услышал:

— Да что вы, разве не знаете? Гагарин полетел в космос!
А уже когда я ехал домой вся Москва говорила Гагарин приземлился и жив, здоров!

Академия БТВ (бронетанковых войск) имени Сталина.

Однажды, читая «Вечернюю Москву», я увидел объявление: в кинофотолабораторию Академии БТВ (бронетанковых войск) имени Сталина требуется техник. Это было рядом с Лефортовским парком и улицей Радио, где я жил.
Я пришел по адресу. В кабинете меня встретил начальник лаборатории — подполковник Ращупкин. Мы поговорили, и меня приняли на должность старшего техника с окладом 90 рублей.

В мои обязанности входило: снимать кино, проявлять пленку, печатать позитив, записывать диктора, сводить звук, монтировать пленку, сводить изображение и звук, печатать и снова проявлять. Одним словом Человек-оркестр.

Самое удивительное заключалось в том, что это была не просто кинофотолаборатория, а самая настоящая студия с проявочной машиной 35 мм, аппаратурой для печати на 35 мм пленке, студийными магнитофонами, монтажными столами и даже мавиолой и студией, оборудованной для озвучки. Готовые фильмы показывали слушателям академии.
И здесь мне очень помогли знания ,которые я получил в кинотехникуме. Вот про кого можно было сказать : " един в трех лицах”- так это про меня. Назовите мне человека, который 1 - снимал, 2 - проявлял, 3 - печатал позитив и опять проявлял, 4 - монтировал, 5 - озвучивал, 6 - печатал рабочую копию со звуковой дорожкой, 7 - заряжал фильм в проектор и показывал слушателям академии.

В основном это были съемки учений, которые проводились на курсах «Выстрел» под Солнечногорском. Снимал я камерой КС-50 — точной копией военной американской камеры «Аймо». Это была турельная механическая камера с тремя объективами.
В темноте на 30-метровую катушку наматывалась пленка, затем я укладывал ее в отдельные коробки. Во время съемки в специальном рукаве я заряжал в камеру новую катушку.

Что удивительно — такая небольшая лаборатория была оснащена практически всей аппаратурой для создания фильмов, и я освоил все самостоятельно.

Самым муторным была проявка. Я составлял десятки литров проявителя и закрепителя, заливал их в баки. При этом требовалось строго выдерживать температурный режим и скорость проявки: малейшее нарушение технологии — и весь снятый материал летел в корзину.

В машине был заряжен ракорд длиной около 70 метров, за который в темноте цеплялась снятая пленка. При включении машины ракорд тянул негатив в проявочный бак, так что каждый кадр должен был проходить строго отмеренное время — секунда в секунду. Затем шла промывка, бак с закрепителем, снова промывка, потом сушильный шкаф, и из машины появлялся, наматываясь, готовый, еще горячий негатив с изображением.

И ты сидишь и молишь Бога, чтобы в машине не было «салата» — это когда нарушается шаг перфорации пленки. Если раздавался сигнал, значит, в темноте надо было открывать машину и пытаться устранить причину.

Но самое страшное — когда вырубалось электричество. Тогда ты бессильно стоишь и знаешь: весь твой труд пропал даром. К счастью, это происходило очень редко.

Дальше я брал негатив, заряжал его в печатную машину и по плотности устанавливал свет — сколько света должен получить каждый кадр. Зная чувствительность позитивной пленки, я перфоратором пробивал отверстие нужного диаметра: плотный негатив — большое отверстие, светлый кадр — малого диаметра. При этом на негативе пробивалась одна перфорация.

После настройки начиналась печать — в комнате с красным светом. Заряжались негатив и позитив, перфолента, и все это запускалось одновременно. Когда мимо датчика проходило вырезанное отверстие, менялась плотность света — так происходила печать каждого кадра.

Затем — проявка позитива, который разрезался на планы и монтировался на монтажном столе.

Для озвучки я приглашал диктора. Один из фильмов у нас озвучивал диктор Всесоюзного радио (фамилию, к сожалению, забыл). Я сажал его в специально оборудованную комнату, которую сделал сам.

Потом было еще много операций, которые я освоил, прежде чем сделать полноценный документальный фильм. Оставалось только подобрать музыку — и тут я проявил себя, выражаясь словами героя фильма «Кавказская пленница»: «Ап... аполитично рассуждаешь, клянусь, честное слово! Не понимаешь политической ситуации”.

В то время мне очень нравился Элвис Пресли, особенно мелодии в стиле рок-н-ролл. Ее-то я и взял для озвучки, запустил проектор — и мои танки пошли в атаку: «да-да-даа, да-да…». Это было невероятно эффектно.
Одного я не учел: тогда только-только закончился Карибский кризис, и американское не приветствовалось. Но, поскольку я делал кино самостоятельно, так оно и получилось — с Элвисом.
   

И здесь я хочу рассказать, как мы могли слушать “вражеское радиовещание” Обычно оно было на коротких волнах. В 50х годах выпускалось несколько различных марок приемников и радиол -  приемник вместе с проигрывателем. Пластинки в основном советских исполнителей или, если повезет купить: чешские, польские или ГДР. Но их можно было купить только в Москве, Ленинграде. Был и еще один способ приобрести западную музыку: купить копии, сделанные “на костях”, то есть изготовленные на рентгеновских снимках.
             Оригиналом называли пласты, привезенные из за границы. Но они стоили половину зарплаты. У нас был оператор Сережа Семенов, помешанный на Элвисе. Он готов был отдать любые деньги за пласт с его исполнением.
               
Но это все в больших городах, остальная страна наша от Москвы до самых до окраин, слушала "вражеские" голоса. Политикой я не интересовался, но старался “поймать” их музыку. Требовалось большое умение, чтобы в приемнике выловить нужную тебе программу. Иногда был сплошной шум глушилок, но вдруг, когда заканчивались новости и начиналась музыка, шум пропадал и можно было записать на магнитофон: Джаз, Чабби Чекер, Чак Берри, Элвис Пресли и др. Когда я жил в Алма-Ате - выносил приемник на балкон и включал на всю громкость. Мне казалось, что мою любовь к западной музыке разделяют все обитатели двора.

     С "вражескими голосами" боролись по разному. Помню как на Сахалине пришел в казарму и увидел на столе около дневального стоит приемник "Москва" и на его красивой передней панели - огромная пластилиновая печать. Фокус был в том, что и на переключателе диапазонов тоже был пластилин с печатью. И панель и переключатель соединялись шнурком и нельзя было крутить ручку диапазона, можно было слушать только длинные волны.
               

Но, вернусь к рассказу о моем первом фильме. Напомню он был о танковых учениях.  Проявка пленок, монтаж, озвучка. Хронометраж — 10 минут. Я показал его начальнику, подполковнику Ращупкину. Ему понравилось, он только спросил:

— А что за музыка?

Элвис звучал лишь в моменты, когда танки разворачивались и «свиньей» шли в атаку, в остальном были марши. Я так и ответил:

— Классика и марши.
— Ну тогда хорошо!

Показ проходил в большом клубе академии. Собрались все слушатели, включая иностранцев — афганцев, пакистанцев, немцев, поляков, чехов. Одним словом, весь Варшавский договор.

Я сидел в аппаратной и ждал сигнала. И вот, наконец-то на большом экране началось мое первое большое кино. Когда все закончилось, я спустился в зал узнать реакцию. По лицам слушателей и начальства понял: фильм понравился. Стал спрашивать ребят, с которыми был знаком по лагерю на съемках. Все в один голос сказали: больше всего им понравилось когда они видели себя на экране, но и, конечно, Элвис Пресли!

Все действительно прошло отлично. Самое главное — начальство Академии увидело себя в кино красивыми и подтянутыми. А это - главное. А Элвис? Он им тоже понравился — никто даже не чухнулся.

Работать в Академии было интересно. Кроме фильмов была фотолаборатория, которая в основном печатала фото с негативов, которые приносили слушатели академии. Особенно много снимали афганские слушатели: их негативы вызывали интерес работников фотолаборатории. Афганцы не стеснялись отдавать в печать даже «порнуху».

Иногда попадались негативы с кадрами чертежей танков. Тогда лаборанты обращались в 1-й отдел за разрешением или отказом в печати — вплоть до аннулирования пленки.

КБ ТУПОЛЕВА.

    А в это время недалеко от Академии, ну просто рукой подать, через «Плыла, качаясь, лодочка по Яузе-реке…», . В мою молодость там располагалась фирма Туполева и занимала целый квартал — это сейчас от фирмы остался фиг с маслом. Тогда ТУ-104,ТУ - 134, ТУ-114, военные ТУ-95, который до сих пор бороздит воздушный океан.
           Туполев пользовался огромным авторитетом, и на очередном юбилее член Политбюро Компартии СССР Козлов подарил Андрею Николаевичу швейцарскую 16-миллиметровую камеру bolex H16. Встал вопрос: что с ней делать? Никто не умеет снимать, подарок от самого Козлова. Туполев вызывает секретаря:
— Найдите человека, который умеет снимать!

И тотчас же во все отделы и бригады побежали гонцы — найти такого человека. И обнаружили в бригаде художников Чуприкова, который умел снимать, но только фото. Ему была выдана кинокамера и карт-бланш — организовать кинофотолабораторию. Сказано — сделали, и организовали при бригаде художников, начальником которой был Кондорский, его называли «карандаш Туполева»: он всегда был рядом во всех поездках  с Андреем Николаевичем и воплощал в рисунки все идеи Туполева.
    Моя жена Лида, к тому времени я уже успел жениться, работала в отделе “К” возглавляемом сыном Туполева Алексеем Андреевичем. Она узнала об организации лаборатории и предложила Чуприкову мою кандидатуру. Мы с ним встретились, я рассказал о том, чем занимаюсь, и он вцепился в меня мертвой хваткой. Я подал заявление, а так как Туполевская фирма — организация секретная, прошло два месяца, прежде чем меня приняли на работу.

Со временем мы стали обрастать аппаратурой. Я стал снимать испытания самолетов в воздухе и на стендах. Для этого брали на прокат в академии БТВ, на моей прежней работе скоростную камеру, чтобы видеть разрушение крыла или фюзеляжа самолета.

Бригада художников. Кондорский.

Я уже упоминал эту фамилию раньше. Кондорский, или, как его называли, «карандаш Туполева», был начальником бригады художников. Когда Туполеву надо было свои мысли изобразить на бумаге, он вызывал Кондорского, и тот сразу делал эскизы. Он сопровождал Андрея Николаевича во всех довоенных поездках в Америку и Германии и не расставался с ним, когда Туполев с конструкторами работали в «шарашке».

В кабинете у Кондорского, как у любого художника, был сущий «бардак»: сотни листов ватмана, коробки из-под красок, плёнки и, что меня особенно привлекло, — разного размера пакеты с фотобумагой. Однажды он вызвал меня к себе и попросил забрать всё, что относится к фотографии. Мне пришлось сделать пару ходок, чтобы все перенести к себе.

Теперь представьте, что вы пришли в магазин и купили пленку, фотобумагу и химикаты — срок годности обычно не больше двух лет. Но когда я увидел, что в основном все, что я притащил, было из довоенной Америки или трофейной Германии…
Я взял, открыл довоенный «Кодак», положил лист фотобумаги в проявитель — проявленный лист оказался белым, практически без вуали.
А времени прошло лет двадцать пять. Вот такой он, «Кодак»! Стал печатать фотографии 30 на 40  и увидел чуть заметную вуаль.

Туполев смотрит кино.

Андрей Николаевич Туполев был нездоров и в свой кабинет, окна которого выходили на Яузу, не приезжал. В это время из Америки на имя Туполева фирма получила посылку. Открыли — там было три коробки с 35-мм цветным фильмом. Отдали его мне - на проверку.

Я зарядил первую часть — скукота несусветная: сплошные графики, чертежи. Вторая часть — такая же тягомотина, и только в третьей части были какие-то самолёты в воздухе. Мой начальник позвонил Туполеву, сказал про фильм, предложив приехать к нему домой и его показать. Получив приглашение, мы взяли фильм, проектор и поехали.

Дома нас встретили и провели к Андрею Николаевичу. Я обратил внимание, как он сидел: одна нога была подогнута под себя, другая опущена на пол. Я поставил проектор на стол, подсоединил к сети, усилителю и динамикам. Фильм был озвучен на английском языке. Повесили экран, занавесили окна, выключили свет, и я включил мотор — проектор затарахтел, в темноте появились начальные титры на английском, потом пошло-поехало: графики, графики, диктор что-то говорит — одним словом, бой в Крыму, все в дыму, ничего не понятно.

Прокралась мысль: сейчас Андрей Николаевич остановит всю эту абракадабру и выгонит нас. Поэтому, чтобы сократить пытку, я шепотом предложил Чуприкову: когда кончится первая часть, зарядить сразу третью. Он согласился.  Я так и сделал.
Я взял третью часть, зарядил, и опять на экране пошли графики.
Туполев всю дорогу молчал. Наконец кино закончилось, и опять наступила тишина. И вдруг он говорит:
— А где середина?

Чуприков нашелся и спрашивает меня:
— Да, а где середина?

На что я промямлил:
— Андрей Николаевич, я думал, вам неинтересно…

Туполев засмеялся, а потом сказал:
— А теперь покажи сначала и с серединой!

Мне повезло, что работая на Туполева я был свидетелем создания многих проектов. Самолет ТУ-134 был в стадии испытаний. Я часто летал и снимал опытный образец 134-й с параллельного курса на самолете ТУ-124.
Перед взлетом весь фюзеляж и крылья самолета 134-й обклеивался тысячью ниточек, глядя на них в полете инженеры наблюдали как воздушный поток обтекает самолет. Я сидел около иллюминатора и снимал испытуемую модель. 
          Потом пленку 35мм проявляли, печатали  позитив и я отдавал его инженерам. В дополнение ко всему, моя съемка  помогала определить, как ведет себя воздушный поток. И инженеры по многу раз смотрели снятые мной кадры.
Снимал я камерой КС-50 . Камера была механическая, заводилась пружиной  и заряжалась 35мм пленкой на катушке 30м-  Это - всего три минуты съемки, обычно я снимал 3-4 катушки. Летно-испытательная база находилась в городе Жуковский. На съемку я ездил на электричке от станции Новая.
Все пленки, которые я снимал, после работы я должен был сдавать в 1й отдел. А возвращался я с базы вечером, поэтому ехал домой, а утром сдавал пленку. В тот день я вышел из электрички и около станции увидел горы арбузов, я положил на стол продавца коробки с пленкой, выбрал арбуз, расплатился, сел в трамвай и поехал домой. До дома было несколько остановок. И только приехав я понял, что моя секретная пленка могла достаться "врагу".   Со всех ног рванул на станцию и,  подбегая к арбузам, увидел мои пленки - до них никому не было дела.

На территории фирмы находилось здание ЛИК (летно-испытательная лаборатория). Там я снимал цейтраферной камерой. Это камера снимала с частотой до нескольких тысяч кадров, что позволяло в замедленном воспроизведении видеть как разрушается фюзеляж, или крыло.
Несмотря на то, что я ушел из кинофотолаборатории Академии БТВ, дружба с ними у меня продолжалась, и я часто заимствовал у них съемочную технику. Цейтрайферная камера, которой я снимал испытания работала по принципу вращающегося зеркала на которое через объектив попадало изображение и экспонировало 16мм пленку намотанную на неподвижный барабан. Скорость съемки 240 кадров в секунду, Она позволяла видеть момент разрушения фюзеляжа, крыла, стойки шасси.

  Сейчас, за давностью лет, я могу  рассказать как я с группой инженеров полетел в Феодосию чтобы снимать приводнения капсулы.
Вкратце объясню: отдел младшего Туполева создал беспилотный разведчик, который стартовал как ракета, набирал высоту, уходил на сопредельную территорию, фотографировал и возвращался, чтобы приводниться вместе с фотокамерой в наших водах.
Снимали в три этапа. Первый - сброс болванки с плавучего крана, затем с высоты 300 метров с самолета и - буксировка по воде.  Моя задача была снять приводнение и буксировку. Пришлось сидеть почти месяц и ждать подходящую погоду.   
          Основная группа улетела раньше, а я только через неделю прилетел в Симферополь и приехал в Гурзуф, где “знатные испытатели ждали у моря погоды”. Когда я вышел из автобуса, меня с нетерпением ждали обросшие несчастные лица. Дело в том, что по-приезде в Гурзуф, где на каждом метре стояли бочки с вином, они пропили все свои деньги и ждали меня, как манну небесную. Их первыми их словами были:  “Деньги привез?”

Пока мы ждали в Гурзуфе погоду, целыми днями раскатывали на катере по морю. Меня приобщили к водным лыжам - я научился выходить на лыжах из воды. А катер принадлежал санаторию, куда наведывался на отдых Юрий Гагарин и этот же катер таскал его на лыжах. Злые языки рассказывали, как Гагарин получил  шрам над бровью и даже намекали на его донжуанские подвиги.

А потом погода наладилась, и мы поехали в Феодосию. Там в это время снимали какое-то художественное кино. Я успел сходить в музей Айвазовского, и, мне до сих пор не понятно как он написал свои шесть тысячь картин, сидя в мастерской с окном выходящим не на море?

             Я привез с собой кинокамеру КОНВАС, названную в честь изобретателей Константинова и Васильева, которые вдохновились немецкой камерой ARRIFLEX- 35. Все бы ничего, но иногда  она салатила, это значит, что в кассете собирается гармошка пленки и камера встает, и надо успеть быстро заменить кассету. На это уходило секунд 10, если кассета была под рукой или вы снимаете с ассистентом.  В основном все Советские операторы снимали или на Шостку или на Свему, а так как Советское значит-отличное, то эти пленки на микроны изменяли шаг перфорации, а когда шаг перфорации менялся, перфорация не попадала на зуб барабана в кассете и образовывался салат.
            
          Вся процедура съемки проста, как божий день. Мы на катере выходим в море. С аэродрома взлетает самолет,и,когда мы с ним встречаемся, по нашей команде самолет сбрасывает болванку, а я снимаю ее падение в воду.
Я двадцать раз проверил кассету прокручивая пленку рукой все было “ОК”, и когда самолет пролетал над нами дали команду. Я включил камеру, она привычно зажужжала и вдруг встала. Болванка летела к воде.  Я выхватил из камеры кассету, бросил на палубу, рукой дотянулся до кофра и с размаху вставил кассету и, не прокручивая нажал мотор, за это время болванка упала в воду и когда она  “вынырнула” я уже снимал. Потом ее прицепили к другому катеру и стали буксировать на базу, все это время я снимал, как бы извиняясь за все.
       По приезде в Москву я собрал кассеты и поехал сдавать пленку в проявку на Мосфильм. Руководители проекта ждали с нетерпением просмотра, а я всячески оттягивал этот день. Пленку проявили и напечатали позитив.
Получив пленку, я приехал и стал монтировать. Повезло, что я попал в диафрагму и смотрелось все здорово, я снимал “в цвете”.  Назначили день просмотра  и я обреченно включил проектор. Стали смотреть, а потом один умник возьми да спроси меня: “А где само приводнение?”  И только я хотел открыть рот и прочитать лекцию, чем отличается Шостка от Кодака или Акфы, руководитель произнес, видимо ему не понравился выскочка, который “полез вперед батьки в пекло” так вот он и говорит: “А мне не обязательно, как она плюхается, для меня главное - как она ведет себя при буксировке, а это хорошо видно, спасибо - хорошо поработали”.

В конструкторское бюро А.Н.Туполева часто приезжали гости, в основном это были люди, имеющие отношение к авиации. Однажды я снимал совещание где присутствовали практически все известные авиаконструкторы: Туполев, Ильюшин, Антонов, Яковлев, Мясищев. Помню обсуждали: как сделать так, чтобы централизованно изготавливать узлы для самолетов, а не изобретать это отдельно в каждом К.Б
       Как-то меня вызвали снимать в кабинет Андрей Николаевича. Когда я вошел увидел сидящих за столом Королева и Туполева. Снимал я не долго -  не хотелось мешать разговору шумом работающей камеры. А поговорить и вспомнить этим двум великим конструкторам было о чем. В здании где они сидели и беседовали, с 1938 г по 1941 год находилась “шарашка” в которой они работали в условиях  заключения.

        В это время молодой Алексей Андреевич и его К-9 начали разрабатывать Сверхзвуковой ТУ-144. 
Помню в столярном цеху стоял самолет 21 века но воплощенный в дереве. И вот что интересно: в это время и французы разрабатывали самолет такого же класса - "Конкорд" и между создателями были постоянные контакты. Я снимал, когда на фирме появилась группа французов, которых водили по территории, несмотря на то что проход на фирму был строгий.
      
    Я уже говорил, что Кинофотолаборатория родилась из недр Отдела художников К.Б. Рядом с нашей лабораторией была комната, в которой работал художник Владимир Сергеевич Меньшов. Кроме своей основной работы он увлекался фотографией, а так как мы дружили, я многое у него взял. Он учил меня перспективе, композиции.. Мой начальник - Юрий Чуприков тоже был хорошим фотографом, и мне очень повезло с учителями.

Как у любого творческого человека, у Меньшова всегда на огромном столе был творческий беспорядок, и не дай бог, если кто-то посмеет вторгнуться в этот «бардак»! К Меньшову был вхож любивший фотографировать начальник Первого отдела -  Панюшкин. Он постоянно пытался навести порядок. И вот однажды, когда Меньшов болел, вскрыл его мастерскую, навел порядок — и потерял дружбу на год.
             
          Кстати, вот история связанная с секретным отделом, рассказал ее нам сам начальник первого отдела.
Один из работников К.Б. (назовем его Юра) поспорил с начальником охраны, что вынесет 3х метровую трубу с территории фирмы без всяких пропусков и документов. Внутри территории длинная улица, которая упирается в ворота с охранником. Юра вынес трубу, положил на дорогу и мелом сделал на асфальте метку, потом положил трубу к метке и опять сделал пометку — было полное впечатление, что он измеряет дорогу. Охранник с интересом смотрел за манипуляциями Юры и, когда труба уперлась в ворота, Юра со словами: «Не видишь, я замеряю», попросил того открыть ворота. Ну как здесь не помочь — и охранник открыл ворота, и замер дороги продолжился. Охранник закрыл ворота, чтоб ни одна муха не залетела на фирму, а Юра вошел в телефонную будку, позвонил начальнику охраны и попросил, чтобы тот подошел к воротам — номер 5, но только с улицы.

       
Хорошие были времена. У нас была уйма друзей. Каждый день часов в 12 был первый обед. К нам заходили выпить по 10 грамм перед обедом. В то время это не возбранялось. Однажды я неважно себя почувствовал и пошел в медпункт. Меня принял врач — типичный старенький еврей в пенсне. Он измерил мне давление и изрек:
— Батенька, так у вас давление! Но ничего страшного — выпейте таблетку и на работу.
 Но от таблетки мне лучше не стало, и я вечером решил сходить в платную поликлинику, она находилась рядом с метро Бауманская. Посещение врача стоило 1 рубль. Войдя в кабинет, я ох...л — в кабинете принимал тот же врач который принимал меня на фирме. Он, конечно, меня не узнал. Померил давление и изрек:
— Батенька, так у вас гипертония! В постельку, батенька, в постельку.
– А как же работа? — спросил я.
— В койку, в койку, — сказал он, выпроваживая меня из кабинета.

            Дед Морозов.

На любом предприятии, родители на Новый год организуют для своих детей Деда Мороза. Вот и в КБ Туполева был штатный Дед Мороз — Слава Морозов. А при нем —  снегурочка и фотограф (то есть - я).
Слава был прям идеальный кандидат: фамилия подходящая, комплекция, и выглядел: ну прямо настоящий Дед Мороз.

Детей было много, поэтому начинали ездить чуть ли не с утра.

Поздравляем. Все родители на работе, дома дети — в основном с бабушками.
Мы ездим по адресам: дети поют Деду Морозу песни, рассказывают стихи, получают подарки — и мы едем дальше. Бабушки угощают нас чаем, пирогами… в общем теплый прием, все как положено.
На следующий день в КБ — переполох: Дед Мороз недоволен, как его встречали. Многие родители стали звонить домой, а другие решили встречать Деда Мороза лично: отпрашивались и ехали домой.
И снова: Дед Мороз слушает песни, стихи. Детям вручаются подарки.
А потом родители, обращаясь к своему чаду, торжественно выдают команду дня:
— Приглашай Деда Мороза к столу!
И мы садимся угощаться.
Потом едем в следующий дом. Родители старались встретить нас так, чтобы Слава потом рассказывал, где его встретили лучше. Уже через какое-то время все поздравление сводилось к минимуму:
Дед Мороз вручал подарок, и если ребенок выражал желание спеть песню или рассказать стишок, Слава говорил:
— Меня уже ждут олени. Им еще других ребят поздравлять.
Потом сажал ребенка на колени и спрашивал;
— А чем ты угостишь Деда Мороза?
И мы направлялись на кухню.
 
Слава был крупный и крепкий — поэтому водка его особо не брала.
Я фотографировал, развлекал детей как мог, дополняя Деда Мороза.
В какой-то момент я уже был не фотографом, а моральной поддержкой.
Выручала и Снегурочка, иногда сглаживаля острые углы.
К вечеру даже Слава уже прилично наклюкался, и все поздравление окончательно превратилось в:
— Ну что… а чем ты меня угостишь?
Детям такое поведение Деда Мороза объясняли классикой жанра:
— Дедушка приехал издалека… устал…
Потом доставали из мешка подарок и добавляли:
— Этот подарок он просил тебе передать.
Мы сидели на кухне, двери были закрыты.
Понурый Дед Мороз, приклеив бороду к косяку двери, пытался уснуть, но родители были начеку и старались нас аккуратно выпроводить.Оставшихся детей поздравляли уже на автопилоте.

После одного такого поздравительного дня я добрался домой и вырубился.
Рано утром я внезапно проснулся с мыслью:
Где мой кофр с фотоаппаратом и вспышкой?! Дома его нигде не было.
И тут перед глазами всплыла картинка, будто я иду от метро… и, раскрутив ремень с кофром, куда-то его зашвырнул. Мне стало совсем плохо и стыдно: “Как я теперь людям в глаза смотреть буду?!”

Собрался, поехал на работу — а там первый вопрос:
— Когда будешь печатать фотографии?
И тут Слава подлил масла в огонь:
— Ну ты вчера и накушался… фотоаппарат-то не потерял?
И вот тут мне стало совсем плохо. Я признался, что потерял сумку с аппаратурой.

Меня начали стыдить: мол, не оправдал доверие коллектива, как теперь объяснять, что дети остались без фото на память.
Снегурочка не выдержала и достала из стола мой кофр — целый и невредимый. Оказывается, она была самая трезвая и забрала кофр к себе домой.
Я ее поцеловал  и побежал проявлять пленку. Фотографии получились очень хорошие.
Недаром говорят: “Мастерство не пропьешь”.

     ФУТБОЛ в КБ ТУПОЛЕВ.

Я всю жизнь был неравнодушен к футболу. И где бы в футбол не играли — я всегда был там. На Туполевской фирме была команда «Сокол». Играла она на первенстве Бауманского района и Кубок Москвы. Ребята, игравшие в футбол были полупрофессионалы, потому что в основном не работали, а тренировались и играли.
       Для них держали большую комнату, там стояли токарные станки, на которых они обтачивали болты для женских шпилек.  В то время у девушек были модны шпильки, которые быстро изнашивались, и токаря - футболисты освоили их ремонт. Они брали обыкновенный болт, обтачивали его под размер каблука и забивали внутрь. Простенько и со вкусом, девчонки платили по тарифу обычной обувной мастерской. От заказов было не отбиться.

Я ездил с командой на сборы и игры.

И вот команде предстояло играть с футболистами завода «Серп и Молот». В то время Эдуард Стрельцов вышел из тюрьмы, и ему разрешили играть за команду «Серпа». Тренер нашего «Сокола» думал: как им нейтрализовать самого Стрельцова? Обычно тот играючи забивал 2–3 гола.
В команде был защитник Фольварков - здоровый парень — вот ему и предстояло закрыть «Стрельца»…В результате "Сокол" все-таки проиграл, а Фольварков всю жизнь рассказывал как он "держал Стрельца."

Несколько лет спустя, я уже работая оператором, приехал с группой снимать в Куйбышеве подводки к празднику 7 ноября. Поселились в гостинице вместе с игроками «Торпедо», которые приехали играть на первенство Союза с «Крыльями Советов». Наша съемочная группа пошла на футбол — посмотреть на Стрельцова. Он не утруждал себя беготней по полю и игрой в защите. Но когда мяч попадал к нему, он проходил к воротам «крылышек» как нож в масло, и лишь хорошая игра вратаря уберегла команду от разгрома.

Мы уже были в гостинице, когда подъехал торпедовский автобус. Игроки выходили и поднимались в свои номера. Стрельцов остановился у буфетной стойки, которая находилась на лестничной площадке между этажами. Буфетчица налила ему стакан водки. Он махом выпил, не закусывая, и пошел вверх по лестнице — в свой номер.


  Москвичи любили ходить в походы: все ждали выходные, встречались на вокзале, садились в электрички и ехали в Подмосковье — на водохранилища, реки и озера. Ограничений ходить по Подмосковью не было. Гуляйте, ставьте палатки и отдыхайте.
Мы предпочитали останавливаться на ночевки в деревнях. Вечером ужинали, не без алкоголя, и пели туристические песни: «Последний троллейбус по улице мчит…»  “.А где мой дедочек сизый голубочек?”.  Эти песни я помню до сих пор.
Походы создавали атмосферу дружбы. Это вам не сидение вечерами у телевизора. Часто бывало: человек без коллектива приходит на вокзал, видит — стоят туристы, подходит и спрашивает: «Ребята, можно я с вами?» — и никогда не получал отказ. А сколько семей возникло в походах!


Я вспоминаю рассказ Нины Ереминой — телевизионного комментатора, в прошлом ЗМС по баскетболу, чемпионки мира и Европы. Нина приехала играть в Америку и вечером, на приеме, ее пригласили на следующий день на прогулку на яхте. Утром за ней заехала машина и привезла в яхт-клуб. Когда яхта отошла от пирса, Нина поинтересовалась у хозяина яхты:
Что за люди на палубе?
Это Джон, это Шелдон, это Майк. А этого я не знаю.
Оказалось, на палубе были люди, которые просто пришли в яхт-клуб и решили покататься на этой яхте. И в этом не было ничего удивительного.


          Осенью 1963 года, еще работая в КБ Туполева, я прошел собеседование и был принят на курсы фотожурналистов при «Центральном доме журналиста» на Никитском бульваре. Нам преподавали известные мастера, давали задания, а потом каждый наш снимок обсуждался курсом.
Главной достопримечательностью Домжура был его ресторан. Я был далек от этой темы, но знал, что там особенно ценилось «мясо по-суворовски». Как-то во время перерыва захотелось пить, и я зашел в буфет ресторана. Взял меню, увидел цены, но отступать было поздно. Спрашивать людей неудобно, и я заказал «Огни Москвы», думая, что это коктейль, а получил что-то смешанное с водкой.
Этот ресторан был излюбленным местом бомонда и культовой точкой московской интеллигенции. Позднее там часто можно было встретить Владимира Высоцкого. Но не тогда. В то время он, как и я, только начинал свою карьеру.

    Всего через несколько лет, у каждого на магнитофонах были записи его песен. Публичных больших концертов у Высоцкого не было, зато он пел на корпоративах и в "почтовых ящиках".               
    В январе 1980 года мой приятель  Гриша Халфин сказал мне, что будет снимать    Высоцкого. До этого его никогда не снимали на телевидении с его песнями. Я, конечно, с радостью согласился. Съемка должна была быть в 7-й студии
       В этой студии снимали «Кинопанораму» с Эльдаром Рязановым  и, когда я пришел, то увидел, что декорации «Кинопанорамы» на месте.
— Да, — сказал Гриша, — будем снимать в этой декорации. Я взял стул и, чтобы не светиться, сел в тени в конце студии.

Высоцкий пришел в сопровождении помощника режиссера. В декорациях поставили стул, рядом положили его гитару, пару раз отрепетировали вход в кадр — и Высоцкий начал петь, потом остановился, поговорил со звукорежиссером.
Эти кадры всегда можно увидеть в интернете, а я был сопричастным свидетелем.


В 1966 году моему папе, в “Вечерке”— попалось объявление: телевидение проводит набор на курсы творческих работников по специальностям: операторов, звукорежиссеров. Была опубликована дата, когда и куда надо приехать на собеседование.

             

Я продолжаю здесь публиковать мои воспоминания.



               ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТЕЛЕВИДЕНИЕ.

11 октября 1966 года я приехал на Шаболовку. Там уже был народ, желающий попасть на ТВ. На собеседование вызывали по списку. Дошла и моя очередь. Я не волновался, потому что уже практически не было кино- и фото вопросов, на которые я не мог ответить.

Подробности собеседования не помню, но всем сказали: “Через неделю в проходной Шаболовки вывесят списки абитуриентов”. Я был принят, и началась учеба, которая проходила в школе недалеко от студии.

Преподавали в основном телеоператоры, работавшие в отделе: Тюпкин читал оптику, Кефчиян — фотографию, Шматриков — телетехнику, Жабченко - фотохимию. Остальные преподаватели были приглашены из ВГИКа.
           Не буду вас мучить рассказами о возникновении телевидения в СССР — каждый может получить информацию в интернете. Свой рассказ начну с того момента, когда я первый раз прошел через проходную на Шаболовке.
В то время в отделе было десятка полтора телеоператоров. Для всех это была новая профессия. Первоначально в отдел брали всех желающих — надо было заполнить вакансии. Не было ни конкурсов, ни конкуренции, и это наложило свой отпечаток. Операторами работали люди, пришедшие из разных профессий.
Один из них — «сын полка» Степан Герасимов. Во время войны солдаты подобрали бездомного мальчика, сшили ему солдатскую форму, поставили на довольствие, и он в этой части служил до конца войны. Как он попал в отдел операторов, не знаю, но он всегда ходил с фотоаппаратом и снимал в студиях. Степа был простой, наивный, и операторы часто над ним подшучивали. Однажды, когда он сидел в комнате операторов, кто-то из шутников, увидев Степана с фотоаппаратом, сказал:
 — Степа, вот ты здесь сидишь, а в студии «А» снимают Рабиндраната Тагора.
Тот быстро побежал в студию, где была съемка, и обратился к помощнику режиссера:
 — Скажи, где сидит Рабиндранат Тагор?
Тот честно ответил:
 — А кто это?    
Смех смехом, а Степа был у нас на курсах операторов “куратором” между отделом операторов и слушателями курсов. Он очень гордился своей должностью, а мы его называли Степан Алексеевич, что придавало ему дополнительный вес.

Я, конечно, могу только догадываться, как создавался отдел телеоператоров. Думаю, основным критерием было — умеешь ли ты фотографировать. А если умеешь — тогда иди к нам работать.
И вот уже новоиспеченный телеоператор, встретив во дворе приятеля, интересовался, умеет ли тот фотографировать, и, получив ответ: «да», предлагал приехать на Шаболовку и устроиться телеоператором.
Но были и ребята, работавшие раньше ассистентами оператора и осветителями на «Мосфильме», многие впоследствии поступили во ВГИК. Некоторые из них преподавали нам разные премудрости операторского мастерства.
Так как в отделе телеоператоров собрались люди разного образования и культуры, с чьего-то легкого языка слетело: «Кто не пьет, тот закладывает». Сейчас меня могут обвинить в очернении ветеранов, создававших советское телевидение. В большинстве это были операторы, освоившие новую профессию, но были и случайно попавшие, пытавшиеся установить свои порядки. Часто распространяли нелепые слухи.
Ты мог ходить и не знать, что тебя «записали в голубые». Отвечая на телефонный звонок с просьбой позвать такого-то оператора, они могли ответить: «Не можем позвать — он умер». Помню, один из операторов бегал с кулаками, требуя сознаться, кто такое мог сказать его матери, отчего с ней мог случиться сердечный приступ.
В то же время в отделе была группа операторов, снимавших прекрасные спектакли, музыкальные шоу, ток шоу: Юра Бугна, Слава Ефимов, Юра Афанасьев, Фима Рацимор, Борис Кипарисов, Виталий Сушко, А. Шапорин, Николай Журавлев, Ефим Рацимор, Григорий Халфин, Дима Серебряков. Александр Фукс, Вадим  Василевский, Евгений Иванов. 
Были операторы, которые придумывали разные приспособления на объективы, домакетки. Это была прерогатива Гены Зубанова. На объективы он постоянно приспосабливал широкоугольные или длиннофокусные насадки.
В то время, когда весь мир уже покупал или заказывал всевозможные прибамбасы для камеры, нам приходилось делать их с помощью токарей, слесарей, вазелина.
1976 год.
Один из операторов, с которым мне пришлось поработать, был Сергей Журавлев, снимавший с режиссером Гинзбургом «Волшебные фонари».
Старшее поколение конечно, помнит эти телевизионные фильмы-мюзиклы. Каждая серия представляла собой набор остроумных пародий на шедевры мирового кинематографа: от немого кино до Фантомаса. Музыкальной основой служили зарубежные хиты, исполнявшиеся самыми знаменитыми советскими актерами и певцами. Эти фильмы стали культовым образцом советского телевизионного авангарда.
Немалая заслуга популярности “Волшебных фонарей” состояла в использовании клипового монтажа и спецэффектов. Сергей Журавлев был на этом проекте оператором-постановщиком. В дополнение ко всему, Сергей очень здорово ставил свет. Когда я заходил в студию, где он снимал, поражала фантазия с которой он это делал. Можно было увидеть необыкновенно подвешенные рамы для заполнения, обтянутые стеклотканью. Было большое количество напольных приборов.
Сергей был с непростым характером, но оператором — классным, что называется «от бога». Он был запросто вхож к главному оператору, а тот ценил его мнение — и горе тем, кто не найдет общий язык с Сергеем. Как человек Сергей был очень сложный. Из-за него я не мог долгое время получить вторую операторскую категорию.
Не знаю и не интересовался, была ли у Сергея семья, но постоянно, когда мы работали вечером, он никуда не торопился. Продлевались «тракты» (время репетиций и съемок). И домой я каждый день приезжал в час-два ночи. Начались семейные ссоры, и надо было решать: Журавлев или семья.
Однажды мы снимали в студии «Б» в Останкино оперную певицу. Время тракта все продлевалось и продлевалось, и где-то в двенадцать ночи сняли хороший дубль, но Журавлева он не устроил. Продлили тракт до часу ночи — и опять я дома под утро.
На следующий день я пришел к главному оператору и сказал, что с Сергеем больше работать не буду.
На что Журавлев мне заявил:
 — От меня никогда операторы добровольно не уходили. Обычно я их выгонял. А ты, — сказал он, — будешь об этом долго жалеть.
И в следующую тарификацию я пролетел «как фанера над Парижем».
1980 год.
Незадолго до Олимпиады Журавлева назначили главным оператором на Большую спортивную арену — где проходили открытие и закрытие Олимпиады. Меня назначили старшим по беговым видам, и здесь Журавлев показал себя.
Все операторы, работавшие внутри БСА (Большая спортивная арена), имели аккредитации и могли свободно передвигаться без ограничений. Но Журавлев заставлял их ходить на камеры строем, под усмешками всего журналистского пула. За два часа до соревнований он строил всех операторов, и мы шли на камеры.
Как истинный партиец, он следил, чтобы мы не общались с иностранцами.
Однажды к Лене Кудрявцеву, который работал на финише, подошел функционер Международной лигу операторов и через переводчика предложил  вступить в лигу, позволяющую в будущем привлекаться на трансляцию спортивных соревнований мирового уровня. Кудрявцеву дали анкеты, которые он должен был заполнить.
Когда Журавлев узнал об этом, он заявил, что нашего оператора хочет завербовать иностранная разведка.
           ЭФИРНЫЕ РЕЖИССЕРЫ.
Многие пришли в эту профессию из актеров: в театре не заладилось — пошли на телевидение. Работа эфирного режиссера отличается от работы театрального режиссера. Это -  совсем разные профессии: на телевидении это работа за пультом и руководство операторами на эфире.

Были режиссеры из блатных.               
  Помню одного из них — Андрея Богословского, сына композитора Богословского. Он был со странностями, В его обязанности  входило:  открывать программу с диктором, выдавать заставки и закрывать программу вечером. Андрей любил устраивать всякие шутки и розыгрыши. Однажды, работая на вечернем эфире, решил уйти домой гораздо раньше времени. Обычно, когда вечером заканчивалась программа, диктор читал новости, потом рассказывал о погоде на следующий день и, в заключение, читал программу на завтра — и все это происходило под руководством эфирного режиссера.
  В тот вечер сынок Никиты Богословского запустил в эфир художественный фильм. Сказал, что он дома посмотрит, как программа закончится без него, — и уехал. Больше мы на студии его не видели.
         
НИКИТА БОГОСЛОВСКИЙ.

Сам же Андрей рассказал такую историю про своего папашу - известного на всю Москву шутника. Из поездки за границу тот привез пистолет, который заряжался жидкостью, способной превращаться из цветной в прозрачную, ну и, конечно, проверил его на каком то бомонде. Он ходил и поливал дам из пистолета приводя их в предынфарктное состояние, но через пару минут жидкость испарялась и не оставалось даже пятнышка. Одним словом, шутка удавалась.
Про этот пистолет прослушал Никита  Михалков и уговорил Богословского дать ему его на какую то вечеринку. Тот отказывать не стал, но зарядил пистолет обыкновенными чернилами. Что произошло  дальше, можно только догадаться.



Когда наш курс пришел на Шаболовку, отдел телеоператоров сразу увеличился на 30 человек. Комната операторов находилась рядом со студией-«А», откуда шли прямые эфиры «Голубых огоньков». Еще она называлась "студия Киракосова" - в честь одного из первых телеоператоров.
Начальник отдела, Александр Григорьевич Аронов, сидел в одной комнате вместе со всеми. Рядом с его столом стоял большой аквариум. В комнате постоянно находились операторы: кто играл в шахматы, кто - в домино, а кто-то смотрел телевизор. Иногда в комнату заглядывали участники эфиров, которые в это время шли в студиях Шаболовки.
Как-то я привел в операторскую сына Лешу, которому в то время было шесть лет. Дима Серебряков, который был моим старшим оператором, подвел Лешу к аквариуму и, указав на большую рыбу, сказал:
       — А вот это плавает Александр Григорьевич.

 Потом мы пошли в студию и, когда вернулись, за столом уже сидел главный оператор Александр Григорьевич. Леша решил блеснуть эрудицией и, подойдя к аквариуму, произнес, указывая на большую рыбу:
       — Папа, а вон Александр Григорьевич плавает.
       В комнате все притихли, и спасло только то, что начальник часто уходил в себя и не понял происходящего.
 
У Главного оператора было два зама: Гудков Олег и Куликов Владимир. В Останкино они сидели в отдельной, рядом с операторской, комнате. И тот и другой всегда были доступны в любое время. В пятницу они уже составляли расписание работы на следующую неделю для каждого оператора. Можно было зайти к ним в комнату и посмотреть: где ты будешь работать. Это была своеобразная лотерея - мог попасть на интересную работу, а мог дежурить в дикторской студии. Поэтому ни у кого и в мыслях не было конфликтовать с Гудковым и Куликовым.
Самым страшным “наказанием” было дежурство в дикторской студии 1 января, когда в семь утра начинался эфир. Со мной такое было и я всю ночь не спал, боясь проспать.

  С Куликовым и Гудковым у меня сложились хорошие отношения. Гудков первый, кто поставил меня за камеру на живом эфире. Правда, один раз я его ослушался. Мне вдруг захотелось отрастить усы. Гудков увидел меня с редкой растительностью под носом сказал: “Что это у тебя как будто кошка н…..? Чтоб завтра сбрил”. Я брить не стал, а месяц не попадался ему на глаза. И, когда я стал, в полном смысле усатым, Гудков увидел меня и ничего не сказал.

  С Куликовым мы часто  разговаривали о земном. Однажды заспорили: где лучше отдыхать - на море или на даче? Володя стал приводить доводы в пользу дачи: лес, грибы, рыбалка. Я слушал и вдруг брякнул:  “Конечно, каждый кулик хвалит свое болото”. Хорошо что у Куликова было чувство юмора и он не засунул меня на месяц окучивать дикторские студии.

В отделе был оператор Фима Уманов, и, несмотря на то что евреи не очень афишировали свою национальность, Фима всем при знакомстве говорил:
       — Я главный еврей Советского Союза!
       Почему главный?
Так вот, однажды Фима поехал отдохнуть на юга, а по приезде его увидел Аронов и пригласил к себе в кабинет со словами:
       — Ну пойдем, расскажешь, как отдохнул.
       Фима начал рассказывать, а Аронов, делая массаж подбородка тыльной стороной ладони, был весь внимание. Фима, зная, что Аронов часто уходит в себя, продолжал:
       — Потом море замерзло, и мы надели коньки — пошли кататься.
       На что Аронов время от времени со словами «да-а-а…» качал головой.

           Но, несмотря на эти его слабости, Александр Григорьевич был хорошим начальником.
Когда появлялась новая техника, он устраивал учебу. Как у любого руководителя, у него были любимчики и «стукачи». Я ни к тем, ни к другим не относился. Я часто конфликтовал со «старожилами» отдела, и когда подходило время тарификации, иногда учитывалось не то, как ты работаешь, а как ты почитаешь «стариков».
    А старики были разные, и не любили они выскочек. После тарификации Аронов вызывал меня к себе и объяснял, почему меня "прокатили". Это- неуживчивость со старожилами отдела, но была и еще одна причина- “аморалка” - я был два раза женат.


Потом, спустя много лет, его же ставленники, которых Александо Григорьевич сам приводил в пример и всячески поощрял, собрались и накатали на него «телегу». Шабардин — в то время был его замом — вызывал всех операторов, чтобы те подписали эту кляузу. Когда очередь дошла до меня, я сразу сказал:
       — Подписывать не буду, я никогда ничего не подписываю.
       На что Шебарда (так за глаза звали зама) пригрозил мне последствиями.
Спасло то, что я ушел с телевидения снимать фильм о Горбачеве. Года через два я встретил Аронова в холле Останкино. Александр Аронович разговаривал со мной как с другом, которого он давно не видел. Жаловался, на  Шабардина который не может успокоиться и преследует его, работающего в Администрации ТТЦ  и требует увольнения. Вот Вам и “Король Лир”.


Продолжаю рассказ о том, как для меня все начиналось на телевидении. Первое время мы стали ходить в студии, смотреть эфиры. Потом нас разобрали по телевизионным бригадам. В бригадах уже было по три оператора, а мы стали четвертыми.
Я попал к ведущему бригады Диме Серебрякову и работал у него, пока он не ушел в объединение «Экран».

Операторы «Экрана» снимали 16-мм кинокамерами «Eclair» новости и, в отличии от нас, ездили за границу — в командировки. Там они работали на корреспондентских пунктах по несколько лет. То, что они снимали кинокамерами, делало их более элитарными по сравнению с нами, телеоператорами: у нас в то время не было репортажных мобильных камер, а были «мастодонты» — большие, неповоротливые камеры.

Французские 16-мм камеры «Эклер» были снабжены трансфокаторами, управляемыми ручкой-поводком наезда-отъезда — то есть изменением фокусного расстояния. Но в конце 70-х годов появляются репортажные видеокамеры: французские, американские, японские. Постепенно они совершенствовались, и когда телеоператоры стали массово снимать камерами «Betacam», оснащенными трансфокаторами с электроприводом, «Экран» тоже стал переходить на эти камеры. Некоторые операторы “Экрана” так и не смогли перейти на видеокамеры. Однажды я должен был ехать на съемку и за мной заехал ассистент с камерой, в прошлом, оператор “Экрана”.

               ТЕЛЕВИЗИОННЫЕ СПЕКТАКЛИ.

    Еще когда я учился, меня направили на программу «Театральные встречи» в Дом актера. Старшим оператором на эфире был Олег Гудков — впоследствии один из главных операторов. Когда я пришел в зал, откуда должен был быть эфир, и скромно встал в сторонке, “платочек в руках теребя”. Олег Иванович сказал: «Ну чего встал? Иди за камеру!» —  я пошел. Это был для меня исторический момент… Я первый раз встал за камеру на живом эфире. Когда у меня загоралась лампочка в видоискателе, я чуть не падал от напряжения и от сознания того, что твою камеру смотрят миллионы зрителей.
Закончив курсы, я попал в бригаду, которая снимала спектакли. Первый, который я помню, — «Солнце на стене», с Виталием Соломиным в главной роли. В спектакле была сцена где герои обедают. Перед съемкой помреж бегала в магазин закупить реквизит: колбасу, хлеб, молоко. Наши актеры на съемку приезжали вечно голодные и на репетиции съедали все под чистую и помреж опять мчалась в магазин за продуктами. Помню эту докторскую колбасу: когда ее разворачивали, запах плыл по всей студии. А эти булочки по семь копеек… И молоко — натуральное, в треугольных пакетах. Мы стояли за камерами и глотали слюну.

В то время спектакли на телевидении шли «живьем». Технология была такая: весь спектакль был разбит на сцены. Каждую сцену тщательно репетировали с камерами.
 У каждого оператора под видоискателем висела «роспись», где были написаны в последовательности планы, которые он должен был показать, когда включалась его камера. Обычно вся студия была застроена декорациями. Для каждой сцены, была своя выгородка, в которой  игрался спектакль. Работая мы перевозили камеры из одной выгородки в другую, отрабатывая свои планы по росписи.  Вначале репетировали все сцены спектакля. Потом был прогон, генеральный прогон, а уже потом — эфир. Выше я рассказывал о росписи на каждую камеру, и если одна из камер вылетала, то роспись сыпалась, и все камеры начинали работать по команде режиссера.

Операторы возили камеры на штативах. Одной рукой держали камеру за ручку, которая вращалась по своей оси и добирала фокус на объективе; другой рукой толкали тяжеленный камерный штатив и этой же рукой ручкой задавали направление движения камеры. Бытовала шутка: “Диктор читала текст, оператор с камерой на нее наехал - и она кончила”.

На камерах не было трансфокаторов. Было четыре объектива на турели, которая вращалась с помощью ручки. Обычный набор объективов с фокусным расстоянием: 35, 50, 85 и 135. Если вы отработали крупный план 135-м, а следующий план у вас общий — вы быстро крутили турель и устанавливали 35 мм.

Да, вот это была работа! Надо было включать все свое умение, чтобы работать «живьем» на спектакле. Кроме всего, надо было следить за композицией кадра. К тому же — живой эфир. Вы чуть дернули камерой или не добрали фокус — это видят все телезрители. Внимание и собранность — 100 процентов.

В студии работали кабельмейстеры — это в основном женщины. Они держали в руках кабель и следили, чтобы он не попал под колеса движущегося штатива с камерой. Во время съемки, за счет большого количества света, было жарко — и бывали случаи: женщины с кабелем в руках засыпали.

Когда открылся телецентр «Останкино», многие студии были уже цветными, с советскими камерами. Это были огромные, неповоротливые камеры с ужасным трансфокатором и кабелем толщиной с руку.
       
           Ну а пока мы работали на черно-белых камерах, и если на передающую трубку попадал яркий свет, они «пропечатывались» - то есть на видеоизображении появлялось темное пятно. Тогда надо было направить камеру на белый лист и ждать, когда она «распечатается». А на это требовалось до 10 минут.

Свет в студии — это отдельная «песня». Обычно свет ставил старший оператор с осветителем. В то время не было управляемых приборов. Они были закреплены на колосниках под потолком, это были линзовые приборы в основном 5,3 и 1 киловатт и приборы рассеянного света. На приборах были шторки, позволяющие менять размер светового потока, а сами приборы имели шарнирную головку.

       В руках у осветителя был длинный шест которым он, по команде оператора, поворачивал прибор и направлял луч на снимаемый объект. Дополнительно он мог на пульте регулировать яркость; шестом он подбивал шторки, делая шире или уже луч.
  Вот, наконец, свет на сцену поставлен и можно снимать. Но не спешите радоваться, потому что в студии появляется «журавль» с микрофоном, управляемый «другом оператора» — смазливой девочкой, которая, выполняя команды звукорежиссера, сует везде микрофон. И тогда тщательно поставленный свет надо переделывать.
От микрофона шли тени по фонам, попадали на лица актеров. И тогда начинался бой между операторами и звукорежиссером. Свет корректировался, и находили точки для микрофона.
Много лет, работая в студии, я заметил: чем больше звукорежиссер знал возможности своей звукотехники, характеристики микрофона, тем легче было снимать в студии.
В отделе звукорежиссеров была одна «дама», которая ничего не знала в этой профессии. В молодости у нее не заладилась игра на фортепиано, и родственники по блату устроили ее звукорежиссером, аргументируя, что у нее хороший слух. Ее принцип был: “Чем ближе микрофон, тем лучше звук”. Когда она появлялась в студии, было ясно — исполнителю микрофон практически в «гланды». И как здесь снимать?

Еще в аппаратной стоял “агрегат”с 16-миллиметровой камерой, которая во время эфира снимала изображение с экрана 25-дюймового кинескопа.
 
В интернете можно найти много снятых в ту пору интересных передач и спектаклей, в съемках которых я принимал участие. Запомнился «Доктор философии» с Этушем, Муравьевой, Ахеджаковой, Дыховичным.
Этуш был профессор и преподавал в Щукинском училище. Однажды я рассказал ему о своем племяннике, который, по моему мнению, подавал надежды, разыгрывая спектакли для близких. На что Этуш сказал: «Приводи — посмотрим».
К сожалению, не получилось поехать: племянник жил под Москвой, и мы не могли состыковаться — а жаль. В результате страна потеряла прекрасного артиста, но из него получился известный шеф-повар...         

Запомнилась работа с режиссером Виктюком. Я снимал сцены из его спектакля. Съемка закончилась. Виктюк сел смотреть отснятый мной материал. Когда просмотр закончился, Виктюк, обращаясь ко мне, сказал: «А вы - хороший оператор». Такое не забывается. 
       
Год  1971. ДЖИГАРХАНЯН. ДОРОНИНА.

Мы снимали спектакль по роману Александра Дюма “ 20 лет спустя”. Роль д’Артаньяна играл Армен Борисович Джигарханян, роль королевы Анны Австрийской - Татьяна Доронина.
Но вначале о королеве -  Дорониной, она постоянно устраивала скандалы  в гримерке, в костюмерных и на съемочной площадке.


За моими плечами было много снятых телевизионных спектаклей  которые ставили режиссеры  Ю.Любимов, А.ЭФрос, А.Прошкин, К.Худяков и другие. Где играли актеры: Виталий Соломин, Валентин Гафт, Владимир Этуш, Лия Ахеджакова, Иван Дыховичный, Армен Джигарханян, Владимир Зельдин, Руфина Нифонтова, Георгий Бурков, Алексей  Грибов и много других. Никто из них не позволял себе ничего подобного.

Был у нас молодой оператор Роберт Кинтан - симпатичный испанец. Его дедушка и бабушка приехали в Союз еще до войны, из Испании. В то время ему было лет 19 и он у нас был оператор запаса, поэтому часто сидел в студии во время съемки. И вот мы заметили: когда Роберт был в студии, Доронина была, как шелковая. Но когда Роберта не было, она превращалась в мегеру.
   
Армен Джигарханян был всегда улыбчив - одним словом, располагающий к себе человек. Я познакомился с ним ближе, иногда он давал мне контрамарки и я ходил на спектакли в театр им. Маяковского. Но, жестока профессия оператора: съемки идут чередой, появляются новые герои, новые люди. Да и мне самому было неудобно докучать Армен Борисовичу. Наши добрые отношения не продолжились.
            
Прошло 36 лет. На одной из съемок в Останкино я увидел Джигарханяна, который был в студии гостем. Меня подмывало подойти, поздороваться, но подумал: “Как я буду объяснять события давно минувших дней”. И все-таки я решился: подошел и начал неуверенно:
— Армен Борисович, вы меня, конечно, не помните...
Но он вдруг прервал меня и с улыбкой ответил:
— Как же, Борис, не помню? Конечно, помню!
Для меня это было настоящим шоком.

  Потом я встретил Джигарханяна  в Кремле.
 Инаугурация Медведева окончилась и я, посмотрел на количество людей в Андреевском зале. Выход из зала напоминал бутылочное горлышко. Все шли чинно и медленно уступая дорогу спешащим. По пути ко мне присоединился мой вечный коллега и друг Фима Рацимор. Мы вышли из зала и медленно спускались по лестнице. Впереди я увидел идущих Марка Захарова и Джигарханяна. Они спускались и о чем-то разговаривали. Перед выходом на улицу большинство шло направо в туалет. Вижу и Захарову “приспичило”. Джигарханян остановился его подождать. И вдруг он поворачивается ко мне и говорит:
— Борис, ты чего не здороваешься?

Для меня это было неожиданно: я не знал что сказать. А, самое главное - не понял: когда я не поздоровался?  Я что-то промямлил, в это время подошел Захаров и они пошли на улицу.
 
                ШУКШИНА.

Вот уже много лет мы, с женой проводим лето на берегу Черного моря, в небольшом городке Поморие, что в Болгарии. Летом туда приезжает большое количество отдыхающих из разных стран, в том числе и наших соотечественников.
    Я давний поклонник творчества Василия Макаровича Шукшина. Прочитал все его рассказы, смотрел фильмы, где главные женские роли исполняла его жена Лидия Федосеева-Шукшина.
         Узнав, что она приезжает отдыхать в Поморие, я захотел с ней познакомиться. Как то мы с соседями пошли в ресторан “Святой Георгий”. Сидим, едим шопский салат, жареные кабачки в кляре, лепешки с чесноком, местные мидии в створках. Одним словом: обычное меню болгарских ресторанов. Разговор у нас с соседом творческий: о телевидении, о кино.
Тут приходит их дочь, с ней женщина в больших черных очках, в руках палочка. Они садятся напротив. Мы поздоровались я продолжаю свою мысль, сосед говорит свое. А я сел на своего “любимого конька” - рассуждаю о том, как важен крупный план. У меня, за время работы оператором, главным объектом всегда были глаза человека. Недаром говорят: глаза душа человека!  Снимая лицо, я обычно смотрел в глаза и видел, что это за человек. Если глаза пустые, я никогда не снимал лицо человека крупным планом, старался снимать пообщее.
Я могу назвать многих публичных людей, глаза которых просто кричат: “Я  дурак!”
Вот так мы беседовали. Женщина в больших черных очках сидела напротив. И было непонятно, куда она смотрела: то ли на нас то ли мимо. Непонятно, хотела ли она принять участие в разговоре? А я иногда смотрел на нее и думал: а что она может понимать? Очень скоро соседская дочка сказала, что им пора, и они ушли.
И каково же было мое разочарование, когда жена, сидевшая со мной рядом спросила: “Ты что? Не узнал?”.
Только после этого до меня стало доходить, что это была Лидия  Шукшина. Потом я ее видел только на экране телевизора, а в Поморие она больше не приезжала.

КРУПНЫЙ ПЛАН.

  Коль выдалась такая минута, мне бы хотелось поговорить о крупном плане на телевидении - тем более я в этом что-то понимаю. На заре телевидения теоретиками построения кадра были киношники. Первые телевизионные экраны были маленькими и главным в монтаже был крупный план, реже - средний, на общем вообще нечего было разобрать. С увеличением площади экрана принципы работы операторов практически не изменились. Их учили по старым учебникам, которые написали корифеи кинематографа.
        Главное различие восприятия крупного плана в кино и на телевидении заключается в том, что зритель в кинотеатре видит действие на большом экране, а телевизионное изображение - домашнее. Теперь, с появлением больших экранов с  высокой четкостью изображения, операторы должны забросить учебники по которым их учили снимать крупный план, и начинать думать своей головой, когда им очень хочется укрупнить чье-то прыщавое лицо.

Сейчас качество изображения достигло такого уровня, что даже укрупняя портрет “Моны Лизы”можно  разглядывать каннелюры на картине.  Да! Я знаю, что операторы, стоящие за камерой, думают что их профессионализм зависит от умения держать крупный план. Я неоднократно сталкивался с режиссерами, которые требовали от меня укрупняться на лицо:
— Вторая камера! (Моя) — гремело в наушниках.
— Вторая, давай крупнее!
Но я не укрупнял, видя все дефекты лица, которые вылезли бы на крупном плане. Такое непослушание, конечно, не приветствовалось, и больше я с этим «кнопкодавом» не работал.

  Выше я уже рассказывал, как мы работали. Видели “поляну” говоря языком футбола и, если в студии происходило что-то интересное, моментально это видел режиссер на экране и выдавал в эфир.
  Со временем на телевидение стали приходить случайные люди и начитавшись как работают “там”, стали насаждать “здесь”.
В результате у операторов пропало чутье, у них отобрали инициативу и они превратились в роботов за камерой. Так сейчас работают на ток - шоу в студиях. Профессия телеоператора начала деградировать.

Как-то меня пригласили работать в студии на ток-шоу. Все операторы сидят, у каждого свой план, ими управляет бывший “вертолетчик”. Не дай бог ослушаться его - и ты уже попадаешь в разряд слабых операторов. А у него самого работа - “два притопа три прихлопа”. После съемки этот “пилот” учил меня, как я должен работать в студии. Вот уж недаром говорят: “Яйцо курицу учит”.
Но самое смешное было, когда старший оператор, который пригласил меня поработать на этом ток - шоу сказал, что я его подвел. Но это все - наболевшее. Может быть, дальше я расскажу, как часто прикрываются расхожей фразой: “Это все было раньше”.


           Впрочем, я могу рассказать, как работал уважаемый мной режиссер Роман  Бутовский. Работая с ним, я мог показать все на что я был способен, и получал от этого удовольствие. Во время концертов звезд шоу-бизнеса, Роман в прямом эфире делал клиповый монтаж. И были случаи, когда я предлагал ему нетрадиционные варианты съемки, которые прибавляли динамики.
За пультом, Роман, по крайней мере, раньше, был строг к операторам. Они могли от него, во время трансляции, услышать такое, что лучше не цитировать. Но это - за пультом. А после съемки  Роман, которого я знал как настоящего профессионала, преображался и опять становился добродушным “медведем”.
   
В дополнение ко всему наболевшему. Как я уже упоминал, были режиссеры, которые недостаток таланта и опыта  пытались работать “как там”, наивно полагая, что это “ноу хау” надо внедрить в своей работе. Я был свидетелем, как внедряли зарубежный опыт. Еще задолго до трансляции писался сценарий монтажа, расписывалось все по камерам, вплоть до каждой секунды. А потом происходила малейшая несостыковка - и весь план рушился.
Я все-таки за репортажный метод показа. Тогда эфир становится живой, возникают неожиданные планы - и это выливается в настоящее зрелище, а не зрелище - суррогат.

И еще несколько слов о спортивных режиссерах. Зачем зрителю на громадном экране рассматривать супер крупное лицо небритого хоккеиста, который каждую секунду плюет. А ведь существует множество приемов, позволяющих передать живые эмоции.

     Когда я вижу на большом экране двух интересно разговаривающих людей, зачем мне ваш, как учили, внутрикадровый монтаж:
— Дай план на двоих — и кури!


Нет в 1900 лохматом году обязательно надо монтировать: и план в фас и план сбоку и средний и через лампу и через цветы и через профиль слушающего. А всего-то - держи говорящего и - все. Нет, обязательно реагаж, иначе зачем нужен человек за пультом, и он вам наяривает, как на фортепиано. Ведь когда Вы с кем-то разговариваете, Вы же не мотаете головой от одного к другому и, тем более, не смотрите на того кто слушает. А почему вы зрителя вынуждаете смотреть не на того, кто интересно говорит, а на того, кто безучастно слушает. 

Я вспоминаю работу одного опытного звукорежиссера, с которым любили работать операторы. Он находил идеальную точку для микрофона. Во время съемки и микрофонный оператор только иногда по команде звукорежиссера поворачивал микрофон к говорящему и не трогал удочку. В то же время как другие заставляли болтать по студии удочкой, разбрасывая по стене студии тени.
             
                1967 год. ПЕРВАЯ КОМАНДИРОВКА.
   
             В 1967 году съемочная группа Центрального телевидения в составе  : корреспондент, режиссер Колесников, операторы: Александр Шапорин (сын композитора Шапорина, написавшего оперу «Декабристы»), Дмитрий Серебряков, Борис Саксонов, Виктор Бышов, супер-техник Салтыков  и директор группы Герман Шор, отправилась снимать сюжеты о великой стране СССР к юбилейной программе, посвященной пятидесятилетию Советской власти, а проще — к 7 ноября.
Нам предстояло облететь десятки городов в разных республиках.
Начну с того, что когда такая группа отправляется в подобные командировки, подбирается опытный директор. Суточные, билеты на самолеты, оплата гостиниц, непредвиденные расходы — все это ложится на плечи директора. Огромная сумма наличных денег (кредитных карт в то время не было) — это должен быть честный и опытный человек.
           А теперь — ВНИМАНИЕ! Наш директор Гера Шор только недавно вышел из заключения. А сидел наш директор за жульничество.
        Рассказываю, за что он сел.
          В Москве, недалеко от Столешникова переулка, был ювелирный магазин. Рядом всегда вертелись подозрительного вида люди. Среди них появлялся скромный, ничем не примечательный москвич, у которого, как он рассказывал, в доме несчастье, поэтому он должен был продать камушек.
    Желающих купить было мало, но когда такой находился и начинал разглядывать камень, подходил «студент» и со знанием дела, рассматривая камень, произносил: «Беру!»
         
На что предыдущий покупатель отвечал:
— Нет уж, я — первый.
Тут же спрашивали хозяина камня:
— Мне бы только удостовериться в его подлинности…
— и тут отвергнутый «студент» говорил:
— У меня недалеко в ювелирном есть продавец — он может определить подлинность.

  "Студент" шел  за ювелиром в магазин, у которого было два выхода.
Здесь, якобы из магазина, появлялся наш директор - Герман Шор. Быстрой походкой выходил всклокоченный человек в синем халате, с ювелирной лупой на лбу.
Подойдя, он предупреждал: «Бекицер, у меня мало времени!» — и, получив камень, надевал лупу и долго рассматривал маленький камень.
После этого следовал вопрос:
— Сколько продавец хочет за него?
 услышав ответ, он по-деловому говорил:
— Беру!
— Нет уж! — возмущался главный претендент на «бутылочное стекло». — Я первый! — и доставал деньги.
Получив означенную сумму, продавец благодарил покупателя и «ювелира» — и исчезал. Так и работала эта компания, пока их не посадили.


Мы летали по Союзу, снимали сюжеты
 Прилетели в городок Форт Шевченко. Там мы должны были снять в колхозе интервью с известным орденоносцем, страна ждала его рассказа. Нас должен был сопровождать кто-то из местных. Мы его долго прождали, и тогда наш директор сказал: “Поехали без него”.
           Сели в раздолбанный автобус, который нам предоставили власти, и поехали. Свободных водителей не было, и поехать с нами вызвался молодой парень, только что получивший права. «А, пусть шоферит», — решили мы. Не по Москве же ехать, по степи.
            Часа через три нашего пути увидели небольшой домик. Заглянули — ни души. Поехали дальше… и вдруг, как из-под земли, появились военные.
Мы остановились, и на наш вопрос:
— Не знаете ли вы, как проехать в колхоз? —
задали встречный:
— Кто такие и как сюда попали?
       Мы объяснили.
Они проверили документы, поверили нам и сказали:
— Ребята, мы вас не видели. Вас здесь не было. Если начальство узнает — нам крышка. Вы уже двадцать пять километров едете по запретной зоне. Мы вас проводим — и забудьте сюда дорогу.

       «Поняли», — сказали мы и, развернувшись, поехали за сопровождающим, ломая голову: чего ж там было? Сплошная степь, никаких военных объектов — и только небольшой домик…
Потом знающие люди намекнули:
— Там шахты, а в шахтах — мы не скажем что…


       
           Таллин - столица Советской Эстонии. Там как раз гастролировал цирк на льду. Надо было снять сюжет: как отдыхают советские люди. Сначала снимали само представление, а на следующий день решили доснять  катание фигуристов. На арене Таллинского цирка был построен помост высотой один метр. На нем — площадка с искусственным льдом. По периметру был небольшой бортик, сантиметров тридцать высотой, где были спрятаны цветные лампочки.
    Снимать на помосте вызвался Дима Серебряков. Он где-то раздобыл хоккейные коньки и, прокатившись по льду, взял кинокамеру Конвас и начал снимать.

Мы сидим в первом ряду и отпускаем шуточки в его адрес. И здесь наш новоявленный «фигурист» попросил, чтобы спортсмены ехали на него. Он поехал задом! Пока хватало площадки. Потом площадка закончилась…Коньки уперлись в борт, разбив несколько цветных лампочек, и Дима спиной улетел с помоста. Это было на противоположной стороне от нас, и мы не видели приземления. Только сразу вскочили - бежать на выручку.
            А наш Дима, как ни в чем не бывало, поднялся и начал проверять кинокамеру. Одним словом, его падение обошлось нам легким испугом. .
   
          По прибытии в Таллин наш директор, добрейшей души человек, выбрал самое дешевое для нас проживание: припортовый палаточный городок, где просто табунами ходили женщины.
    Всем известно: эстонки отличаются статью и цветом волос. А москвичи, а тем более работники Центрального телевидения, по части женщин могут дать фору любому, а в командировке тем более. И как можно было наших гусар за это осуждать? Тем более - гусары денег не берут!
    Но не все коту масленица: местные дивы за так могли только подсказать, как пройти к центру. Все остальное - только за деньги.
  Часть нашего коллектива познакомилась с девушками, чтобы донести до них силу искусства. Один из наших творцов так увлекся, что даже поймал какой-то вирус. Болезнь нечаянно нагрянула, когда ее совсем не ждали.
       Встал вопрос: надо лечить. Обращаться куда-либо - исключено.
                И тут нашелся человек, который с этим делом сталкивался. Этим человеком был прекрасный оператор, украшение нашего коллектива, Шура Шапорин. Он сразу сказал, что болезнь лечится легко, как насморк, и назвал пару фамилий известных в то время телезрителям. Это был весомый аргумент.
          Перво-наперво Шура послал гонца в аптеку купить все необходимое. Потом он начал священнодействовать. Мы собрались вокруг больного.
Шура взял маленькую бутылочку, чего-то туда впрыснул шприцом, поболтал, а потом начал наполнять шприц из этой бутылочки. Наполнив, он, как опытный врач, пощелкал по шприцу пальцем. Потом из иголки появился фонтанчик — видно было: дело делает профессионал.
          А наш больной уже давно лежал с голой ж…й,  Шура протер участок кожи спиртовым тампоном и воткнул иглу.
          Когда экзекуция была закончена, все облегченно вздохнули. А зря: минут через десять клиент начал краснеть и тяжело дышать.
Что-то пошло не так. Шура заволновался. Не каждый человек может быть уверен в проделанной работе. Он взял пузырек, а на нем было написано: “Для наружного пользования”. Все стали думать: “Что делать?”             
    
Время тянулось медленно, и вот уже краснота стала проходить, дыхание восстановилось. На следующий день это была вполне работоспособная единица, а через пару дней пациент стал совсем здоров.


Последний наш сюжет для праздничной программы мы снимали в Ташкенте.
     Приехали - и сразу на базар. Горы арбузов, дынь, фруктов и зелени. Завтра мы должны были улетать в Москву, и сам бог велел привезти что-нибудь из Ташкента. Зарплата у меня в то время 80 рублей, так что особенно не разгуляешься. Я решил удивить москвичей размерами: увидел огромную гору крупных дынь, я выбрал самую крупную, заплатил 1 рубль и довольный потащил ее в гостиницу. А она не маленькая: представьте себе мяч для регби в 10 кг. Когда пришел в гостиницу, меня - как холодной водой. Оказывается, я купил кормовую дыню, и уважающие себя узбеки такое не покупают.

Но что сделано, то сделано. Я решил везти ее в Москву: может, с сахаром или с медом "прокатит". На следующий день мы грузимся в самолет ТУ - 104. Багажное отделение в хвосте самолета, и каждый свой багаж тащит туда.
Лету до  Москвы  4 часа и мы: Шура Шапорин, Герман Шор и я сели играть в преферанс. Что тот, что другой играли здорово - я против них был мальчиком для битья. Поэтому, чтобы никого не обидеть, играли по маленькой. Но, в этот раз у меня сразу “не поперло”: я садился на мизере, а эти "гады" раздевали меня по полной и даже при маленькой ставке я прилично проиграл.

В самолете было жарко и всех мучила жажда, почему то у стюардесс кончилась вода. И вдруг Шура произносит: “Дыньку бы сейчас”. И это была его стратегическая ошибка, потому что я сразу сказал: “У меня в грузовом отсеке дыня и я ее меняю на свой карточный проигрыш”. Шура посоветовался с Германом и они хором сказали: “Неси”. Я быстро сходил в хвост самолета, достал дыню и торжественно вручил победителям.
А дальше уже неинтересно: какими только эпитетами они меня не награждали, но, эта кормовая дыня каким-то образом все-таки утолила жажду.

                МОЕ ПРЕДВИДЕНИЕ.

Коль уж меня назвали Американцем - продолжу нести эту ношу.
Почти в каждом американском фильме, когда действие доходит до суда, обязательно прозвучит фраза: “Говорить правду и только правду”. Все что вы читаете  - правда и только правда!  Представляю вам сюжеты из моей биографии, где я выступил в качестве прорицателя.
   
  В 1967 году в Вене проходил чемпионат мира по фигурному катанию. В  женском катании чемпионкой мира стала Американская фигуристка Пегги Флеминг. Через некоторое время победители и призеры приехали на показательные выступления в Москву.
    Выступали они на льду Дворца Спорта в Лужниках. В то время я еще учился на телевизионных курсах и мог свободно приходить на трансляции в качестве практиканта.  Я пришел на показательные и сел на ящик из под трансфокатора рядом с камерой, которая работала по центру, у самой бровки.
            Сначала выступали фигуристы, занявшие призовые места, потом очередь дошла до чемпионов.
      На лед вышла Пегги Флеминг и исполнила фрагмент из обязательной программы, затем на бис - свой показательный. Зрители начали бросать на лед цветы.
  Пегги взяла один букет и под музыку поехала по периметру льда. И вдруг я подумал: когда фигуристка будет проезжать мимо меня, она остановится и даст мне букет.
    Через мгновение Пегги Флеминг резко затормозила напротив меня, так что на меня полетела стружка льда из под  коньков, сделала "книксен" и протянула мне цветы. Я привстал, и даже не думая взял цветы. Через мгновение, вернул их фигуристке, она подхватила их и унеслась на вираж. Зрители были в восторге.
   

    В подмосковном Воскресенске была хоккейная команда “Химик”, которая играла на первенство союза. Когда в местном дворце проходили игры в Воскресенск приезжала ПТС - Передвижная телевизионная станция и наша спортивная бригада ехала показывать эти матчи.
Когда проезжали городок Бронницы, режиссер Яша Садеков всегда рассказывал, как он в молодости приезжал сюда играть в футбол. Из его же рассказов, мы знали, что он был вратарем. Вот и в этот раз, только въехали в Бронницы, мы все встали и хором: “В этих воротах стоял Январь Садеков”. На что Яша отвечал: “Ну зачем же меня так радовать?” И это была его расхожая фраза.
В тот день в Воскресенск на игру приехала команда ЦСКА.
 Моя камера стояла у бортика, между лавок игроков ЦСКА и Химика. Закончился первый период, игроки ушли на перерыв и на скамейке Химика остался симпатичный парнишка. Я с ним познакомился, это был Игорь Ларионов. А когда ты будешь играть? — спросил я его. Ну, еще не подпускают,  ответил Игорь.
Во дворце спорта химика было две трибуны, а за теми и другими воротами были глухие стены, на которых местный художник нарисовал сцены игры местного Химика с Канадцами. Я это точно запомнил: у них на груди были нарисованы кленовые листья. Если художнику можно, почему мне нельзя?
И я, обращаясь к Игорю, сказал: “Представляешь, придет время, и ты поедешь в Канаду играть в хоккей”.
— Да что вы, дядя! — смутился парнишка.
           На следующий год Игорь уже играл в основе Химика. Он был техничным и, что самое главное, умным игроком. Журналисты стали гадать: в какой Московской команде окажется Игорь. Каждый раз, когда я показывал Химик, Игорь на разминке подъезжал к бортику и мы здоровались, перекидываясь парой слов.
    Как-то Игорь подъехал и я говорю: Давай в ЦСКА. Он хитро улыбнулся и сказал:
— Нее - в Спартак.
Но все-таки - оказался в ЦСКА, в лучшей тройке 70 - 80 х годов: Макаров-Ларионов-Крутов.
         А в 1989 году он начал играть  за Vancouver Canucks.
 Сбылось мое предсказание.
  Помню на одном из турниров на приз Известий я увидел Ларионова, смотрящим игру у стекла за воротами. Я подошел к нему, мы поздоровались, и я стал рассказывать о нашей первой встрече в Воскресенске. Оказалось, он не помнил этот эпизод своей жизни. А может быть он не хотел признаться?


Когда в Спартаке появился яркий игрок - Илья Ковальчук, я работал на 7-м спортивном канале. Мы поехали в Сокольники на базу “Спартака”, снять "новую Звезду". Илья, мало того что был классным хоккеистом, оказался остроумным парнем. На вопросы корреспондента отвечал интересно и разнообразно. Время для общения было достаточно и я рассказал Илье про Ларионова, которому я нагадал будущее. Закончив свой рассказ я сказал: Вот и ты, через несколько лет, будешь играть в NHL. На что тот хитро улыбнулся и спросил: “А кто такой Ларионов?” А через два года после этого интервью,  Ковальчук уже играл в Америке, в команде Atlanta Thrashers.



  Нет такого вида спорта, который бы я не снимал или не работал на трансляции. Смотреть спорт - меня хлебом не корми. Я заранее знал и пытался всем доказать, необходимость видеоповторов.
Я видел, как они помогали зрителю. Потом появились легальные повторы, которые разрешали многие спорные моменты. Например, в хоккее — вход в зону.
Я задавался вопросом: почему VAR нет в футболе? Ответ напрашивался сам собой: он не давал возможности судьям «делать игру». Противники видеоповторов напридумывали всяких отговорок: от затяжки игры до потери интереса к футболу. Я считал, что рано или поздно это случится. Я спорил и доказывал всем: “Ребята перестаньте петь с чужого голоса”.
Одному, близко мне знакомому комментатору, я много раз советовал продвигать в своих репортажах идею VAR. Он не послушал и прогадал. Сейчас без VAR трудно представить футбол. Но судьи даже здесь ухитряются жульничать, когда хотят влиять на результат игры. Но это пусть останется на их совести.


    Ну и наконец - Хью Джекман!  В ту пору, когда я снимал программу “Прожекторперисхилтон", если в Москве появлялись звезды кино или шоу бизнеса, их обязательно приглашали на съемку программы.

Чуть расскажу, как технически происходила съемка. В центре студии стоял большой стол, за которым усаживались ведущие : Ургант, Мартиросян, Светлаков и Цекало. По периметру, в двух метрах слева, направо от стола стояли камеры. Каждая держала своего ведущего. Я показывал Цекало. За столом было место для гостя, обычно его сажали в центре.
В тот день пригласили на съемку американского актера Хью Джекмана, исполнителя роли "Росомаха" из серии фильмов "Люди Икс".  И, когда он появился в студии в окружении ведущих, я его узнал и подумал: “Сейчас он подойдет ко мне и поздоровается”. Его подвели к столу, показали стул на котором он будет сидеть. Гость кивнул, но не сел, обвел глазами студию и обогнув стол, подбежал ко мне. Поздоровался за руку и попросил у меня наушники. Надел их и встал за камеру, играя роль "камермена". Кто не верит, могут посмотреть эти кадры в интернете. Кстати, обращаясь потом к Джекману, Иван Ургант, показывая на меня, представил: “Оператор - Вячеслав Земляникин”. Спасибо Ваня! Не много ли для меня одного? Американец, Саксофонов, пан Спортсмен, и вот, Вячеслав Земляникин.


                ВОЕННЫЕ БУДНИ И ПРАЗДНИКИ.
         
Каждый год на Тушинском аэродроме проходил воздушный парад или воздушный праздник, на который собиралось десятки тысяч зрителей. Мне предстояло снимать покидающих самолет парашютистов. Нас с ассистентом погрузили в самолет АН-2, который в простонародии называли “Аннушка” или “Кукурузник”, наверное, потому, что он  распылял на поля всевозможные химикаты. Это был главный самолет ДОСААФ, на нем учились летать и прыгать с парашютом.
 
           Помимо камеры у нас был магнитофон БЦН-30 весом 30 килограммов. Камера соединялась с магнитофоном 3-х метровым кабелем. Я снимал через открытую дверь, упершись в дверной проем. Мой ассистент сел напротив дверей на алюминиевую лавку, которая была вдоль самолета, а магнитофон поставил на пол между ног. И я и ассистент были привязаны фалом к кабине  и, как я уже упоминал, камера и магнитофон трехметровым кабелем.
          Группа парашютистов поднялась на борт. Мы взлетели, стали набирать высоту, встали в свой коридор и летали  пока не раздалась команда. Аннушка вышла на точку и парашютисты один за другим стали покидать самолет.
             Все это я снимал. Погода была отличная, я видел все Тушинское поле забитое людьми, свободной оставалась середина для приземления парашютистов. Потом мы садились, загружались, выбрасывали парашютистов,  опять садились, брали новых и взлетали. Наконец мы забрали последнюю группу, выкинули прямо над зрителями и летчики, на радостях, заложили вираж.

             Я увидел как тридцатикилограммовый магнитофон начал ползти к открытой двери, ни я, ни ассистент не могли его остановить, мы были привязаны фалами . А эти летуны не выравнивают машину, а продолжают делать вираж. Камера привязана к моему ремню, магнитофон к камере, а  кабель управления - толщиной с толстый палец.  Если магнитофон вывалится из самолета, он потащит за собой меня. А если разъемы магнитофона не выдержат, он будет падать на людей. И все это промелькнуло в голове, я даже не успел испугаться и, как завороженный, смотрел на магнитофон, который приближался к двери. Пол в самолете был алюминиевый, и это усугубляло ситуацию. Самолет, по всей видимости, закончил свою прощальную гастроль. Выровнялся и полетав некоторое время, пошел на посадку.
        Когда мы приземлились, я еще был под впечатлением и сказал пару ласковых слов любителям крутых виражей.

               

                Так жизнь распорядилась, что я работал с двумя Садековами: мужем и женой.
           Тамара работала режиссером в редакции пропаганды Центрального телевидения, а ее муж - Садеков Ян( Январь) был главным режиссером Спортивной редакции, но о нем позже, а сейчас о том как мы с Тамарой одной камерой делали документальные “блокбастеры”.

       Поехали в командировку снимать фильм о десантниках, взяли с собой осветителя, звали его “Киса” и всю командировку этот человек постоянно вредил съемке, но делал это так, что мы сначала злились, а потом смеялись.   
           Так и снимали. Я и Тамара разрабатываем с офицерами план высадки десанта с плавучей баржи. Вначале корабль подходит берегу, открывает аппарель, по ней идут в атаку десантники и БТРы.
     Я сижу на берегу и снимаю все действие, и когда цепь атакующих пробегает мимо меня, я делаю панораму. И вижу: “Киса”, с палкой в руке, заменяющей ему автомат, встречает атакующие цепи десантников. Все бы ничего, если бы он был одет, но он - в джинсах и в майке, и бегает со своей палкой по первому плану. Пришлось некоторые планы переснимать, а “Кисе” сделать последнее 254-е предупреждение.
         
Предстояло снимать парашютистов, прыгающих с самолета. И вдруг у меня родилась бредовая идея - прыгнуть с десантом. Руководитель десантников не отказал нам, Тамара тоже захотела прыгнуть. Мы выяснили, что момент приземления схож с эффектом прыжка с трех метров. Стали тренироваться и прыгать с трех метров и поняли: не так все это просто, особенно с десятью килограммовой камерой, но отказаться было уже невозможно.
А “Киса” увязался за нами, ходит и канючит: Я тоже хочу прыгать. Я не выдержал и говорю ему: “Прыгни с четырех метров”. Он залез на площадку и прыгнул, больше он не напрашивался. А мы с Тамарой с ужасом ждали завтра, когда нам предстояло повторить подвиг Икара.

          Но нам необыкновенно повезло: была нелетная погода, и все отменилось. План съемки срывать не хотелось и я придумал снять выброс десанта на земле. Вначале десантники по аппарели стали подниматься внутрь самолета АН-24 и, вот, когда все уже поднялись, “самолет оторвался  от земли”. То есть оторвалось от земли переднее шасси: лайнер принял наклонное положение, ну прямо ЛИ-2 на котором я летал в детстве.
Пришлось сократить количество десанта, чтобы вернуть АН- 24 в горизонтальное положение.  Я лег с камерой у аппарели, в кадре у меня было облачное небо. По команде десантники начали выпрыгивать из чрева самолета и  создавалась стопроцентная иллюзия. Потом надо было только разбавить наземные съемки, взять кадры открывающихся куполов парашютов - и кино готово.
    
    Обыкновенно, снимая в той или иной воинской части, обязательно были съемки в тире или на стрельбище. Но сначала о другом стрельбище, на котором я - одиннадцатилетний мальчишка.
 
Меня взяли на стрельбы офицеров гарнизона. На пустыре стояли «мольберты» с прикрепленными к ним мишенями. Офицеры стояли в десяти метрах на огневом рубеже. Я стоял, смотрел и канючил: «Папа, дай стрельнуть, ну дай хотя бы разок стрельнуть». Наконец он не выдержал, тем более все поддержали меня. Папа поставил меня на линию огня, дал взведенный пистолет, показал как целиться, и сказал: «Целься в мишень и стреляй».
Я поднял руку с пистолетом — и вдруг у меня возник вопрос. И я, со словами: «А как нажимать?», повернулся к «зрителям», которые ждали результаты моей стрельбы. Увидев направленный на них пистолет, они бросились врассыпную с криком: «Опусти пистолет”.


А теперь - продолжение рассказа о съемках в воинских частях.
Тир и стрельбище - это те места, где стопроцентно получались самые выигрышные кадры.

В тот раз стреляли из гранатометов. Казалось, стой и снимай. Но, оказалось, сзади снимать нельзя - можно попасть под реактивную струю гранаты. Каждый раз мне самому тоже хотелось пострелять, благо никто на стрельбище не отказывал и я стрелял из пистолетов и автоматов.
Когда стрельбы закончились я попросил хотя бы раз выстрелить из гранатомета. Старший офицер на полигоне согласился. Мне объяснили, как целиться в далеко стоящий танк, как нажимать на спусковой крючок, но и сказали: “Обязательно открыть рот, когда буду стрелять”.
 Я все сделал, как учили, только открыть рот забыл.  А мой гранатомет как шарахнет, и я увидел: как полетел снаряд, оставляя за собой реактивный шлейф. Он даже чуть-чуть не попал в стоящий вдалеке танк. Довольный, я отдал гранатомет и посмотрел на окружающих. Они что-то говорили, но я их не слышал. Оказывается, я получил небольшую контузию. Тут же мне стали советовать, как вернуть слух - ничего не помогало: я был как в танке и ничего не слышал. И только к вечеру слух опять стал возвращаться.



           А как вы думаете?  Легко ли снять динамичные кадры подготовки настоящего десантника?  Для этого надо внимательно посмотреть эту сцену в фильме “Рэмбо”, а потом повторить, но это еще не все.
     Герою надо сделать лицо, а как его сделать из добродушного белорусского парня? Вопрос решался при помощи командира, он брал грязь из лужи и бросал в лицо, и не надо возить с собой гримеров. Эффект был страшный: из под каски виднелись только глаза.
    А дальше для меня начиналось самое сложное. Надо было бегущего,  при всей амуниции с автоматом и гранатометом, показать в одном кадре и в фокусе. А у меня под рукой, ни рельсов, ни стедикама, ни хромакея.
А я это снимал легко: привязывал бойца веревкой, а другой конец брал в руку - и по кругу побежали. Также и крупный план в фас. Я сижу в багажнике едущей машины, тяну бегущего героя. Снимаю его крупный план, вплоть до крупных глаз. Веревка была нужна, чтобы фиксировать расстояние для того, чтобы работать трансфокатором и не потерять четкость.

                ПРОХАНОВ.

Одно время у нас на военных программах ведущим в кадре был Александр Андреевич Проханов.  Мы знали его, как писателя, который стал известен книгами об Афганской войне. Темы, на которые мы снимали, очень ему были близки.  Во всех командировках мы жили с ним в одном номере и очень часто говорили о жизни, о политике, иногда доходило до споров. 
Проханов всю свою жизнь государственник, не отрекался от коммунистических вождей. Сейчас, за давностью лет, он во многих вещах оказался пророком. У Александра Андреевича большая страсть к бабочкам, и большая часть его коллекции собрана им самим в разных концах света.
 В наших командировках он всегда был с фотоаппаратом “с лейкой и блокнотом” - это про него. Фотоаппарат, не помню: “Лейка” или “ФЭД”, - но это почти одно и то же.
Приехали мы снимать фильм в Мурманскую область.  Едем по тундре на БТРе давим, да простят меня грибники, тысячи грибов. Их там - просто мириады: туда не ступала нога грибника. Снимаем учения десантников, их семьи. 
Через неделю Проханов говорит, что в Москве у него возникли неотложные дела. Командир выделил БТР.  Проханов опустил чемодан внутрь, сам сел на броню обхватив пулемет руками, чтобы не свалиться на ходу. И БТР повез его до ближайшей станции, которая находилась в семидесяти километрах от части, где мы снимали.
Дороги не было и БТР шел по руслу реки, которая впадала в океан. На этот раз техника подвела, и железная машина встала ни тпру ни ну.  Водитель стал связываться по рации с частью. А тут как раз начался прилив, и вода в русле начала подниматься. Проханов вытащил чемодан на броню, но это не спасло.
Я в это время в части снимал какой-то фрагмент фильма и не знал о злоключениях писателя. Но когда я приехал в казарму, где мы жили, я увидел развешанные по комнате вещи. Александр Андреевич, частично разобрал фотоаппарат и продувал его, насколько хватало легких. Но недаром говорят: “В воде не тонет, в огне не горит” -  это про ФЭД . А ведь обошлось!

                ВЫВОД ВОЙСК ИЗ АФГАНИСТАНА.

В1988 году группа редакции пропаганды Центрального телевидения приехала в узбекский город Термез, чтобы снять вывод наших войск из Афганистана. Заселились в гостиницу. Корреспондент программы “Служу Советскому Союзу” уверенно пошел в штаб получить информацию и график вывода, а главное - машину, чтобы передвигаться съемочной группе с техникой.
В то время  надо было только сказать три заветных слова: “Служу Советскому Союзу” - и “сезам” открывался. Но на этот раз не сработало, и нас культурно послали туда, куда Макар телят не гонял. Стали звонить в Москву, но там посочувствовали и посоветовали включить все свое умение.
Надо было понять генерала, который нас послал: время горячее, каждая машина на счету. Он оказался не из трусливого десятка и знал, что среди военных “Служу Советскому Союзу” называют” Приходи Сказка”.
 На второй день безрезультатно. Мы с утра сидели около штаба, надеясь, что генерал нас пожалеет. Но он нас просто не замечал. К обеду на УАЗике приехал командующий выводом войск в звании генерал-полковника. Он был небольшого роста, увидев нас - заулыбался, узнав в лицо одного из ведущих армейской программы. Тот, увидев командующего, поздоровался и с места в карьер стал жаловаться на отсутствие машины. Рядом стоял встретивший командующего наш обидчик. Росту в нем было метра два.
Когда наш корреспондент закончил, командующий повернулся к гренадерского вида генералу и сказал:
— Ну что же вы обижаете наших гостей? Они делают такую большую работу, надо дать им машину.
— Будет исполнено! — отрапортовал генерал.
— Ну вот и хорошо, — сказал командующий, сел в машину и уехал.
Мы уже в мыслях почти ехали в машине, если бы не наш генерал, который медленно повернулся к нам и произнес:
— Машину вам?
И мы хором ответили:
— ДА-А-А!
Он еще подумал, а потом сказал:
— Х*** вам, а не машину!
Но тем не менее к вечеру у нас был целый автобус!

                ЛЕЩИНСКИЙ.
   
    Михаил Борисович Лещинский — известный телевизионный журналист, с которым мне повезло поработать на программах «В эти дни сорок лет назад» и «Служу Советскому Союзу».
 
  Для программы “В эти дни сорок лет назад” надо было снять  Прохоровское поле. Там произошло самое большое танковое сражение. К монументу мы прилетели на ГАИшном вертолете.  Я снял стендап Лещинского на фоне памятника. Больше ничего примечательного нет: только высоковольтная линия,  а вокруг - поля кукурузы. Очень хорошо  показано это сражение в фильме Ю. Озерова " Освобождение", брата Н.Озерова,о нем я еще расскажу.
 
     Закончили съемки, надо улетать. Подходим к вертолету, пилоты стоят  около свисающей лопасти и что-то делают, подхожу поближе, вижу как один держит лопасть, а другой зематывает ее изолентой. Смотрю ближе: лопасть расслоилась, и от этого - ремонт. Вертолетчики ругаются: мол эту машину давно надо на свалку, запчастей нет, а летать надо.
    
Эта картина не прибавила нам оптимизма, но улетать надо. Поблизости никаких признаков цивилизации. Вертолет “КА”. Мы садимся в салон, на крючке висят наушники, я надеваю и слышу как готовят машину к вылету. Уже и пыль столбом от лопастей, а мы все не взлетаем. Слышу переговоры: “Не хватает мощи, давай прибавляй, а то не взлетим!” Оторвались от земли, слышу: “Давай подальше от проводов.” Смотрю: мы на бреющем полете, чуть набирая высоту, приближаемся к проводам ЛЭП, и пролетаем их в нескольких метрах. А дальше — чих-пых, чих-пых, и мы живые и невредимые прилетели, чтобы в гостинице отметить наше счастливое возвращение.
 
В командировках мы с Михаил Борисовичем селились в одном номере , Как-то утром, я пожаловался на головную боль, на что он назидательно произнес: “Борис, хорошая голова никогда не болит.”
И вот в следующей командировке, после работы, посидели в ресторане и пошли спать. На утро слышу стоны и вижу Михаила Борисовича с мокрым полотенцем на голове. Я спросил: “Что случилось?” — «Болит голова», — ответил мэтр. И тут я сказал: «Хорошая голова никогда не болит».


         У нас была настоящая творческая бригада: корреспондент Михаил Лещинский, режиссер Тамара Садекова и два редактора. Мы объездили многие исторические места где шла война 1941–1944 годов. Снимали там, где проходили бои, снимали ветеранов — а их в ту пору еще было много.

Ко Дню Победы под Москвой в дом отдыха собрали ветеранов, и мы приехали, чтобы снять сюжет и рассказать о них телезрителю.   
       Помню, мы снимали Героя Советского Союза — бывшего летчика, летавшего на истребителе и всю войну сопровождавшего бомбардировщики, уходившие бомбить немцев..
На вопрос: “За что он получил Звезду Героя?” Он ответил, что не был ни в одном воздушном сражении, а награду получил за количество боевых вылетов по сопровождению.
И когда его спросили:
— Неужели немцы не пытались напасть на строй самолетов, летящих на бомбежку? —
Он спокойно ответил:
— Обычно мы шли на большой высоте и видели немцев, которые тоже сопровождали бомбардировщики.. Мы видели их, они — нас… но никто не ввязывался в бой. Мы просто продолжали сопровождение и выполняли свое задание.   
       
      
Как-то, в деревне, мы заехали в сельсовет и спросили: “Есть ли среди сельчан ветераны?”  Нам указали двор. Мы подъехали, на встречу к нам вышел неказистый мужичок и с недовольным  видом спросил:
— Ну че вам.. ? 
Лещинский  поинтересовался, где он служил во время войны, — тот нехотя ответил:
— В строительно-маскировочных войсках.
И замолчал, всем видом показывая, что не хочет больше говорить.

Мы уже стали собираться, когда он произнес:
— А немец воевал с юмором.”
Я стал сразу же снимать, а он продолжал:
—  Построили ложный аэродром. Через некоторое время слышим — летит бомбить. Мы все попрятались по щелям, а немец налетел, сбросил бомбы и улетел.  Ни одна не взорвалась. Повылазили из укрытий, смотрим — валяются чурки, и на каждой по-русски нацарапали: “Вы нам — аэродром, а мы вам — бомбы”.


А были и другие ветераны — стоило включить камеру, и они говорили такое… Сплошной героизм, одна история круче другой.
Снимаем ветеранов, и вдруг - неожиданно один из них произнес:
— Вы сейчас снимали «Петрова»? Я его знаю. Мы вместе служили в одной части. Он был интендантом.
Воевали и такие “герои”.         

         8 мая 1967 года. МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА.
      
8 мая 1967 года  состоялось торжественное открытие мемориала  у Кремлевской стены Александровского парка. Я помню этот день - с какой скорбью он открывался.
Длинная процессия по Тверской, артиллерийский лафет. С тех пор фотокорреспонденты знают каждую точку для съемки: начиная от входа в  Александровский сад и кончая Почетным караулом. От возложения венков и кончая прохождением роты Кремлевских курсантов.
             Приходили из всяких областных изданий и снимали, как люди  подходили семьями и поодиночке, клали цветы к мемориалу. Фотографам хотелось сделать снимок не хуже, чем в "Правде". И спустя какое-то время,  стали появляться "ряженые". То какой-то странный человек в форме старшины образца 1941 года, то инвалид склоняющий голову, пока его фотографируют.
           Но фору всем дала женщина в юбке, гимнастерке и сапогах, а на грудь она повесила "иконостас" из орденов и медалей. Вела себя она очень скромно, но когда видела "добычу"  она преображалась: лицо наполнилось скорбью, и тогда уже начинался "Голливуд".
            Она медленно подходила к мраморной плите, клала на нее голову и так стояла, пока последний пионер не снимет эту скорбную минуту. Ее никто не трогал, и она появлялась каждые праздники. И здесь мне бы хотелось обратиться к своим коллегам, снимающим праздники на Красной площади и гостей на трибунах: “Кого вы обманываете, снимая ряженых?” Они во время войны еще под стол ходили. А сейчас - изображают ветеранов, увешанных орденами.    
    
                ЮЛИАН СЕМЕНОВ.
 
  В 1984 году наша съемочная группа приехала в Ялту снимать  живущего там Юлиана Семенова. Прежде всего, по отработанной схеме:  Лещинский договорился снять о ГАИ сюжет и показать его по Центральному Телевидению. Местное ГАИ - двумя руками за. А мы получали бесплатный транспорт, да еще с мигалкой.
Основная работа крымского отряда ГАИ была - сопровождение Брежнева и членов политбюро из Аэропорта Симферополя до крымских дач “сильных мира сего”. Работа для гаишников не пыльная: успевай дырки крутить на погонах под очередное звание. А здесь еще из Москвы приехали и покажут их ратный труд на всю страну.
          Основной целью нашего приезда было - снять расширенное интервью с Юлианом Семеновым. Он очень хорошо знал что происходило в 1944 году. Погрузившись в гаишный рафик, мы поехали в деревню, где жил родной отец ШТИРЛИЦА. Поднялись в гору и подъехали к дому писателя. От него открывалась великолепная панорама на Черное море и Ялту...
Нас встретила домоправительница, как мы потом узнали, Леля. Она провела нас в сад, где мы застали писателя, половшего грядки. На груди у него висел диктофон, и он что-то наговаривал.
             Увидев нас, он выключил диктофон, перепрыгнул через только что вскопанную грядку, поздоровался с каждым за руку и сразу пригласил в дом. Я задал писателю вопрос:
— Почему вы поселились далеко от ялтинского пляжа?
И получил ответ:
— Сажусь на машину, и через пять минут я уже плаваю.

В коридоре висело множество фотографий его книжных героев, в том числе и фотография Отто Скорцени. Я с камерой на плече ходил и снимал. Время от времени Лещинский задавал вопросы и получал исчерпывающие ответы. Видно было, что Семенов любил своих героев, но, как я заметил, самым любимым был Скорцени.

Потом я нашел в доме подходящий интерьер и снял небольшую беседу. Перед поездкой мы как-то не подумали плотно позавтракать, рассчитывая на хлебосольство Юлиана Семеновича, и после съемки наши ожидания начали вырисовываться в очертания: мы были приглашены в большую столовую и усажены за стол ручной работы с такими же лавками.
    
             Сам хозяин сел во главе стола достал пачку Мальборо, закурил, и предложил для начала выпить. В центре стола стояла трехлитровая банка,  наполовину наполненная, как потом оказалось подаренной местными почитателями чачей. Но вот что умерило наш оптимизм: на столе были только орешки в блюдце и, больше ни крошки. У каждого богатого свои привычки  — подумали мы. Все еще впереди, как поется в песне. Юлиан курил свои сигареты и предлагал нам опять выпить.
            
Надо сказать, что наш шеф и ведущий программы пил только ПШЕНИЧНУЮ и, на дух не переносил другие напитки, и только 17 мгновений весны уберегли писателя от его “критики”.
И тут, о чудо!  Леля, зная “чудачества” своего хозяина, решила открыть холодильник и достать тарелку с красными помидорами. Она подошла к столу, и торжественно поставила закуску. И только мы потянули руки к помидорам, как большой друг Скорцени, выпустив кольца Мальборо, произнес:  “Леля, ну зачем ты достала помидоры? Люди же не хотят!”
Леля, подхватила тарелку и, не сбавляя хода, направилась к холодильнику. Мы поблагодарили автора “ТАСС уполномочен заявить”. Сели в полицейский РАФ и помчались в ближайшую забегаловку что-нибудь поесть.

                БАЙКОНУР.

Байконур и город Ленинск- это одно и тоже. Я Начал летать туда очень давно.
 На Байконуре правило: если вы как-то контачите с космонавтом - обязательно надо пройти медосмотр по части температуры, вируса. До того, как я в первый раз оказался на запуске, я думал что космос, космонавты - это то, что там должно быть все супер пупер!
    Вот я первый раз в городке космонавтов, меня наполняет гордость,  заглядываю в комнату отдыха, вижу - играют на бильярде два будущих героя: основной и запасной космонавты. Захожу, здороваюсь и — ужас! Я вижу два-три шара, щербатые.  И как только забивается нормальный шар, он тут же меняет щербатого. Может быть, это суеверные шары? — подумал я.
               
Едем в “пазике” (ПАЗ-Павловский автозавод) на площадку на запуск. Водитель - старожил Байконура, объясняет нам: “Довезу вас, ребята, без шума и пыли”.
У каждого в кармане наготове пропуск, ждем КП. Пазик съезжает с асфальта и едет по степи. Впереди опущенный шлагбаум, рядом - никого. Водитель подходит, откручивает проволоку, шлагбаум поднялся, поехали дальше. Впереди видим: вырисовывается ракета. Едем, едем и подъезжаем еще к одному шлагбауму, который открывается и пропускает машину в святая святых. Наш “пазик” останавливается метрах в пятидесяти от ракеты. Операторы выходят и разбредаются по своим камерам.
Моя камера была самая дальняя. Я шел до нее минут десять. В Ленинске был небольшой телецентр с разбитой четырехкамерной ПТС (передвижная телевизионная станция). Правда, когда были значительные запуски, из Москвы по воздуху прилетал целый современный телецентр.
         Задача моей камеры: показать отрыв ракеты от стола и провожать ее пока видно, а так как у меня на камере стоял мощный трансфокатор(объектив с изменяющимся фокусным расстоянием), то иногда у меня видно было как отработала первая ступень ракеты.

Такой головки, чтобы камера работала под углом девяносто градусов         
не существовало. Наши умельцы взяли лом, к центру приварили стандартную камерную головку. На лом с двух сторон надели подшипники, положили по краям на две опоры, и камера могла работать практически на 80 градусов относительно земли и показывать ракету над собой

Все дело в том, что при запуске, каждая камера отрабатывает свой план. Ключ на старт:  “5-4-3-2-1 - Пуск”. Ракета еще немного подумает, потом, медленно-медленно отрывается от стола и, набирая мощь, начинает ускоряться. Через пару минут все операторы отработали и быстро бегут во вспомогательный автобус, где их ждет перекус.

У меня тоже были счастливые дни, когда была облачность: тогда ракета заходила в облака и было видно слабое свечение пламени. А потом - раз! И я бегу в автобус. Начальник местного телецентра выделял выпивку для отработавших запуск. Обычно, прибегая после запуска, я налегал на закуску, не претендуя на алкоголь.

За мной закрепилась слава непьющего человека, но операторы, с которыми я работал, не знали, какую школу по этой части я прошел, учась в алма-атинском кинотехникуме.
Мы охлаждали водку в арыке. Интересно, что водка по-казахски - Арак. Тогда я удивлял своих однокурсников умением пить водку из горла, а секрет был простой: надо правильно поставить дыхание..
               
         
         Прошла уже неделя после запуска, а мы сидели, ждали единичку - самолет ТУ-134 отряда космонавтов, который, должен был забрать нас в Москву. Потом - еще неделя. В Ленинске, в основном, продавали вино “Солнцедар” и “Три семерки”. Те, кто выпивали, особенно домой не спешили.

           Единицы в операторском отделе могли играть в преферанс. В основном  бросали спичечный коробок, или играли в домино.
    И тут нам наконец говорят: “Завтра будет самолет, время неизвестно”. Приезжаем к зданию аэропорта, усаживаемся на скамейки и ждем. Я, как самый беспокойный, время от времени бегаю и смотрю, чтобы удостовериться не прилетела ли “единичка”. Ребята мне: “Что ты суетишься?  Когда он прилетит мы услышим”.
     Очередной раз я выбегаю на поле и вижу как ТУ- 134 рулит уже на вылет. Я, как сумасшедший, замахал руками и побежал к самолету и тут, о чудо, он остановился, открылась дверь и опустили алюминиевую лестницу.
Подбежав, я умоляющим голосом закричал:
Возьмите нас!
 На что получил ответ:
Ну, поднимайся!
Я не один,
Ну зови всех, — ответил бортмеханик. Я побежал к операторам и заорал: «Самолет!» — и, схватив свои вещи - к самолету.
Когда мы уже летели, бортмеханик говорит мне: “Еще бы пару минут — и тю-тю. Сидеть вам еще две недели”.


                1984 год. ЭЛЬБРУС.

В 1984 году  наша съемочная группа оказался на Эльбрусе в составе  команды советских альпинистов.  Акция была приурочена к сороковой годовщине уничтожения нашими альпинистами фашистских штандартов на вершине Эльбруса.

Обычно подъем на Эльбрус занимает около недели. Подъем разбит на несколько этапов для акклиматизации. Те, кто только мечтает о вершине, сначала проходят акклиматизацию внизу, потом на станции «Мир», в «бочках» и еще на том самом «Приюте 11». А дальше - подъем на вершину.
Хотя до «Приюта-11» можно добраться и за один день, и опытные альпинисты, выйдя из “Приюта-11” ранним утром, к обеду уже возвращаются назад.
Наша группа состояла из пяти человек: два оператора — я и Олег Манохин, звукорежиссер и два видеоинженера. С нами был местный альпинист - человек, который, как выяснилось позже, знал о горах все. Акклиматизация для нашей творческой группы не предусматривалась.

           Мы остановились в гостинице у подножия Эльбруса и на следующий день начали подъем. Первые этапы были совсем несложными — мы преодолели их с песнями. Это были подвесные дороги. Потом по плану шла кресельная канатка, но она, как выяснилось, не работала. Нас, правда, уверили, что ее вот-вот починят. «Вот-вот» в горах — понятие относительное..
           Я, альпинист и звукорежиссер пошли пешком. Остальные  решили дожидаться когда ее починят. Уже через первые сто метров я понял, что слегка погорячился. Состояние было такое, будто ты все время бежишь, хотя на самом деле еле переставляешь ноги. Каждый шаг давался с трудом. Мы шли медленно, угол подъема градусов двадцать пять, перед глазами — только ноги идущего впереди альпиниста, как в замедленном кино.

Примерно через час мы услышали песни. Это нас догоняли счастливчики, оседлавшие кресла. Поравнявшись с нами на высоте метров шести, они поинтересовались, не устали ли мы, и чем они могут нам помочь. Отвечать на это издевательство сил не было. Они «поплыли» дальше, а мы, еле отрывая ноги от снега, продолжили путь.

Часа через два мы догнали этих самых «счастливчиков». Канатка снова сломалась, и наши друзья болтались в креслах. И теперь уже мы спрашивали:  “Не устали ли они сидеть?” Тут мне вспомнилось: в каком-то фильме я видел страшные кадры с Эвереста, где цепочка альпинистов проходит мимо умирающего, и никто не может ему помочь. У нас, конечно, масштаб был поскромнее, но ощущение похожее: они висят на высоте шести метров, а мы медленно идем мимо и тоже ничем помочь не можем.

В гостиницу «Приют-11» мы пришли поздно. Наши подвесные друзья подтянулись минут через тридцать. С огромным трудом, буквально на карачках, мы поднялись по деревянной лестнице на третий этаж, зашли в комнату, упали на кровати — и тут же проснулись. Уже было утро. Мы спали одетыми, дышать и наклоняться было тяжело.

Но на этом злоключения не закончились. Кошке хорошо: “Где хочу-там пописаю, где хочу - там покакаю”. А нам подай туалет. Старожилы подсказали дорогу, и я, спустившись вниз, выполз на воздух. Солнечный день, красота.
Чтобы попасть в туалет, нужно было, прыгая по валунам, шагов двадцать добраться до брезента, который время от времени поднимался от ветра, открывая внутреннее убранство сооружения. Для полного понимания картины: туалет висел над пропастью. Внутри — три дыры, ветер как в аэродинамической трубе, а все это — на глазах у альпинистов, сидящих на ступеньках. Идиллия!


Днем началось построение альпинистов, участвующих в подъеме на вершину. Их выстроили на площадке, в низинке. Я снимал происходящее, а остальная наша группа, слегка оклемалась после подъема: резвилась катаясь на пятой точке с горочки, которая как раз спускалась к построению.
Командовал всем этим строгий полковник. Он с осуждением посматривал на катающихся, пока Олег Манохин, не рассчитав траекторию, не сбил командира. Полковник сказал ему что-то очень выразительное, прямо перед строем.

На следующий день альпинисты рано утром начали подъем. День был ясный. Мы сняли первые шаги и наблюдали, как цепочка спортсменов поднимается к вершине, пока они не скрылись за поворотом. После обеда они уже вернулись на «Приют 11» и достойно отметили это событие. Полковник сменил гнев на милость, простил Олега. Выпивали, забыв о мелочах, которые были до восхождения. Следующий раз я буду на Эльбрусе в 1997 году.

             ЮРИЙ НИКУЛИН.

    Приехали снимать Никулина в цирк на Цветном бульваре. Пришли в кабинет. Никулин - сама доброта. Юрий Владимирович рассказал о работе с Гайдаем. Зная его страсть к анекдотам, после съемки, я рассказал анекдот:
— Приходит мужик к барину, тот ему и говорит: «Иван, сегодня иду в собрание, расскажи смешной анекдот».
— А почему ж не рассказать? Слушай: «Едет мужик на телеге, везет дерн. Навстречу ему — баба, несет в корзине яйца и говорит мужику: „Мужик! Дай дерну за яйца!“»
Барин посмеялся и вечером в собрании объявил:
— Господа! Я расскажу вам прекрасный анекдот.
Все затихли.
— Едет мужик на телеге, везет… — И тут барин забыл, что везет мужик. Подумал-подумал и сказал:
— Мужик везет дрова. А навстречу идет баба и несет в корзине яйца и говорит: «Мужик, дай дерну за яйца!»

Я рассчитывал, что “мастер анекдотов” его не знает. Он выслушал, посмеялся, сказав, что давно его знал. И рассказал анекдот про Чебурашку.

Приходит Чебурашка в магазин и спрашивает продавца:
— У вас пельсины есть?
— Не «пельсины», а апельсины. Нет у нас апельсинов, — ответил тот.
Через некоторое время опять Чебурашка приходит в магазин и спрашивает:
— У вас пельсины есть?
— Нет! — закричал продавец. — Если еще один раз придешь ко мне в магазин и скажешь «пельсины», возьму молоток, гвозди и заколочу тебя в ящик!

Через день опять приходит Чебурашка в магазин и спрашивает:
— У вас гвозди есть?
— Нет! — отрезал продавец.
— А ящик?
— Нет!
— А молоток?
— Нет!
— А пельсины есть?


Мы посмеялись с Юрием Владимировичем. Надо было, конечно, слышать, как он рассказывал! Многие, прочитав анекдот от Ю. Никулина, скажут: «Старый», — но он был рассказан из первых уст 25 лет назад.

                МОЯ РЕЛИГИЯ.

Среди военных вера не приветствовалась, и я вырос в семье атеистов. Может быть, отец и был верующим где-то глубоко в душе, но долг военного не позволял это показывать.
Работая на телевидении, я часто попадал на съемки в церквях и на церковные праздники. К счастью, никто никогда не спрашивал меня — верю я или не верю.
        Однажды я снимал крестный ход. С репортажной камерой я все время искал ракурсные планы и постепенно оказался внутри храма среди священнослужителей.
           И вдруг сам не заметил, как оказался у Царских врат — почти в самом центре службы. Чтобы не мешать процессии, я опустился на колено и продолжал снимать.
В ПТС за пультом сидел режиссер, а рядом — церковный консультант. Когда на мониторе появился мой план из Царских врат, консультант буквально впал в ступор.
— Как оператор оказался в святая святых?! — повторял он.

Если бы он еще знал, что этот оператор вообще  “Не верит в Бога…

Консультант стал просить режиссера срочно вывести меня оттуда. Но режиссер его уже не слушал — план был красивый, и моя камера снова и снова шла в эфир.

        Самое удивительное, что священнослужители на меня почти не обращали внимания и даже, казалось, немного подыгрывали камере.

          Репортаж закончился. Мы собрались у ПТС.
Режиссер Вышел из ПТС и сказал:
— Ну ты, Саксонов, даешь… Это же впервые, чтобы камера снимала из Царских врат.
А потом, подумав сказал: “Да и у меня такого никогда не было”.

                ПИТИРИМ.

           Режиссер, с которым я работал, однажды попросил поехать с ним в один из приходов, где должна была проходить служба. Служил там Митрополит Питирим.
Мы приехали в подмосковный храм. Его только что отреставрировали, но внутри ремонт еще продолжался. Тем не менее службу решили проводить именно там. Все было как положено: верующие, за аналоем Владыка Питирим, присутствовал и церковный хор. Дело было зимой, поэтому посреди церкви стоял большой нагревательный ТЭН. К нему тянулся толстый электрический кабель.
          Служба началась, я начал снимать.  Я снимал и получал настоящее удовольствие, делал проходы с камерой. Тогда еще никаких стедикамов у меня не было, но я делал, как мне казалось, не хуже. И вот в одном из таких проходов я наткнулся на электрический ТЭН. Он упал, издав шум.
Представьте картину: Владыка с аналоя читает молитву, в храме прекрасная акустика…и вдруг - посторонний шум.. Митрополит Питирим укоризненно посмотрел в мою сторону… И продолжил службу.

   


                ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЭКСПРЕСС-КАМЕРА.

               

       1986 год - время перестройки. В Московскую редакцию приходит Михаил Огородников, какое-то время он проработал в Америке при Организации Объединенных Наций журналистом.
    Когда он вернулся в Москву, его назначили Главным редактором Московской программы, и он стал поднимать "замшелую" редакцию, приглашая на работу креативно мыслящих корреспондентов.  И через некоторое время зрителям "Московская программа" стала интересна. Я часто снимал для редакции сюжеты с  корреспондентами и режиссерами. Огородников стал привлекать в качестве ведущих известных людей. Одним из них, помню, был  писатель Иван Стаднюк, в то время автора популярного романа "Война" и нескольких сценариев для фильмов.

  Однажды мы поехали в глубинку снимать деревню. Венцом всей съемки должен быть праздник. Предварительно я снимал одной камерой песни и пляски сельчан, а в воскресенье предстояло снять гуляние и ярмарку. Местные власти обещали нам аншлаг народу и мы пошли выбирать площадку. Единственным подходящим местом оказалось замерзшее озерцо в центре  деревни. Мы определились со временем - съемку начнем в 12 дня - и продолжили снимать подводки со Стаднюком в кадре.
Была ранняя весна и погода нас не баловала, было пасмурно и постоянно моросил дождь. Я успокаивал всех: главное - чтобы народ был веселый, а картинку я сделаю.
Утром стал собираться народ - с гармошками, с плясками, как договаривались. Ярмарку организовывали местные дяди, им под телевидение из Москвы прислали два магазина на колесах с продуктами. Хитом всех продаж должны были стать копченые свиные кости. Учуяв их запах народ заволновался. Время подходило к двенадцати, и тут кто-то дал команду, и с машин пошла продажа дефицита. Все напрочь забыли, зачем они пришли, толкая друг друга, отоваривались и бежали домой. Народ стал таять, и в довершение ко всему из полыней в озерце начала подниматься вода и  затапливать место съемки.
Водители быстро завели свои магазины, а так как продавать уже было не чего, быстро уехали. Не начав снимать, обозрев “поле боя”, я увидел пару десятков любопытных сельчан и, призвав весь свой творческий опыт, используя возможности оптики и выстраивая из кучки людей мизансцены, снял приличный “блокбастер,” который позже в эфире прошел на ура!

СЕРГЕЙ ЧЕРНОВ.

Как-то Огородников  предложил сделать программу о Москве и Москвичах и даже предложил название: “Экспресс-камера”. Он познакомил меня с Сережей Черновым, молодым, недавно окончившим Журфак МГУ. Помню первый день, мы еще не знали с чего начать. Сергей, я и ассистент с камерой погрузились в  РАФ и двинулись навстречу к новому.
Доехали до  Садового, свернули направо, я увидел, что на фасаде кукольного театра Образцова ремонтируют движущиеся фигуры часов. Я крикнул водителю, чтобы он остановился. Взял камеру и объяснил Сергею, в чем моя идея. Снял его стендап и небольшое интервью с рабочими - в чем заключается их работа, и перебивки под монтаж  сюжета. Сняв часы мы поехали дальше, а я стал объяснять Сергею только что родившуюся концепцию “экспресс камеры”. Сюжеты должны быть короткие, интересные, смешные и нести информацию о жизни Москвы и москвичей. Мы должны поставить для себя задачу - снимать все интересное что происходит в Москве.

Через короткое время зрители стали смотреть нашу программу и постепенно в Москве стали узнавать Сергея не только в программе но и на улице.. Он стал обрастать большим количеством знакомств, и это нам информационно очень помогало.
В то время у всех на слуху была прорицательница ДЖУНА.  Она не мелькала на телевидении, о ней мало писали. В основном это было ОБС ( одна баба сказала). Но люди знали - она экстрасенс и целительница. Якобы ее пациентами были Брежнев и другие члены политбюро. А также известные артисты и певцы. Поэтому Сережа очень хотел ее снять. Не помню, каким образом, но мы попали в дом Джуны. И с этого момента у нас с ней началось  творческое сотрудничество. Джуна оказалась простой и приятной женщиной. А Сережу она полюбила, как своего сына. Мы узнали, что она сочиняет стихи и рисует картины. Раз в неделю мы приезжали к ней и снимали что-то интересное. Благодаря нашей программе зрители  Московской программы увидели картины Джуны.


Мы часто приезжали на киностудии. Заходили в съемочные павильоны и режиссеры с удовольствием давали нашей программе интервью. Все знали, что если сняла “Экспресс-камера” - вечером это будет в эфире. У нас был ежедневный пятиминутный эфир. Мы заходили в театры, на репетиции концертов.

У нас были “прикормленные” места, куда мы заезжали и обязательно снимали что-нибудь интересное. Одно из таких мест был Концертный зал “Россия” И в этот раз нам повезло  судьба вознаградила нас — на сцене репетировала сама Алла Борисовна.

Избалованные вниманием зрителей, мы напрямую поперли на сцену. Перед выходом были небольшие металлические ворота, они были приоткрыты,  стоял парень, заглядывая на сцену. Мы его отодвинули и вышли на сцену, всем своим видом показывая: как вам, Алла Борисовна, повезло - мы приехали Вас снимать в «телевизор».

Но прима не оценила нашего появления и выгнала, сопровождая словами из фольклора, которые употребляют звезды шоу-бизнеса. Мы, конечно, не стали испытывать ее терпение и выскочили пулей со сцены. В воротах столкнулись с чернявым парнем.

Родился сюжет: нас выгнали с репетиции, а один зритель продолжал смотреть на сцену. Само собой напрашивался вопрос: как тебя звать? - —
— Филипп, — ответил он.
— И чего ты здесь стоишь?
— Я прихожу на все репетиции и концерты Аллы Борисовны.
— А она тебя знает?
— Знает, но на сцену не пускает, а за кулисами сказала, чтобы меня не выгоняли.
— А лет-то тебе сколько? — спросили м
— Пятнадцать.
— А сам-то ты поешь?
— Пою.
— Ну пой, пой, — сказали мы и уехали снимать новые сюжеты.
А вечером  зрители увидели, как нас не пустили на репетицию, но никто не обратил внимание на влюбленного в Аллу Борисовну Филиппа Киркорова.
 
Мы узнали, что актер  Евгений  Леонов попал в больницу, и мы поехали навестить его. Леонов обрадовался, мы сняли небольшое интервью и когда вечером Сергей монтировал сюжет, он вставил фрагмент из фильма “Полосатый рейс”, где Леонов голый убегает от тигра. Через неделю мы опять заехали в больницу. На этот раз Евгений Павлович встретил нас словами: “Но зачем же меня показали голым?” И засмеялся.
Сергей, как молодой корреспондент, был охоч до жареного. Ехали по Ленинскому проспекту, и вдруг на наших глазах “Москвич” выезжает на газон и останавливается. Мы припарковались вышли, пошли к машине. За рулем сидел мужчина, откинувшись назад, с открытыми глазами. Сергей сразу мне: “Давай! Снимай, снимай”. Я, предчувствуя недоброе, нехотя начал снимать. Приехало ГАИ и я узнал,что водитель умер за рулем. Когда мы поехали в Останкино монтировать снятую за весь день программу, я уговаривал Сергея не давать в эфир эту съемку, объясняя как будет родным и близким тяжело. Сергей недовольно промолчал, но сюжет в эфир не дал.

       У Сережи была идея "Фикс". В то время когда мы снимали “Экспресс- камеру” очень был популярен в народе Б.Н.Ельцин. Его популярность прямо перла из него. Однажды он организовал поездку на троллейбусе. Вот, я - такой простой, и езжу как все. И вся Москва передавала это из уст в уста. Снимал это событие мой друг Фима Рацимор. Во время  выступления Ельцина на съездах,  все с замиранием сердца не могли оторваться от экранов телевизоров. Для него все кончилось понижением и назначением на должность заместителя председателя Госстроя, где он курировал строительство.


       ЕЛЬЦИН.

  Однажды, едем на "Рафике" по Фрунзенской набережной. Проезжаем филиал ВДНХ, где были павильоны строительства. Решили заехать. Может, что-то интересное снимем: “Давай, Андрюха, сворачивай в эти ворота!”
У нас был водитель "метр с кепкой". Он очень гордился, что нас возит. Поэтому в его деревне, в Подмосковье, он был уважаемый человек. Андрюха въехал на территорию выставки и Чернов пошел на разведку. Через пять минут прибегает с криком: “Быстро бери камеру и - за мной!” Я схватил "Бетакам", микрофон, штатив - и за ним. Огибаем здание, и я вижу: стоит "чайка", а рядом - Борис Николаевич. Я поставил штатив, подбегаю и с ходу: “Здравствуйте Борис Николаевич!” Он протянул руку с вопросом: “Ну как? Вас там не обижают?” Я не понял: кого он имел в виду? Подержался за руку. И быстро - в 4х метрах штатив, на него установил камеру, проверил план, воткнул кабель в микрофон, сказал, где встать Сергею, сунул ему в руку микрофон, подбежал к камере, сказал: “Мотор”, и съемка пошла.
Иногда я брал(снимал) двоих или укрупнял Ельцина. Все это время я смотрел в видоискатель. Вдруг, боковым зрением я увидел подошедшего  Андрюху. Он постоял, постоял и вдруг выдал: “А это что за х...….. ?” И я, все-таки думаю, что это услышал только я.. Но вот что интересно: вся страна знала Бориса Николаевича, кроме Андрюхи, которому было наплевать на политику, как и его односельчанам.
С тех пор Сережа успокоился, сбылась “мечта всей его жизни”.


МИША МАКАРЕНКОВ.

Снимая “Экспресс-камеру”, я продолжал сотрудничать со “спортом” и с отделом пропаганды, где я снимал программу “ В эти дни 40 лет назад”. Постоянно ездил в командировки.
За это время в пару к Чернову появился, тоже корреспондент - Миша Макаренков. И тот, и другой были молоды, но были совсем разными. У Миши был своеобразный юмор. Он был ”мажор”, сочинял электронную музыку и любил тусоваться среди музыкантов. Работа в “Экспресс-камере” открыла ему дорогу ко всей попсе. Мы снимали начинающих Милявскую и Цекало, Юрия  Николаева, Газманова, Муромова, Державина и других.
Ездили в Шереметьево и снимали зарубежных рок музыкантов приезжающих на гастроли: Uriah Heep. Scorpions,  Bon Jovi.   
Миша разыгрывал зрителя, задавая смешные вопросы типа: “Какого цвета стоп кран в самолете?” А однажды вся Москва переживала: что там случилось с Мишей?

 Мы поехали на “Мосфильм” - снять что-нибудь интересное и попали в цех, где делали реквизит, в том числе бутылки для съемок. Мы сняли процесс изготовления реквизита, и на прощание нам подарили бутылку, которую нельзя было отличить от настоящей, но только сделана она была не из стекла, а из сахара и рассыпалась от малейшего удара. Причем в нее можно было на короткое время заливать воду. Когда мы уже ехали в машине, у нас родился сценарий: как обыграть бутылку.
У нашего водителя был приятель. К нему домой мы и поехали. Недалеко от его дома была милиция. Миша зашел в отделение. Все менты обалдели от его появления. Он объяснил ситуацию и попросил нам подыграть. Милиционеры охотно согласились, и двое пошли с нами.
Теперь все по кадрам: Миша звонит в квартиру, ему открывает парень.
— Нам сказали, что вы гоните самогон, — говорит Миша.
На что парень отвечает:
— Я сейчас!
Он возвращается и со всего маху бьет Мишу бутылкой, полной воды, по голове. Тот падает на руки стоящим рядом милиционерам. Всех залило с ног до головы, досталось и мне с камерой, но мы достигли стопроцентной реальности.
 Сюжет прошел вечером. Дров в костер подбросили дикторы, которые анонсировали “нападение на нашего корреспондента”. Вечером, у меня дома, были звонки, и все задавали вопрос: “Жив ли Миша?” Вот она - сила искусства!
   
      
                НАТАША ТЮРИНА.

И вот уже в «Экспресс-камере» появился новый корреспондент — Наташа Тюрина. Она, как и Сергей с Мишей, пришла из Московской редакции.
Я догадывался, что Миша был к ней неравнодушен, и он сделал ход конем: уступил часть своей работы Наташе. Этим он надеялся привязать ее ближе к себе.
Наташа была, современная, креативно мыслящая девушка — как раз для нашей программы. Любому она задавала вопросы легко и непринужденно. Ее родители по роду своей работы были связаны с Францией. Одно время Наташа даже жила в Париже, поэтому хорошо знала французский.
Зарубежные корпункты, работавшие в Москве, заметили совершенно нетипичную для России ведущую, и Наташу пригласили на три месяца поработать в Париже на одном из телевизионных каналов.

В Париже Наташа начала бойко: снимала много интервью, зрителям понравилась русская ведущая, плюс природа не обделила Наталью внешностью. «В-в-в-о-о-о!” - Как сказал бы герой Папанова из фильма «Бриллиантовая рука», описывая внешность героини.

     Когда корреспондент собирается брать интервью у публичных людей, он заранее оговаривает темы, которых не должен касаться. Например: человек не хочет раскрывать личную жизнь или вспоминать какие-то случаи из прошлого. А есть и просто запретные темы. Канал, на котором работала Наташа, договорился с одним из министров о расширенном интервью с российским корреспондентом. Уж не знаю, как Наташа готовилась к встрече с министром, но, она начала беседу так непринужденно, что министр,  был вынужден отвечать на все пикантные вопросы
               
    Когда мы с Наташей снимали “Экспресс-камеру”, к нам привязался мужик: “Я, мол, экстрасенс и могу все про людей знать”. Ну прям Ванга в штанах. Мы, конечно, поняли, что это обыкновенный шарлатан, но сняли для юморного сюжета, а потом решили его “способности” раскручивать и посмотреть, чем это закончится.

 Брали из толпы человека, с которым мы предварительно беседовали, и информацию передавали Иван Ивановичу, так звали нашего героя. Тот на глазах изумленной публики говорил, глядя на человека: год его рождения, как зовут его жену и тещу. Через пару месяцев Ивана Ивановича знала уже вся Москва и Подмосковье.
    А так как мы ему разрешали врать, что он излечивает болезни, то отбоя от жаждущих исцелиться не было. Прошло не очень много времение и Иван Иванович зарвался. С нами он стал вести себя вызывающе, и мы перестали его снимать. А, как говорят: “Реклама - двигатель торговли”. Интерес к Ивану начал падать и, поняв это он, уняв гордыню, приполз к нам, как нашкодивший пес. Но нам он был уже неинтересен. Потом я видел его с вороной, которую он выдавал за пророчицу. Иногда я видел его в числе митингующих и демонстрантов.

            Но, вернусь к Наташе с Мишей. Их “ля мур” медленно, но верно двигался в брачную гавань и ничего не могло помешать этому. Наконец их сердца слились в одно. И, как следствие, родилась великолепная дочь Кристина.

          В 1989 году у нас появилась возможность скатать за границу вместе с Александром Малининым. По каналам советско-германской дружбы Малинина пригласили в Баварию и мы присоседились, чтобы поснимать это событие. Вместе с Малининым была его группа.
Помню, это были, в полном смысле веселые ребята. У них был один “прикол”, на который покупались все. Когда им задавали какой-нибудь вопрос, один из музыкантов, скороговоркой, отвечал иногда неся абракадабру. А когда задававший вопрос переспрашивал - тогда все музыканты наперебой пытались объяснить непонятливому: “Ведь это - так просто”. Так и веселились.
В основном коллектив выступал в маленьких помещениях в присутствии 10-15 зрителей. Но это было неважно, важно то, что на родине писали: “Впервые советский певец совершил концертный тур по Баварии”.
  А нам главное - что мы вырвались за кордон и можем вдохнуть воздух Запада. А за воздух надо платить, а денег, то есть немецких марок, нам никто не дал. Значит - надо было их добывать. Я, например, когда собирался в дорогу, так спрятал в чемодане свои кровно заработанные 50 дойчмарок от таможни, что по приезде в Германию долго не мог их найти. Но все обошлось, и вот мы уже в Нюрнберге, поселились в гостинице.
  Вечером спускаюсь на ресепшн, стоит очередь из наших музыкантов, в руках держат: кто бутылку водки, кто Советское шампанское, а кто - икру. У двери стоит немец, обменивает товар на деньги. Я, как всегда, побоялся и у меня ничего не было, кроме бинокля, а вот Миша оказался запасливым и взял с собой несколько банок черной икры.
  Увидев в гостинице товарообмен он, как настоящий коммерсант, сказал: “Это не выгодно, надо икру сдавать в солидном магазине”.
  На следующий день, когда Малинин услаждал своими романсами немцев, мы пошли в самый большой магазин - “Кауфхоф” - за “большим деньгами”. Пришли, и Миша сразу взял быка за рога. Не смотря на то, что в продаже был большой ассортимент кавера(икры) он достал авоську с икрой и начал совать продавцу баночки и на непонятном для того языке сразу сказал:
 “Чувак, я дам тебе икру, ты мне за это - деньги”. И добавил: “Ферштейн?”  Тем самым показав: и в Советском Союзе бывают полиглоты. Продавец ничего не поняв, смотрел на Мишу, потом, взял трубку и начал кому-то звонить.

“Наверное, спрашивает: «Почем брать икру?» — сказал мне Миша. Из глубины зала показались люди в халатах. Но это были не санитары, хотя по ситуации нас пора было забирать в психушку. Это были менеджеры магазина, которым Миша опять стал втюхивать икру. И, как любил говаривать наш сатирик Задорнов: “Нуу - тупые.” И здесь один из “тупых” показал витрину в которой рядами стояла икра, но там не было той которая была у Миши в авоське. И вдруг я допер: они говорят, что сожалеют, но у них нет такой икры, поэтому они нам продать ее не могут. Мы сделали лица, и быстро покинули торговую точку.

        Вечером Миша пошел в ресторан на кухню и сдал свою икру. Потом пришли в номер, и он долго искал место, куда бы спрятать марки. Мы поужинали. Миша выпил лишнего и вырубился. Утром надо было ехать в другой город, и я начал собирать вещи и будить “коммерсанта”. Но он только мычал и никак не хотел вставать и, вдруг меня осенило: “Миша! Где марки?” - крикнул я.  И, о чудо! Миша вскочил и с криком: “Где мои деньги?” Стал судорожно их искать. Мне стало жаль его и я показал, где лежали его деньги. Он сразу обрадовался, протрезвел и мы поехали слушать: “Не падайте духом поручик Голицын, корнет Оболенский налейте вина”.

ПАША ПАНЬКОВ.

Со временем в «Экспресс-камере» появился молодой корреспондент Паша Паньков. Я проработал с ним недолго — у меня начались съемки с Горбачевым.

Через несколько лет мы с Пашей встретились и решили возобновить «Экспресс-камеру». И мы ее возобновили, сделав программу более «театральной». Наряду с новостными сюжетами мы снимали сцены из жизни. Героями и исполнителями были актеры: Станислав Садальский, Слава Гришечкин, Ефим Шифрин.

В основном мы снимали на квартире у Садальского или на улицах Москвы. Сценарии придумывали прямо на съемке. Это было коллективное творчество, но главными героями были актеры.

Особенно хочется вспомнить Славу Гришечкина — непризнанный при жизни большой талант. Я получал большое удовольствие от его игры. Часто актеры без режиссера ничего не могут. А Гришечкин был в одном лице и актером, и сам себе режиссером.

Запомнилась съемка: за столом Садальский, Алибасов, Гришечкин, Шифрин и Паньков. Ребята немного себе позволили — и без всякого сценария получился сорокаминутный разговор с юмором и песнями. Я все это снимал и спустя 30 лет помню эту съемку.
Вот это был настоящий «Прожекторперисхилтон»!         

                РЕСТОРАННЫЙ  РЕЙТИНГ.

Сергей Чернов, с которым мы начинали снимать “Экспресс-камеру”, постепенно отходил от телевидения и начал заниматься бизнесом. Его заинтересовало колбасное производство и он взялся за это со всем энтузиазмом. Узнав, что лучшие колбасные продукты делают в Австрии, он уговорил дядю своей жены и послал его на учебу в город Линц, где находятся лучшие цеха по производству колбасы.
    Не знаю, как у него пошел колбасный бизнес, но Сергея опять потянуло в журналистику. Он начал снимать программу для телевидения “Ресторанный рейтинг”. Больше всего в этой программе были заинтересованы сами рестораторы. Владельцы ресторанов наперебой начали приглашать “Ресторанный Рейтинг” к себе поняв, что лучше рекламы не придумать. Программа хоть и называлась “Рейтинг”, но никаких рейтингов не вела, просто рассказывала о интерьере ресторана и его кухне.

Одним из первых героев “рейтинга” стал ресторатор Игорь Бухаров и его RESTAURANT NOSTALGIE. Я хоть и снимал долгое время программу, но так и не понял тонкости того или иного ресторана. Знаю только, что есть рестораны - поесть и “гурманские” рестораны. А так как заключительным аккордом съемки нас приглашали к столу, и чаще всего мы уплетали те блюда, которые снимали для программы, то мне больше нравились “рестораны - поесть”. А вот, когда съемка идет несколько часов в гурманском ресторане, и на тарелке - “фига с маслом” - вот этого не надо. 

Сергея уже знала вся ресторанная Москва, когда он предложил встретиться, выбрав самый престижный ресторан. Нас приняли как самых дорогих гостей. Мы сидели, разговаривали, когда к нам подошли два официанта, поставили большие тарелки и, как по команде, подняли большие серебряные колпаки. А на тарелках - маленькие веточки травы, с затерявшимся среди зелени кусочком мяса.
 Надо было видеть лица официантов говорящие: “Вы такого еще не ели”. Сергей, зная меня, и чтобы по этому поводу я ничего не брякнул, спокойно сказал : “Боря! Не волнуйся, мы еще пообедаем”.
        Снимая программу, я использовал минимальное количество света и постепенно у Сергея начало зреть недоверие к моей манере снимать. И вот  однажды он сказал, что хочет попробовать снимать программу с другим оператором. Он договорился с оператора  “Мосфильма”. Тот “взял быка за рога”,  начал снимать по “серьезному”, привозил на сьмку машину света, осветителей, звукорежиссера, ассистентов.
Через некоторое время Сережа увидел, что все деньги уходят на съемку, а программа не стала лучше, да и ресторанам сложно было прокормить эту ораву. И Сергей, наступив на горло собственной песне, вернул меня в свои пенаты. Я приходил на съемку с кофром в котором умещался весь свет.
         Одна из съемок “Рейтинга”, уж не знаю откуда узнал Сергей про этот ресторан, прошла в каком-то здании, похожем на заброшенные цех. Это было в районе метро “Сокол”. Найти его сразу было невозможно, но снимать его стоило, так как нам порекомендовали, что это был лучший Китайский ресторан в Москве. А главное, туда часто наезжала жена китайского посла и работники посольств. Снять на кухне было что, начиная китайских поваров, которые готовили блюда в дыму и огне. 
Сама кухня не была приспособлена для съемки “Смака вместе с Ургантом”. Кухонная посуда больше пошла бы для съемки в первобытной пещере.  Но главное - результат! Как рассказал в интервью шеф-повар, они готовят блюда изо всего: что летает, ползает и плавает. В основном все это доставлялось контрабандой из Китая.
Мне предложили снять, как разделывают змею метра полтора в длину. Описывать процесс не буду - это надо было видеть. Повар достал из чрева змеи что-то и положил в стакан с какой-то жидкостью. Переводчик объяснил: “Это самое ценное, что есть у змеи, и предназначено для мужчин”. А потом, как полагается, все пробовали, я согласился только на змею. Мясо по вкусу напоминало куриное.

         Немного истории. Конец восьмидесятых. Как грибы после дождя в Москве открываются частные рестораны. Узнаем, что в здании СЭВА открыли китайский ресторан. Приезжаем снимать для “Экспресс-камеры”. Заходим - одни китайцы, думаем: “Как же будем общаться с ними?”

Одна из женщин, с узким разрезом глаз, говорила по-русски. Мы решили сделать сюжет пооригинальнее: задаем шеф-повару вопрос по-русски, а он нам отвечает по-китайски. Когда мы сказали свою задумку говорящей по-русски женщине, она впала в ступор. Потом выяснилось: в ресторане не работало ни одного китайца — одни казахи и киргизы.


                Я знал Сережу Чернова совсем молодым, когда начал с ним работать. Он был хорошим журналистом и другом. В последние годы он посвятил себя издательской деятельности. Его книгами о высокой кухне, восхищался весь “ресторанный мир”.
В 2022 году Сережи не стало.




                ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ГОРБИ.

                ГОРБАЧЕВ. ХЕЛЬСИНКИ.

        Однажды мне позвонили, попросили приехать на  “Видеофильм” - известное в то время объединение, генеральным директором, которого был Олег Уралов. Я приехал, и он предложил мне снимать фильм о Михаиле Горбачеве. От такого предложения глупо было отказываться, и я моментально согласился. Правда, здесь была небольшая заковыка (причина). Дело в том, что я неделю как перешел работать из Останкино в РИА “Новости” (Российское информационное агентство). Поэтому я тут же поехал договариваться с Виктором Литенко, который в то время был один из его руководителей. Он возражать не стал, тем более что их  группа “новостей” ездила с Горбачевым и снимала сюжеты, а потом продавала их зарубежным компаниям.
Я в то время не исключал, что мои новые работодатели также рассчитывали на мои съемки. Оформили документы за границу мне быстро, и через несколько дней наша съемочная группа в составе: режиссера Олега Уралова, двух операторов: Саксонова и Никонова, звукорежиссера Иванова  и директора фильма Татьяны ехала в поезде Москва - Хельсинки снимать Фильм о Михаиле Сергеевиче Горбачеве.
Незадолго до приезда в Хельсинки в вагон принесли сувениры: блок американских сигарет и коробку конфет.
Я был в Хельсинки первый раз. Город не произвел на меня впечатления, да и разглядывать его времени особенно не было. В основном это были гостиница и зал конгресса, где проходила встреча глав правительств. Так как это была первая наша съемка, мы были неизвестны ни окружению Горбачева, ни его охране, которая составляла несколько человек во главе с генерал-майором Владимиром Медведевым. Он познакомился со всей нашей группой и представил нас охране, которая  была рядом с Горбачевым. Сейчас охрана рядового министра больше, чем в ту пору у первого лица Государства.               

                1989 год.   ГОРБАЧЕВ. МАЛЬТА.

           Следующая наша поездка была в декабре 1989 года. 
На Мальте Горбачев встречался с Американским президентом Джорджем Бушем.  Мы уже официально были в составе  делегации. с вытекающими последствиями. То есть - находились на полном обеспечении. Как говорят: мелочь, а приятно. Поселили нас на пароходе” Максим Горький”, который был пришвартован в порту столицы Мальты - Валлетты. Там же на борту и должна была состояться встреча президентов.
Американский президент  Джордж Буш прибыл на переговоры на военном корабле, который  встал на рейде недалеко от порта. Назначили часы переговоров, но небольшой шторм не давал возможности спустить катер президента на воду. И американцы дали отбой, перенеся переговоры на следующий день. Когда эту информацию узнала американская пресса, они быстро собрали свою аппаратуру и уехали.
На “Максиме Горьком” из снимающих остался я один. Мне было делать нечего, поэтому я со своей камерой слонялся по центральному коридору. Недаром говорил советский разведчик, прекрасно сыгранный актером  Кадочниковым обращаясь к немецкому офицеру в фильме  “Подвиг разведчика”: “Терпение, мой друг, терпение - и ваша щетина превратится в золото”. 
Пока я так рассуждал, в коридоре показалась группа людей, которые шли в мою сторону, я прижался к стене, чтобы пропустить их. Когда они подошли ближе, я увидел нашего Министра иностранных дел, окруженного советниками. С ними шел Владимир Александрович Крючков - Председатель К.Г.Б. СССР.  Увидев меня, он остановился и сказал: “Буш сел на катер и скоро будет, пойдем, я покажу: где они будут разговаривать”. Он подвел меня к каюте и сказал: “Жди!”
 Я положил камеру на плечо, проверил: все ли готово для съемки и стал ждать. На груди, из кармана операторского жилета, у меня торчала большая рация. Горбачев и Буш, в сопровождении Крючкова, зашли в каюту, и дверь за ними закрылась. Я остался один, пока не открылась дверь, и Крючков жестом подозвал меня, сказав: “Давай! Быстро заходи”.
 Еще не войдя в каюту, я начал снимать. Я увидел: как Буш и Горбачев двигают журнальный столик, а потом поставили к нему два кресла. На меня они не обратили внимание, хотя каюта была небольшая, и я был от них в метрах четырех. Скорее всего, наши люди занимающиеся протоколом, неудачно поставили  кресла и президентам самим пришлось исправлять их ляпы.  Двигали мебель они в тишине. Все это я видел через видоискатель снимающей камеры. И вдруг произошло то, о чем я еще долго вспоминал, как страшный сон. Моя рация ожила, да так громко, что и Горбачев и Буш, не понимая в чем дело, стали смотреть в мою сторону. А я, правой рукой держа на плече десятикилограммовую камеру, левой пытался выключить рацию. Наконец-то мне удалось вырвать аккумулятор из рации, и она замолчала. Наверное президенты увидели на моем лице выражение: “Извините, я больше не буду”.
Когда меня за одежду вытащили из каюты, я успел заметить улыбки на глазах руководителей Великих Держав! К моему удивлению не было ни крика ни орг-выводов, наверно моя рация помогла создать непринужденную обстановку. Но основную свою задачу я выполнил: не каждый день можно увидеть и снять на видео коллективный физический труд глав государств.

Чуть позже, американский пул устроил скандал, узнав, что снимала советская камера, а с их стороны никого не было (это называется паритет, когда должно быть одинаковое количество камер и корреспондентов.) Но нас это мало волновало: это был прокол американцев: “То поплывет, то не поплывет”. Когда, чуть позже, Уралов, увидя меня задал вопрос: почему я не отвечаю ему на вызов (рации), я высказал ему все, что я думал по этому поводу… Или? Я только подумал это сказать? 
А телевизионщики, прохлопав начало встречи, посвятили новостные выпуски обсуждению случая с оператором, который упал с трапа в воду.  Я так и не понял, чей это был оператор? Позже выяснилось - наш

                1989 год.  ВАТИКАН. РИМ.

    В 1989 году мы прилетели в Рим, чтобы снять встречу Горбачева с Папой  Иоанном Павлом вторым. Нас поселили в гостинице Ватикана, где жили приезжие католические особы. Гостиница была довольна аскетичная и тянула на 3 звезды. Она стояла на холме, и с крыльца была видна панорама величественного Ватикана. Питались мы в ресторане при гостинице, как говорят "все включено". Кормили нас без особых деликатесов, но на столах обязательно были две бутылки вина: белое и красное.
    В свободное время - гуляли по Риму. Я постоянно что-то снимал. И вот, идя от Площади Венеции к Колизею, мы увидели праздно сидящего на скамейке итальянца; он мне показался колоритным, и я его снял. Мы пошли дальше, впереди открывался вид на Колизей. И вдруг, сзади нас, мы услышали крик. Это нас догонял колоритный итальянец, который что-то жестикулировал, указывая на мой Бетакам. Мы стояли и ничего не могли понять. Через некоторое время на дороге остановилась машина с карабинерами. Мы, указывая на мужчину, пытались выяснить: чего он к нам привязался. Тот, в свою очередь, указывая на нас и жестикулируя, показывает на мою камеру. Возникла патовая ситуация, когда никто ничего не понимает. Потом один из карабинеров начал на плохом английском излагать суть дела. Наш звукорежиссер Слава по части языков был полиглот. Начала вырисовываться картина: у итальянца, якобы была видеокамера, а мы у него ее украли. Мы стали показывать аккредитации, объяснять, кто мы такие и его камера на фиг нам не нужна - у нас своя. Одним словом, карабинеры с кем то связались и, через некоторое время приехал переводчик. Узнав, что мы в составе делегации советского руководителя Горбачева, он перевел это карабинерам, и те махнули нам рукой, показав что мы свободны.

    На следующий день в Апостольском Дворце Ватикана прошла встреча Горбачева с Папой Римским. Меня предупредили: снимать можно пару минут. Нас запустили в небольшой зал, и я снял первые минуты встречи, потом они уединились. Разговор проходил без прессы, только переводчики. А я, по возможности, пока нас не выпроводили из Дворца, набирал кадры “для истории”, снимая интерьеры папского дворца.

1990 год. ПАРИЖ.

                Теперь - Париж 1990 год. 
Не знаю как сейчас, а раньше на визит летало три самолета. Первым прилетал на место технический. Он загружался машиной президента и всякой всячиной, во втором - летела охрана и члены делегации. В основном - президент с женой и советники.
Советники всегда занимали места у проходов, чтобы по вызову моментально явиться в президентский отсек. В Париж мы прилетели вместе с охраной. Президент должен был прилететь на час позже. Наша группа в полном составе уехала из аэропорта устраиваться в гостинице. Мне оставили ее ориентир: наша гостиница около китайского ресторана. Я занял место на платформе и стал ждать прилета Горбачева. Мне повезло: рядом оказался мой приятель, который снимал для новостей Центрального Телевидения. Я вам о нем уже много рассказывал - Дима Серебряков.
Когда  приземлился президентский самолет, начался официоз и, о чудо, платформа на которой мы стояли, начинала двигаться и останавливалась там, где происходило действие.
Съемка закончилась. Я спросил Диму, куда они едут, и он предложил мне поехать с ними. Операторов телевидения из Москвы встречал корреспондент, работавший в Париже на корпункте. Он поинтересовался, в какую мне гостиницу, и я, не моргнув глазом, ответил: “Рядом с китайским рестораном”. Он сначала удивился, переспросил и получив тот же ответ, рассмеялся, а потом сказал: “Я не знаю какой китайский ресторан - рядом с вашей гостиницей, но в Париже - сотни китайских ресторанов”.
Когда мы подъезжали к гостинице, я увидел наших, которые  вышли из соседнего отеля и направлялись в ближайший китайский ресторан. Я отнес камеру и присоединился к коллективу, в котором по возрасту я был самый старший: мне в ту пору было 50 лет. Но и, как полагается, иногда я был объектом шуток и розыгрышей. А так как в китайский ресторан я попал впервые, то коллектив решил накормить меня экзотикой. Я ел, что мне предлагали, не задавая вопросов и нахваливая.
      А на вопрос: “А ты хоть знаешь, что ты ел?” Спокойно отвечал  - “Нет”.


     Париж 1990 год.  Прием в Версале. Нам дали всего одну аккредитацию, помните у Высоцкого: “Вот прекрасно! Ты и полетишь”. Режиссер долго не думал: “Нас всех все-равно в Версаль не пустят. Давай ты один, отдувайся”. Директор Татьяна выдала деньги на такси, и “были сборы недолги”.
Версаль я хорошо знал по романам Дюма, отца и сына. И, как говаривал наш национальный герой Недоросль: “Извозчик - то знает, куда везти”. Я поймал такси, водителем оказалась женщина. Сел и показал бумажку, где было по ихнему написано: VERSAILLES.  Бумажку я попросил, потому что запросто мог перепутать Версаль с Рамбуйе. И мы поехали.  Эта была моя первая поездка в Париж и я очень опасался за свою жизнь. Илья Эренбург, типун ему на язык, так и сказал: “Увидеть Париж и умереть”. А сейчас я ехал в Версаль и думал: “Сейчас приеду и расплачиваясь с девушкой, попрошу написать в "тикет" больше франков, чем покажет счетчик”. С этой мыслью мы и подкатили к дворцу. Вот француженки! Ну до чего тупые! Я же объяснил так просто: “Я тебе даю франки по счетчику, а ты мне напиши на бумажке больше”.  Непробиваемая тычет чек, который вышел из счетчика. Ну, что ж, прощайте джинсы, которые я присмотрел в ТАТИ. Взял камеру и двинул искать вход для прессы. Не зная языка, я ухитрялся все расспросить.

И здесь - небольшое отступление, не волнуйтесь мы еще посетим Версаль. А сейчас о том, как однажды я заблудился в Копенгагене.

                КАК ОДНАЖДЫ Я ЗАБЛУДИЛСЯ В КОПЕНГАГЕНЕ.

       Мы пришли на небольшой яхте в Копенгаген. Пришвартовались в яхт клубе, и я решил погулять по городу. Я запомнил: наш яхт клуб находился недалеко  от русалки, которая сидела на камне в воде. Но чем дальше я уходил от нашей яхты, тем больше я забывал, как вернуться назад. Я прошел мимо королевского дворца, где взад-вперед ходили солдаты в старинных мундирах. И у меня получились красивые кадры, не хуже чем у Крылова в ”Клубе”  Погуляв еще немного, я решил вернуться, но забыл дорогу не только к русалке, но и ко  дворцу. Ситуация для меня усложнялась тем, что я не знал название яхт клуба, где мы пришвартовались.
А я же ведь уже сказал , что я - далеко не полиглот. И как назло, народ куда-то весь исчез, и спросить не у кого,  хотя я был в себе уверен, что меня поймут с полуслова. Наконец-то я увидел  женщину.  “Эскиз ми”- начал я, она заулыбалась, видимо не понимая: чего вдруг это здесь ходит такой англичанин. Это было единственное, что я мог сказать. Потому что дальше я стал маршировать, изображая королевскую охрану - туда-сюда, туда-сюда;  не знаю, что думала женщина, но это я так доходчиво изображал королевский дворец. Хорошо, что у нее не было фантазии, а то бы она подумала, что я изображаю петуха, желающего потоптать курочку. Но все-таки, не поняв меня, она взяла “ноги в руки” и была такова.
“Спасение утопающих - дело самих утопающих”, - подумал я и двинул наугад. Через пару кварталов я набрел на дворец. Он мне показался таким родным. Но это было полдела. На этот раз я увидел девушку которая гуляла с двумя детьми: один - пеший, другой - в коляске.  “Экскьюз ми”- начал я бодро. Она на непонятном мне языке ответила.  Надо делать “Русалку” - подумал я. Не пережать бы. По какой системе изображать? А то она со словами: “Не верю”, уйдет, а на  горизонте - ни души. Пытаясь привлечь ее внимание, я сел на лавку, подложил под себя ногу, а под голову - руку и стал изображать в моем исполнении символ  Копенгагена.
 Девушка, посчитав меня за чокнутого, схватила пешего ребенка под мышку и, толкая коляску, удалилась от меня.
Уже совсем отчаявшись  вдруг увидел людей, идущих в мою сторону. Я сразу решил: работать буду только по системе Станиславского. Когда они подошли ближе, я готов был им броситься на шею - это были  матросы с нашей яхты.

                Возвращаюсь в Версаль.

       Когда я вошел в зал, мне показалось я вышел на перрон Киевского вокзала. Во всю длину стоял накрытый стол. Я прикинул: откуда мне лучше снимать приезд Горбачева с женой. Через некоторое время стали прибывать гости.
    На входе их встречал Премьер. Я обратил внимание: приглашенные проходили в зал, а если с ними была охрана - ее отсекали и в зал проходили только приглашенные.
     Наконец-то и наши подошли. Вместе с Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной был начальник охраны -генерал  Медведев. Это был здоровый человек под 2 метра. Он шел с высоко поднятой головой, не замечая секьюрити, которые перегородили ему дорогу, а он, как ледокол через льды, продолжал двигаться вперед. Видя, что охранник Горбачева не собирается останавливаться, они бросили свою бесполезную затею и занялись следующими гостями. Горбачевы и Медведев вошли в зал и заняли места за столом. Медведев сел за спиной гостей. Я выбрал точку напротив и снимал, пока не закончился ужин.

                ГОРБАЧЕВ. МИННЕАПОЛИС. США. МАКДОНАЛЬДС.   

       В дни пребывания Горбачева в Америке, его пригласил посетить Миннеаполис губернатор штата Миннесота. Наша съемочная группа прилетела раньше на самолете американской авиакомпании. У трапа самолета нас посадили в длиннющий лимузин и повезли. Дорога - ничего особенного: “ Степь да степь кругом, аза степью..” вдруг вдалеке мы увидели шпили. Как оказалось, это были крыши небоскребов, которые по мере приближения к ним росли, как грибы после дождя. И вот уже мы въезжаем в город, где один небоскреб был выше другого. Потом, когда нам организовали экскурсию по городу, мы были поражены: для того чтобы обойти сити можно было не спускаться вниз; на уровне третьего этажа один небоскреб соединялся с другим воздушными стеклянными переходами, а в довершение ко всему, вы шли по синтетическому ковру.
         
Вечером  Губернатор устроил прием. Согласно дресс-коду, все гости должны были быть в смокингах или темных костюмах. Ни того, ни другого у нас не было, и мы сидели в другом зале, рядом с основным. На столе стояла какая-то закуска, сухое вино и у стенки холодильник, из которого каждый мог подойти и взять холодное пиво.
        Здесь я делаю небольшое отступление. В январе 1990 года, напротив памятника Пушкину, в Москве, открылся  первый в СССР ресторан  “Макдональдс”. Для увековечения этого события, как не странно, решили привлечь минимальное количество камер. Организаторы, а это были американцы, не захотели связываться со своими  тв-компаниями и обратились в “Видеофильм” и через Александра Готлиба, заказали съемку открытия ресторана.
Снимать предстояло мне. Такие съемки для меня не представляли труда: синхроны и красивые перебивки, дальше - дело режиссера, а как говаривали все, с кем я снимал(не сочтите за нескромность), можно было брать в монтаж любые планы. Я практически не снимал со штатива и меня, опять же не сочтите за нескромность, люди, с которыми я работал называли: “человек - штатив”; за счет этого во время репортажных съемок я мог наснимать большое количества планов.

        Я все снял, попробовал гамбургеры, получил несколько сертификатов, которые я мог предъявить в любой части света и “ Макдональдс” был обязан накормить меня бесплатно. Получил пакет гамбургеров с собой и отбыл со знанием проделанной работы. ….
А что касается сертификата? То в 1996 году, во время летней Олимпиады, в Атланте, я с группой Российского телевидения, ночью возвращался после эфира в гостиницу. Заехали в “Макдональдс”. К нам вышел заспанный афроамериканец, которому я протянул сертификат. Он, со сна, ничего не понял, долго разглядывал бумажку, и в результате мы заплатили за еду и поехали спать.

  И, вот, спустя пять месяцев после открытия ресторана в Москве, мы сидели в доме губернатора Миннесоты. И тут появился Уралов, и взяв меня за руку, повел в зал, где был основной фуршет.
При нашем появлении раздались аплодисменты, гости подходили о мне. Судя по их лицам, говорили мне что-то приятное, а я стоял, как истукан, не понимая в чем дело. Уралов мне объяснил ситуацию. Во время вечера, тот или иной гость произносили небольшие речи, посвященные теплым отношениям между СССР и США. И тут кто-то вспомнил, что в январе этого года, в Москве был открыт первый “Макдональдс и это вызвало большой восторг у американцев. Они так были счастливы, что советские люди приобщаются к АМЕРИКАНСКОМУ ОБРАЗУ ЖИЗНИ. И тут они, наперебой стали рассказывать, как открывался ресторан. Ведь им посчастливилось увидеть исторический момент на многих телеканалах. И тут, неожиданно для всех, Уралов представился генеральным директором объединения, которое создало этот “шедевр”. Это вызвало у присутствующих новую бурю восторга. А Уралов, сделав паузу, добил всех сказав, что с ним здесь находится оператор, который снял все это. А потом он привел меня, и я на пять минут ощутил себя оператором, которому только что вручили “ОСКАРА”.

                ГОРБАЧЕВ. СЪЕМОЧНЫЙ ПУЛ.

      Съемочный Пул - это большое количество видео- и фото прессы. Это - твои конкуренты. Здесь - закон гор: “Выживает сильнейший”. Это - умение вовремя проскочить, просочиться, работать локтями, корпусом - лишь бы забежать и занять самую лучшую точку для съемки. Если у оператора нет этих качеств, пусть он идет в студию снимать погоду.
    Самая главная хитрость - не показывать этим ”зубрам” паркета, что ты чего-то стоишь; и тогда они скинут тебя со счетов, и будут держать тебя за “лоха”. Но как только дверь в комнату, где должны пройти переговоры, начинает открываться, вы должны стартовать раньше всех. И не бойтесь: здесь не бывает фальстарта; а если вы обнаружите такого же “спортсмена” как вы, постарайтесь наступить ему на ногу - он обязательно потеряет темп.

  Громадный зал в Елисейском дворце. Вся съемочная братия в основном сидит на полу. Все ждут следующую съемку. У каждого  - сумка с аппаратурой, у многих - стремянки. Лестница - обязательный атрибут для паркетного оператора. Не каждому удается занять место для съемки в первом ряду, поэтому во втором ряду вы встаете на лестницу и спокойно “лудите” свой маленький шедевр. Обычно я на съемку ходил в операторском жилете, в карманах которого были: кассета, аккумулятор, микрофон и главный атрибут -
метровая стремянка. Так вот, сидим и ждем, когда объявят время следующей съемки. Рядом устроился вечный мой друг и коллега по профессии Фима Рацимор, и рассуждает: “Надоело это все, следующую съемку пропускаю. Пусть другие побегают, а с меня хватит. Не мальчик, чтобы целый день таскать камеру”. И, обращаясь ко мне, добавляет: “Боб, не обращай на меня внимания”. В это время приходит пресс-атташе и по-английски: “Прошу всех, у кого пул №6 пройти в зал №6.” Он еще не закончил информацию, а Фима уже бежал держа камеру в руке, а сзади у него болтался рюкзак со стремянкой. Знаете, я воспитывался в военной авиационной семьи и запомнил с детства выражение: “спеши медленно”. Это не значит, что медленно, а значит - при этом не потерять голову.

          По этому поводу - небольшой анекдот.
    В деревне живут матерый бык и молодой бычок, старый бык обращаясь к молодому: “Сегодня пойдем крыть стадо”. Поднялись на пригорок, видят: внизу пасутся коровы. Молодой, задравши хвост понесся вниз. “Ну куда ты так торопишься?”- Сказал старый бык: “Вот сейчас спокойно спустимся вниз и покроем все стадо”.

     Юрий Лизунов, фотокорреспондент ТАСС, был личным фотографом Горбачева, и в командировках мы работали практически плечом к плечу. Но так как Юрий был полноватый, ему трудно было бегать в толпе, и он приходил последним. Обычно он говорил : “Подержи мне местечко”, и я старался занять место для двоих. Когда мне это не удавалось, он пыхтя подходил и вставал впереди меня, и тогда я вставал на стремянку.

     Был случай, когда должны были встретиться два президента в маленькой каминной комнате, я забежал, встал по центру и вокруг от стены до стены встали снимающие.  Ребята из секьюрити посмотрели на нас и увидев, что все стоят очень близко, попытались всех отодвинуть назад на метр. Все стоят, как вкопанные. Тогда один из них стал всех отодвигать раскинув руки. И когда он дошел до меня, я “дал слабину” и сделал шаг назад ( вспомнился фильм “Чапаев”, когда  чапаевцы шлепнули паникера и сдвинули ряды). Нечто подобное произошло со мной. И когда сдвинули ряды, я оказался сзади всех, снимать было невозможно. Я заметался, всем видом показывая, что я ничего не сниму. И вдруг, этот парень-секьюрити, который меня вытолкнул, подошел, раздвинул плотные ряды и поставил меня на прежнее место.
Культура - везде культура!

     Стою на улице среди зрителей, снимаю  Горбачева, он должен пройти мимо меня. Его сопровождает двухметровый амбал из личной охраны. Впоследствии он работал у Лужкова, мы друг друга прекрасно знали. Амбал доходит до меня и встает спиной перед моей камерой, я - влево-вправо, все - “мимо сада” - одна здоровая спина. Потом я ему сказал все, что я о нем думаю. Стоит, улыбается.

Аналогичная ситуация - в Америке. Стою среди зрителей, только теперь местная охрана стоит цепью перед камерой. Ну, думаю: “Попал! Проход не сниму”. И вот, когда Горбачев подошел ближе ко мне, вся охрана, которая могла мешать моей съемке, села на корточки и продолжала наблюдать за толпой. И я еще раз убедился, в чем разница между любителями и профессионалами.

На самые важные встречи допускают определенное количество журналистов. Чтобы был порядок, их и снимающую прессу аккредитовывают. Аккредитовывают еще и камеру. Но бывают съемки, на которые допускается совсем мало журналистов. Тогда, дополнительно на эту съемку, журналист получает “пул”. Часто вы идете на съемку, увешанный аккредитациями и пулами, как туземец.

Однажды во Франции у меня не оказалось пула на очень важную съемку, и я поспорил, что сниму без пула. Я стоял с камерой, а мимо меня, за оградительной лентой, проходили счастливцы, у которых были пулы За всем этим наблюдали служащие, обеспечивающие безопасность и порядок. Мой приятель Володя Наумов, работавший в РИА имел пул. Проходя мимо меня сказал: “Иди ко мне”. Я переступил ленту и оказался в числе идущих к месту сьемки, но на входе в зал, где должна быть встреча, стоял человек и проверял пулы. Мне стало не по себе, потому что, если окажется, что я без пула, меня вообще могут лишить общей аккредитации. На съемках, такого уровня лучше не зарываться. Когда я подошел к служащему, тот стал искать у меня на груди среди десятков пулов и, не найдя нужного, посмотрев на мои преданные глаза, решил, что он нужный пул пропустил. А сзади напирали, и он сказал: “О-кей”, и я оказался в зале.


    У меня была съемка в Лондоне, На Даунинг стрит 10, в резиденции премьер министра. Нас долго держали на улице, потом вся пресса была запущена внутрь.
      Чтобы было понятно, все знают входную дверь, и сразу, когда заходишь внутрь оказываешься в небольшом зале с большим камином справа.
        Из боковой комнаты появился Премьер министр Англии Мейджор и стал прохаживаться перед нами в ожидании Михаила Сергеевича, который опаздывал. Некоторые из журналистов пытались задавать ему вопросы, но он не отвечал, а только улыбался.
     И вдруг он подошел к камину, взял небольшую кочергу и стал имитировать игру в гольф, вызвав смех и аплодисменты всей прессы. А потом открылась дверь и появился Михаил Сергеевич.

                1990 год. ВАШИНГТОН.

  В мае 1990 года мы полетели в Вашингтон снимать встречу, тогда уже президента СССР Горбачева и президента США Джорджа Буша-старшего.

      Самым большим моим разочарованием было когда я, в ста метрах от белого дома, увидел на проезжей части выбоины. “И это - в Америке?!” -  подумал я.  “В цитадели капитализма”. Мне казалось, что где-где, а такого в штатах быть не может. Потом я не раз сталкивался с тем, что и на солнце до хрена пятен.
         
      Перед первой съемкой в Белом доме я спустился в ресторан и увидел заплаканную Татьяну, нашего директора. В ее обязанность входило получать аккредитации. Но наша Таня громко плакала потому, что занимаясь шопингом, она забыла, не только получить, но и вообще заказать их на всю группу. И теперь она рыдала. А мы ее успокаивали, зная что сегодня нас нигде не пустят, и наша работа  на сегодня закончилась. 

     Наш отель был недалеко от Белого дома и мы, собрав аппаратуру, траурной колонной двинулись к нему, надеясь на чудо. Татьяна у нас была видная из себя женщина. Она шла во главе - почему-то одетая в черный костюм.. Потом выяснилось, что она купила его у, очень известного модельера, на распродаже за 20 долларов. Уже на подходе к воротам, где пускали прессу, она  сделала такое страдальческое лицо, что если бы она шла в Новодевичий монастырь, ее пустили бы без пропуска. У ворот стояли два здоровых, одетых в костюмы с иголочки американца. Таня подошла и, указывая на нас, заламывая руки, стала по-русски объяснять: “Вот мол, мы приехали с Горбачевым, и теперь он - там, в Белом доме, а мы, всеми покинутые и несчастные - здесь, и нас не пускают. Амбалы ничего не поняли и по рации вызвали переводчика, который сразу запал на Татьяну и, если бы не их пуританские законы…       
Монолог Таня повторила слово в слово. Переводчик ее успокоил, что-то сказал охране и те, особенно не заморачиваясь  сказали, что мы можем идти снимать. В этот момент Таня а она, хоть ей и было в то время лет…..сорок, а может и с хвостиком, и не замужем…. Она вполне могла сходить вечером в ресторан с одним из них, за такой царский подарок. Ну опять же, эти пуритане американцы… Но, если мне память не изменяет, она их расцеловала.
      А я побежал быстро в зал занимать место, как говорят: “Где встанешь, то и снимешь”. Клянусь, этот экспромт я придумал только что.
В зале Белого дома  построили большой помост, и такой основательный, что, даже если кто-то захотел бы на нем попрыгать, все остальные камеры на  штативах не шелохнулись.

                КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ. ПАРАД.

      Сразу переношусь в семидесятые годы, когда я был молодой и красивый, и каждый праздник 1-го Мая и, 7-го Ноября я работал на Красной площади. Моя точка была под часами. Какие-то умельцы с тремя классами образования сварили из труб, по телевизионному  “станок”, а по-простому- восьмиметровую вышку, у которой основание было далеко внизу, и она шла вверх и заканчивалась площадкой под часами. Эта “колонна” была  сварена без ребер жесткости, поэтому ходила ходуном. Работать на этой камере было невозможно. Если смотреть на Спасскую башню от ГУМа, эта площадка была под часами. По площадке все время бегали фотокорреспонденты, снимая парад с разных точек, и только когда начиналась демонстрация, часть из них убегала вниз.
     То, что камера раскачивается, знало все телевизионное руководство, однако каждый раз все повторялось, как в день сурка.  В наушники я слышал: одиннадцатая камера приготовиться (моя камера №11). Я набираю в легкие воздух и не дышу держа свой план, а дальше говорит только режиссер трансляции: “Одиннадцатая камера не трясись, что тебя так колбасит, одиннадцатая камера? Сейчас ты будешь в эфире, одиннадцатая камера! Не трясись! Неужели можно стоять и не трястись?”
 Здесь масла в огонь подливает главный оператор, который находится в аппаратной: “Саксонов! Что ты постоянно трясешься?”
 Выдохнув воздух, я кричу, что есть мочи, фотокорреспондентам: “Да замрите вы все и добавляю:  ЕПРСТ, что часто слышал от дворника нашего двора”. Они замирают. Слышу в наушники: “Одиннадцатая камера в эфире”. Через секунд десять: “Ушли!” И я говорю всем, кто находится на площадке: “Отомрите”.

              1990 год. БЕЛЫЙ ДОМ.

     И вот опять я в Белом доме. Рядом со мной пристроился оператор “Экрана”, с которым работает ассистент, проверяющий  фокус на его камере. В зале снимают еще два “экрановца”. Мой друг и учитель Дима Серебряков и Вадим Вязов. После съемки мой сосед как бы рассуждая сам с собой говорит: “И зачем мы снимаем в три камеры?  Я бы это все снял один”.


                МОЙ ГОРБАЧЕВ.

     Снимая в течении двух с половиной лет Михаил Сергеевича, были разные ситуации. Были съемки официальные, постановочные, закрытые. Иногда была возможность перекинуться с ним несколькими  фразами. И здесь мне хотелось бы высказать свое личное отношение к этому человеку. Я считаю себя хорошо разбирающемся в спорте человеком. Тренер, который добивается успеха, находится на вершине славы и стоит только ему оступиться, его мешают с грязью. Примеров этому - миллион. Талант тренера организовать процесс, а не научить игроков играть, и если игроки слабые, будь он хоть семь пядей во лбу, у него могут быть только временные успехи. Плюс ко всему должна быть хорошо подобранная команда помощников. Стоит только одному из них перестать доверять старшему- все! Конец: “лебедь, рак и щука”. А люди, к сожаления, слабы и могут в любой момент предать тренера. На этот счет можно много рассуждать, но я знаю одно - тренер должен быть диктатором! А игра должна быть заточена на победу.
 
     Горбачев начинал свою “перестройку” с самыми благими намерениями. Он приехал в Москву и многие “старики” по партии не приняли его или затаились. И, здесь он совершил свою главную ошибку: привез из Свердловска нового “игрока”, который в результате изменил ход истории, и убрал  с дороги “Отца перестройки”. Теперь, с каждым годом, все чаще и чаще можно слышать, что Горбачев чуть ли не преступник, и его надо судить. Это говорят люди, которые сидели в августе 1991 года у Белого дома в Москве и “на ура” приветствовали Ельцина.
        Не мне оценивать роль Ельцина. Это у нас история переписывается чаще, чем рожают кролики. Должно пройти многие десятки лет.
         Я же, в данном случае, говорю о Горбачеве, что этот “мягкий” руководитель не пролил ничьей крови. А, если вспомнить Белый дом 1993 года, когда тысячи зевак стояли и смотрели, как танки прямой наводкой расстреливали Парламент.
     В Литве какой-то солдат, у которого не выдержали нервы, стал отбиваться лопаткой от нападавшей толпы и демократы во все рупоры орали о кровавом Горбачеве. А я был свидетелем, когда он приехал в Литву, где все его уверяли о безграничной любви к СССР.
     Да! В магазинах было пусто, а я уверяю, что склады ломились от продуктов и охранялись, чтобы не дай бог из складов ничего не вывезли. Это было надо “демократам”, чтобы накалить обстановку в стране.
Горбачев был пацифист, уверенный, что всегда можно договориться за столом. Теперь его обвиняют, что он сдал Варшавский договор, Восточную Германию, пустил под нож ракеты и часть вооружения. А кто, с пеной у рта, кричал, что СССР тратит основную часть бюджета на гонку вооружения и содержание военных блоков? Когда не стало Варшавского договора и объединилась Германия, то часть вооружения, которое могло не один раз уничтожить жизнь на земле, была уничтожена. Все завопили: Ату его, Горбачева, он подорвал всю нашу мощь.
     А теперь разберемся. Сейчас, в наше время, ракета, еще созданная при Королеве, летает в космос, самолеты, созданные в СССР:  ТУ- 95 и ТУ-160 барражируют  воздушные просторы. Самолеты. Ракеты Советского производства стоят на дежурстве. Тысячи танков никуда не делись. И когда, вы в доме хотите навести порядок избавляются, в первую очередь от хлама. Так в чем же обвиняют Горбачева? Есть очень хорошая притча: когда хочешь отвести от себя подозрение - надо крикнуть: “Держи вора”. Вот и на Горбачева хотят навесить всех собак.

     А теперь - личные впечатления. Мне было очень легко с ним общаться. Он мог опуститься до вашего уровня и не на секунду эта нить равенства не рвалась, когда я с Михаил Сергеевичем разговаривал.
     Не помню уж где,  но я услышал житейскую загадку и, при случае спросил: “Михаил Сергеевич! Вы не возражаете, если я задам загадку?” Он засмеялся и говорит: “Давай”. Рядом  с нами сидел Олег Уралов. “Вот скажите мне”- спросил я, “Что надо делать, чтобы корова хорошо ела и много давала молока?” Горбачев задумался, а потом сказал: “Наверно надо накормить ее”. И засмеялся. Потом, когда мы с Урановым остались одни, он мне говорит:
— Ну ты и выдал!
— И что такого? Ему понравилось.
—  А теперь подумай: если под коровой подразумевать народ?

     Как-то мы мы снимали всю семью Горбачева в Кремле. Это была идея  Уралова, Михаил Сергеевич не соглашался, а потом сказал: “Добро”. Приехала вся семья: он Раиса Максимовна, дочь Ира и внучка. Все вели себя на съемке степенно, только внучка носилась по кремлевским анфиладам. Параллельно с видео снимал личный фотограф президента Юрий Лизунов. От этого нам трудно было делать видео картинку. Лизунов, как в ателье, выстраивал композицию.

     Горбачев и Раиса Максимовна и ходили, и сидели, держа друг друга за руки. Это была настоящая любовь. Я знаю, почему у нас не любили жену Президента. Прежде всего потому, что она излучала доброту, а это может делать счастливый и уверенный в себе человек. Ее не любили, прежде всего наши женщины, обделенные настоящей любовью. Не любили обыватели, видя красивую женщину и, глядя на себя в зеркало думали: “А чем мы хуже ее?” Постоянно распространялись всякие небылицы: то она забрала себе все драгоценности из алмазного фонда, то в поездках тратит тысячи долларов на свой гардероб. Ничего этого не было. Люди примеряли на себя, как бы они поступили, окажись на ее месте. Так как большинство советских людей при малой зарплате подворовывали на работе. С мясокомбината тащили мясо, а из аптеки - вату.
     Раиса Максимовна могла бы стать примером для всех. Она обладала вкусом в одежде, имела идеальную фигуру.

     На саммите, когда встречаются главы правительств, для каждого участника разработан распорядок: с кем и где встреча, когда пресс-конференция, и чем заняться, если есть свободное время.
У жен есть свой график, в основном это - благотворительность. Посещение больниц, школ и - обязательное коллективное фото. Женщины встают в ряд стоят, улыбаются, а журналисты с  фото и видеокамерами стоят напротив и снимают. Я успел снять панораму по лицам крупно, панораму  в рост, крупно лицо РАИСЫ МАКСИМОВНЫ, а потом меня осенило и я начал делать медленную панораму по ногам. Я никогда особенно не разбирался в красоте женских ног, а здесь делая панораму по ногам жен, сильных мира сего видел крупно ноги: одни, вторые, третьи, четвертые и вдруг я увидел точеные женские ноги. Я остановил панораму и пошел камерой вверх и вышел на улыбающееся лицо жены нашего президента.
     И это раздражало наших людей: им хотелось видеть на ее месте какую-нибудь деревенскую бабу с ярко накрашенными губами, и крашенными хной волосами.  “Она очень влияет на него”- кричали обыватели. А я спрашиваю: “Вы не влияете на своих мужей, когда требуете от них невозможного? И, они, нарушая законы выполняют ваши прихоти”. Почитайте Пушкина - это же про вас.
И, если, кто-то успешнее вас, вам это категорически не нравится. Мои  бабушки и тетки жили в коммуналке с очень интеллигентными соседями, певцами известного в то время на весь мир хора им Свешникова, жили душа в душу: все праздники и дни рождения вместе. Но когда их дочка и моя тетя закончили школу, а осенью  Лина (моя тетка) поступила в институт, а соседская дочка - нет, с тех пор они стали непримиримыми врагами.
     Раиса Максимовна постоянно находилась рядом с мужем, кроме официальных встреч. Вела себя скромно не перебивала, не комментировала. А он постоянно держал ее за руку. Когда президент был за границей, с ним обязательно была команда с людьми из разных профессий: политики, журналисты, актеры, ученые. В поездках было заведено, что ночью все собирались за большим столом и обсуждали день прошедший и день грядущий. Раиса Максимовна всегда сидела по левую руку от Горбачева, рука его лежала всегда на ее руке. Она сидела, слушала говорящих но не встревала.
  Когда мы собирались лететь из Америки в Москву, Уралов напросился лететь вместе, в президентском самолете. Горбачев согласился, и мы полетели. Мне предстояло снять беседу с Михаилом Сергеевичем, вопросы задавал  Уралов. Горбачев пригласил нас в небольшой зал, где стоял стол во всю длину, с  одной стороны, у стены, была мягкая длинная лавка, с другой - два кресла, намертво прикрепленные к полу.
     Я выбрал точку для камеры, снимал я с плеча, поэтому сел в кресло и понял, что нужен еще один стул. Михаил Сергеевич поинтересовался: чего не хватает, и, услышав, что нужен стул - позвал Уралова с собой и они скрылись в проходе самолета. Перед Раисой Максимовной на столе лежала газета, когда мы остались одни она взяла меня за руку (Потом мне объяснили: эта манера держать человека за руку типична для многих преподавателей) и начала говорить: “Какие же все-таки люди ужасные. Мы знаем, что на складах много продуктов, а в магазинах пусто, и Михаил Сергеевич знает, но сделать ничего не может”.  Я понял - эта мысль сидит у нее занозой и она уверена, что это так. Тут появились со стулом, увидев в руке жены мою руку Горбачев с улыбкой спросил: “А чего это вы здесь делаете?” Ну прямо, как в кино.
   
                СКОРПИОНС И ГОРБАЧЕВ.

        В декабре 1991 года я снял встречу группы  SCORPIONS  с Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной. Встреча проходила в одном из кабинетов в Кремле. На съемки такого формата мы приезжали задолго. Условием было: на встречу допускается только оператор.
    Я вошел в кабинет, посмотрел: освещение, условия для съемки, подготовил камеру и стал ждать. Через некоторое время пришли музыканты, их было двое: Klaus Meine и Rudolf  Schenker. Они были с электрогитарами.
    Никакой аппаратуры не было. Я не большой специалист в области музыкального рок творчества. Солиста Scorpions я узнал сразу: по приблатненной кепочке. Войдя они поздоровались, положили гитары и сели за длинный стол. Минут через пять пришли Горбачевы, они  поздоровались и сели напротив музыкантов. Михаил Сергеевич был чем то очень озабочен, и это выдавало его лицо, тем не менее, он сразу начал что-то говорить. В ответ солист группы  Клаус Майне поблагодарил Горбачева за то, что он нашел время для встречи с музыкантами, добавив: какое огромное дело сделал Горбачев по объединению двух Германий. После этого он вручил сертификат на сто тысяч марок и диск с новой своей песней “Ветер перемен”. Михаил Сергеевич с благодарностью принял сертификат и диск и ушел. Я думаю, что время отпущенное на встречу кончилось и Президента ждали другие заботы. Но Раиса Максимовна осталась. Клаус и Рудольф взяли принесенные гитары и начали исполнять свой хит  “Wind of change”. Ни микрофонов, ни усилителей: “ I FOLLOW THE MOSKVA” -  начал петь первые слова Клаус, гитары не были подключены, но я все равно услышал их аккорды.
    Взяв камеру, я пошел на солиста: “DOWN TO GORKY LISTENING TO THE WIND OF CHANGE”. Это была одна из самых запоминающихся моих съемок: “AN AUGUST- SUMMER NIGHT”. Вся песня снималась одним планом.  “SOLDIERS PASSING BY LISTENING TO THE WIND OF CHANGE”. - Иногда у меня в кадре появлялась Раиса  Максимовна и я видел, или мне показалось, слезы в ее глазах. Песня закончилась, воцарилась тишина, прозвучали слова благодарности. Раиса Максимовна за руки попрощалась с исполнителями, и музыканты ушли.
Потом в некоторых изданиях, я прочитал всякие небылицы: и, неизвестно на что ушли деньги, и как  “СКОРПИОНС” после вручения денег дала большой концерт, в этой же комнате.. Но, недаром говорят в народе: ”Мели Емеля - твоя неделя”. 
 
                ГОРБАЧЕВ И ВОРОНЫ.

         Снимая Горбачева на прогулке по кремлю, я вдруг услышал от него фразу, которую он произнес, как бы в себе, увидев ворон, которых полно на территории Кремля: “Ну, что? Налетели, крови моей хотите?” И, я подумал: “Ох, и тяжела же ты, Шапка Мономаха!”

1991 год ЯПОНИЯ.

        В апреле 1991 года Горбачев приехал в Японию. И для нас начался официоз и протокольные съемки. А в свободное время мы бегали, из песни слов не выкинешь, по магазинам. Одна Акихабара чего стоит. Это длинная улица с рядом многоэтажных магазинов, где можно было купить все, начиная от электроники и фотоаппаратуры и кончая чудо-унитазами, которые продают только в Японии. Одним словом, там не было только птичьего молока.
    Я хотел купить себе для съемки отражатель света, ими в то время пользовались многие операторы. И мне тоже не хотелось отставать от технического прогресса. Но вот беда, я не знал, как он называется по-английски. Прихожу и вижу большое количество фотоаппаратуры, начинаю на пальцах объяснять, что мне нужно. Не понимают, начинаю рисовать, и вдруг, попался умный японец, который все понял и, взяв меня за руку, повел. Вначале мы сели в лифт, поднялись, вышли. И я увидел: десятки всевозможных антенн и парабол для приема и отражения сигнала. Японец с довольным лицом готов был везти меня дальше, но я вежливо отказался. В результате я купил отражатель света в маленьком магазинчике Токио.

      Встречи Горбачева продолжались. Я снимал кассету за кассетой. Придя на одну из съемок, я на входе в зал увидел стоящие на полу десятки ярких пакетов с ручками..
  Как опытный в таких делах оператор, я почувствовал запах “халявы с японской аппаратурой”, и я так хотел заполучить этот пакет, что я не мог отделаться от этой мысли даже во время работы. Съемка закончилась и я понял: какое же количество халявщиков собралось в этом зале. В дверях образовалась заминка. И вот я уже рядом с красивой японкой, которая взяла с пола пакет и протянула его мне.  Счастью моему не было предела, и я решил продлить удовольствие и открыть пакет в гостинице.
Зашел в номер сел, открыл пакет и подумал вот……. В пакете была обыкновенная матрешка и больше - ничего. Оказалось - это было наше “алаверды”, а вот ихнее я прозевал.

          В Киото завершался визит  Горбачева в Японии Уралов решил, что надо поехать с Михаилом Сергеевичем и снять в поезде интервью о результатах визита в Японию. Деловые встречи, прогулки по "Древней столице Японии".
Мы Сели в скоростной поезд "Синкансэн" и он стремительно понес нас в Киото. На табло бежали цифры 100...150...200 километров в час. Мы ехали в соседнем вагоне, когда нас позвал Горбачев. Он сидел с Раисой Максимовной, которая нас приветливо встретила. Вообще, она всегда относилась к нам с явной симпатией. Снимать было одно удовольствие: в вагоне не было ни тряски, ни качки, как это бывает в поездах. За окном вдруг появилась гора Фудзияма. По пути было масса туннелей, но в поезде, как только он влетал в тоннель, вспыхивал дневной свет, так что на балансе изображения это почти не сказывалось.
    Делегацию встретили девушки в национальных нарядах. Мы сели в машины, чтобы запечатлеть последние минуты пребывания Горбачевых в Японии. Дальше их путь лежал в Южную Корею. Куда Наша поездка была не запланирована. Хотя Раиса Максимовна очень сожалела что мы не летим. Мы проводили их, а сами сели и поехали назад в Токио.

  В дороге началось самое смешное. Как только сели за столики, нам принесли несколько банок пива. Я поставил камеру и открыл банку. В это время мы выехали из тоннеля и перед нами в окнах открылся красивый вид. Уралов обращаясь ко мне: “Ты бы снял, смотри, как красиво”. Я взял камеру и в это время мы влетаем в тоннель. Я ставлю камеру, беру пиво. И в это время мы  опять выезжаем, ставлю пиво хватаю камеру, а мы опять в тоннеле, ну прямо "день сурка".  Но в результате, я все же снял красоты и даже гору Фудзияму.
            
        Всем известно, что мечта всех автомобилистов посетивших Японию -  привезти машину. На каждом шагу были площадки с бэушными японскими, недорогими автомобилями на любой вкус. Ребята в охране Горбачева тоже были “не святые” и мечтали обзавестись в Японии машиной подешевке.  Все знали, в то время, о разгуле бандитизма на дорогах и не каждый мог рискнуть перегонять машину из Владивостока в Москву.  И, тем не менее, странно было слышать от людей увешанных оружием: “Можно, конечно, купить машину, да очень опасно перегонять”.
               
                ОТРЕЧЕНИЕ ГОРБАЧЕВА.

        25 Декабря  1991года, в связи с добровольной отставкой с поста Президента СССР, закончилась Эра Советского государства.
        Все, что я напишу ниже, - правда и только правда.
О событии, которое мне предстояло снимать, я узнал за несколько дней. 25 декабря мы приехали в Кремль. К сожалению я не могу назвать помещения в которых разворачивались события. Мы ходили по коридорам, которые до недавнего времени вели в кабинеты сильных мира сего. А, сейчас в кабинетах было, как будто там пронесся ураган. Перевернутые столы, весь пол устелен  какими-то бумагами, разбитыми факсами и мониторами. Я увидел на полу пачку конвертов на которых было вытеснено: “Президент СССР”. Эту пачку я положил в кофр. Конверты, со временем, могли стать раритетом.
      В коридоре какие-то люди, как муравьи бегали, не зная цели. Мы увидели людей в “черном”, которые прошли мимо нас. Один из них нес в руках пластмассовый кейс нестандартного размера. Уже было известно, что после подписания Горбачевым отречения  “чемоданчик с ядерной кнопкой” передадут Ельцину, который должен был находиться в одной из комнат в Кремле. Поэтому, глядя на кейс, мы поняли: это и есть “ядерный чемодан”.

        Время подходило к началу, поэтому мы нашли нужную комнату, и я стал смотреть: где расположиться для съемки. В комнате, недалеко от стены, стоял письменный стол, около него стоял Председатель Теле-радиокомитета Леонид Кравчук и главный режиссер редакции новостей Калерия Кислова. Они обсуждали телевизионную версию предстоящего события. В трех метрах перед столом устроились фотографы и операторы с камерами. Если смотреть лицом к столу, я встал с камерой слева у стены. План у меня был: полупрофиль, но главный мой объект был справа на стене. Это были обыкновенные казенные кабинетные круглые часы.
Пришел Горбачев. Кравченко и Кислова начали объяснять ему: как все будет происходить. Он смотрел на них глазами героя романа “Овод”-  поднимайте свои ружья и цельтесь. А потом когда я закончу- стреляйте. 
Михаил Сергеевич взял в руки листы с текстом, посмотрел перед собой, -  на снимающих, которые ждали своего “звездного часа”. На момент задумался и начал читать текст, напечатанный на бумаге.
    Я снимал “под монтаж”, не выключая камеры, меняя планы. Для меня важен был последний кадр.
Как потом рассказывали очевидцы, в комнате, где Ельцин ожидал подписание отречения, была напряженная обстановка. Ельцин боялся, что Горбачев, в последнюю минуту откажется подписывать.
        Горбачев дочитал текст и задумался, мне показалось, он колебался.. .И  дальше, меня преследует, уже тридцать пять лет, навязчивая мысль: хотелось крикнуть: “Не делайте этого”. И, может быть, если бы я это крикнул, история могла пойти по другому.  Но я не крикнул. Горбачев взял ручку, а я стал снимать свой лучший кадр. Увидев, как он начал расписываться, я от его руки начал отъезд и когда он поставил подпись я сделал панораму на висящие на стене часы..
    Если бы я обладал телекинезом, я бы остановил их, и эти стрелки показали бы время, когда не стало великого С.С.С.Р. 
Вечером, из одного из кремлевских окон, я снимал, как какие-то люди  опустили и сняли  большое красное полотнище с главной башни Кремля.  Состояние было как будто ты уплываешь от земли, которую очень любил, зная,   что никогда назад не вернешься.
В один из нескольких посещений "Горбачев - Фонда", я осмелился и рассказал Михаил Сергеевичу о своих чувствах в декабре 1991 года в Кремле, когда я хотел крикнуть: “Михаил Сергеевич Не делайте этого”.
Он посмотрел на меня и ...ничего не ответил.

    Когда мы закончили свой фильм, Горбачев уже не был Президентом. Его,  Раису Максимовну и старшую дочь Иру пригласили на презентацию. Весь народ высыпал на улицу, чтобы встретить их. Подъехала машина, из нее вышел Михаил Сергеевич, подошел ко мне и со словами: “Как жизнь?”, обнял меня за плечо. Я немного растерялся и невпопад ответил: “Хреново”.... Михаил Сергеевич”.
Уже позже, когда у него появилось здание "Горбачев Фонда", мы приехали туда на съемку. Представьте: длинный коридор и масса народа ожидающего приезда Горбачева. Наконец он появился, направляясь в свой кабинет. Увидел меня поздоровался и повел за собой. Обычно, когда предполагалась съемка, кто-то из охраны предупреждал: как себя вести  при этом и ничего не трогать.
— Михаил Сергеевич, — обращаюсь я к нему, — мне бы вот это кресло передвинуть и лампу переставить.
— Ну, делай как тебе надо и ни у кого не спрашивай, — сказал Горбачев.
 Не даром говорят: “Сапожник без сапог”.  Мы, люди которые снимают события, выдающихся людей, но у нас даже не возникает мысли сниматься с ними на “память”, делать, как сейчас принято “сэлфи”. И только потом, мы начинаем жалеть об упущенной возможности: спустя много лет погреться в “лучах славы” своих героев. Я был рядом с Горбачевым больше полутора лет, и у меня нет ни одной фотографии, но зато есть автограф Михаил Сергеевича Горбачева где он мне написал: “ ДОРОГОЙ БОРИС!  СПАСИБО! И НАДЕЮСЬ МЫ НЕ РАССТАНЕМСЯ”.
-------------------------------------------------


                ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ФИЛЬМЫ.


                БЕЛЫЙ ДОМ.
     19 Августа 1991 года я проснулся с новостью: власть в стране захватили  "путчисты". Днем мне позвонили от Уралова и мы договорились поехать снимать в центр Москвы. Уже когда ехали, мы узнали, что главное действие разворачивается около "Белого дома". На Калининском проспекте нас тормознули и мы к "Белому дому" пошли пешком. Я снимал стоящие на проспекте танки, сидящих на броне танкистов, они мирно разговаривали с толпой зевак. До набережной добрались без проблем. У "Белого дома" раскинулся лагерь защитников, многие из которых не знали чего они там делают. . Но все было солидно. В основном была молодежь. Где то уже жгли костры, многие принесли с собой спальные матрасы, палатки,в общем – туристы.
В нашей группе был Саша Готлиб. Иногда мне казалось, что он знает пол Москвы, он время от времени с кем то разговаривал по телефону, и мы узнали, что в "Белом доме" находится Ельцин, а народ вокруг – это его защитники. Внутрь никого не пускали. Мы думали, что еще немного поснимаем и уедем, но вдруг Саша говорит: “У меня внутри приятель в окружении Борис Николаевича,  он договорился, что нас пустят снимать на всю ночь”. Мы посоветовались и решили остаться на ночь. Но вдруг наш видеоинженер  заартачился: мол я не могу рисковать камерой, я за нее отвечаю. К вечеру действительно обстановка накалилась и было неизвестно, чем все закончится. Одним словом, заставить его остаться мы его не могли. А зря: за эту ночь в Белом доме произошло много событий, которые я мог снять. Помните фото Ростроповича, который был снят в обнимку с автоматом – это в эту ночь. Мы еще потоптались среди защитников и ушли.
                ПРЯМОЙ НАВОДКОЙ ПО БЕЛОМУ ДОМУ.               
  А вот еще одно событие, которое мне врезалось в память на всю жизнь.   
3 октября 1993 года на Большом каменном мосту появились танки, и бравые танкисты, зарядив свои пушки, начали стрелять по Белому дому, в которым были депутаты Верховного Совета, защитниками Белого дома, и журналисты. Это было противостояние между Ельциным и Верховным Советом возглавляемым Хасбулатовым и вице президентом Руцким, которые хотели убрать Ельцина и его команду. Весть об этом разлетелась по всей Москве и люди, охочие до зрелищ,  стали стекаться со всей столицы и занимать места в партере у Москвы-реки.
Как здорово! Танкисты безнаказанно ведут прицельный огонь по зданию, которое находилось метрах двухстах, и все это можно было бесплатно лицезреть, чтобы потом рассказывать: “А я там был, я все это видел!”
А танкисты делали свое дело, стараясь чтобы снаряды не разрушали фасад, а залетали в окна. Тем более, что про каждом удачном выстреле, толпа одобрительно гудела.
Рассказывали, что за несколько часов до этого, ночью состоялось совещание у Ельцина, и его “демократы” слезно просили что-нибудь сделать с защитниками Белого дома. Назревала ситуация: или мы их, или они нас.  Больше всех умолял Ельцина силой захватить Белый дом Егор Гайдар, сын писателя в 15 лет командующего дивизией, а впоследствии написавший “Васек Трубачев и его товарищи”.
Утром 3 октября Ельцин приказал стрелять по Белому Дому.
АВТОМАТ КАЛАШНИКОВА.      
Если я был свободен, и мне предлагали работу, я никогда не отказывал. Вот и на этот раз предложили снять фильм о легендарном конструкторе  автоматата АК - 47 Михаиле Тимофеевиче Калашникове. Это один из тех моих героев, о которых я помню и которыми дорожу. Мне предложили снять фильм о нем, и я, не раздумывая, согласился. 
Приехали в Ижевск, познакомились, и я сразу проникся к нему уважением. Подкупала в нем простота. Через пять минут знакомства с ним можно уже было говорить на любые темы. Михаила Тимофеевича снимали дома, на даче. Он показывал мне, и я снимал все макеты оружия, которые у него стояли на полках и в шкафах.
    Взяв руки один из малюсеньких автоматов, он с гордостью рассказывал: “Это - не только точная копия, но и собран из мельчайших деталей и может стрелять. Ижевские “умельцы” сделали под него патроны”. А потом Калашников предложил: “А хочешь, я подарю автомат?” На что я, поняв его шутку, отказался.
Расскажу старый анекдот: на заводе,который производил автоматы, открыли цех по производству швейных машин. Да вот беда: как ни собирают на конвейере швейную машинку, а с конвейера все равно выходит автомат.
Чем же так хорош автомат Калашникова?  Главное - надежность. Автомат помещали в холодильники, в камеры с высокой температурой, бросали в болото, возили по песку, а он, после этого всего, продолжал стрелять.
Михаил Тимофеевич показывал нам отливку, на которой, наподобие ожерелья, висели готовые детали автомата, и он с гордостью говорил: “Это всего лишь отливка и практически без обработки. Из этих, только что отлитых из металла деталей, можно собирать автомат”.
    После съемок Калашников затеял шашлыки и с гордостью стал показывать шашлычницу. Это было - мирное изобретение конструктора  автомата, известного на весь мир
  Потом, по сценарию фильма, мы полетели на Камчатку, где продолжали снимать Калашникова. Я снял кадр: как стоя в реке, он ловил рыбу сачком и радовался, как ребенок. Очень понравилось купаться в реке Паратунке и горячих источниках.
       А главной целью посещения Камчатки был полет на вертолете в Долину гейзеров, которая находится на территории Кроноцкого государственного биосферного заповедника. Вот уж где раздолье для оператора. С одной точки можно было снять видовой фильм. Поразил гейзер, по которому можно было сверять часы. Он выбрасывал фонтан горячей воды точно по расписанию. В то время, когда мы снимали в Долине гейзеров, там был один небольшой  деревянный домик, в котором жили ученые, наблюдавшие за чудом природы.
Не представляю: как там сейчас? И все так же трудно туда добраться?  На Камчатке мы закончили съемки фильма, прилетели в Москву и очень жаль было расставаться с этим замечательным Человеком - Михаилом Тимофеевичем Калашниковым.

Фильм о ЖИРИНОВСКОМ.

“Это - Россия!!!”  - Сказал однажды на телевидении Вольфович. И это стало мемом. Но когда я ним познакомился, не знали ни мема, ни самого Жириновского. 
       В 1993 году должны были состояться первые выборы в Государственную Думу. Одна из партий, которая всеми правдами и неправдами хотела туда попасть, была партия ЛДПР Жириновского.
О Владимире Вольфовиче Жириновском я услышал еще в конце 90-х из телевизора и для меня он был, или небыл - мне было “до лампочки”.
Время было неспокойное. Я часто выезжал снимать всякие собрания, митинги. Нас, телевизионщиков, толпа не любила, особенно доставалось Российскому каналу. Протестующие все делали, чтобы навредить: могли подбежать сзади и залепить входные гнезда для микрофона пластилином. Какой-нибудь мужик изображая пьяного, мог залить камеру водой. Я, в основном, выезжал снимать для Московской редакции. В то время логотипов не было и протестующие не разбирали: какой канал их снимает. Самыми агрессивными были пенсионеры, дорвавшиеся до свободы, когда стало возможно на улице делать все, что заблагорассудится. Однажды, на Площади Пушкина, нашу группу хотели побить думая, что мы - Российский канал. Рядом стоял полковник милиции, когда стало совсем опасно, я обратился к нему: “Товарищ полковник, вы что, не видите?” А он: “Нам вмешиваться не велено”. Но, слава богу, обошлось. Чаще всего в центре Москвы обращала на себя внимание женщина которая, толкала речи. Впоследствии я узнал, что это была Новодворская.
          Жириновского я вживую первый раз увидел в холле первого этажа Дворца Съездов, когда там проводился Съезд Народных Депутатов. Непонятно, как он туда просочился. Я вышел в перерыве из зала и увидел большую толпу депутатов, которые окружили человека, громко говорившего. Я сбегал за  бетакамом и стремянкой. Поставил лестницу и взобравшись на самый верх стал снимать говорившего.
В это время как раз противостояние между Арменией и Азербайджаном  из-за Карабаха достигло опасной точки. И когда я снимал оратора, окруженного депутатами, я от него услышал совет: как можно разрешить этот конфликт. “Надо” - говорил Жириновский. “Дать оружие и тем, и другим, и ждать, когда они перестреляют друг друга”.  Вот так просто, с его точки зрения, разрешаются споры.
Потом я увидел Жириновского в зале заседаний.  В перерыве он прорвался к столу президиума, где сидел Горбачев и стал ему что-то говорить и, тот, вместо того чтобы послать Вольфовича куда подальше, терпеливо слушал, человека, которого он видел впервые. Потом подошла охрана и попросила Жириновского уйти из зала. А я в то время не знал, что через три года близко познакомлюсь с этим человеком, у кого мать русская, а отец - адвокат.
Я начал с того, что должны были состоятся выборы в Думу Первого созыва. Ельцину и его окружению очень не хотелось, чтобы в Думу прошла партия ЛДПР. Стали думать и гадать, что для этого надо сделать. Предлагались разные варианты, но при любом раскладе Жириновский мог без мыла пролезть в Думу.  И тогда одна светлая голова предложила: “А давайте мы его дискредитируем в глазах избирателей, и за него никто не проголосует -  простенько и со вкусом. А как дискредитировать? Снимем про него кино: какой он бяка, а потом перед выборами покажем по ящику. Народ увидит и, как один, скажет: “Нам такие слуги не нужны!”
 Сказано- сделано! Создали съемочную группу. Режиссера нашли круче не бывает: Павел Чухрай снял  много художественных фильмов в том числе -  “Водитель для Веры” а его фильм “Вор” был номинирован на премию “Оскар”. Я попал на фильм случайно, мне позвонили, и я согласился.  Продюсировали фильм немцы. Познакомились с нашим героем, и он сразу всем понравился, и мне тоже. Как-то Жириновский предложил мне вступить в ЛДПР, я со смехом отказался. А вот если б не отказался - сидел бы несколько созывов в Думе.
Начали снимать. Интервью в кабинете за столом, у карты, когда он рассказывал, где будет российсий солдат мыть сапоги. Снимали его выступления на митингах, среди народа, на рынках, на Арбате. Даже на его дне рождения в ресторане “Прага”.
Было очень много гостей, тосты, здравицы. Журналисты по полной программе гуляли на дне рождения. Запомнился эпизод: когда  юбиляр залез на подоконник открытого на улицу окна, и стал пить шампанское из горла. Потом он предложил это сделать молодому, в то время, журналисту Хинштейну, но тот отказался, и Жириновский обозвал его трусом.
Я не сказал главного: фильм решили назвать “Ястреб” - скорее всего из-за  экспрессивности, а иногда и агрессивности главного героя, о чем бы ни заходила речь.
За все долгие годы с того времени, у людей прочно сложилось мнение, что этот человек из себя представляет.  А когда я его снимал, я видел двуликого Януса. С одной стороны - умный и воспитанный человек, а в следующую минуту -  несущий чушь да и позволяющий себе хамские выходки.
Отличался он тем, что мог яростно отстаивать свою точку зрения, а потом, потеряв нить, мог утверждать совершенно противоположное. Но одного у него не отнять - эта была личность.
Мы закончили съемки, Павел Чухрай смонтировал, и кино стало ждать своего эфира на главном канале. Мы, как полагается, посидели в ресторане, где режиссер отметил мою работу, не забыв сказать, что не привык работать с оператором, который проявлял иногда самостоятельность на съемке, и добавил, что это ему понравилось. За два дня до выборов “Ястреб” показали по ОРТ.
А 12 декабря 1993 года состоялись выборы. Всем известна знаменитая фраза Черномырдина: “Хотели как лучше, а получилось как всегда”. Жириновская ЛДПР опередила всех набрав 22,9 процентов голосов. Это была сенсация, никто не ожидал. Вот такое кино!
Вечером у меня дома начались звонки: все зарубежные  телевизионные компании захотели приобрести фильм но, не зная куда обратиться, звонили мне. И не удивительно: на большинстве иностранных кор-пунктов Москвы работали операторы, которых я знал, и они, увидев меня в титрах, давали мой домашний телефон.
     А теперь от трагикомедии - к комедии.

Фильм о ГАЙДАЕ.

          Меня пригласили снять небольшой фильм в память о режиссере Гайдае. Стали договариваться о съемках с Никулиным, Вициным и Моргуновым. Никулина я снял в его кабинете. Он рассказывал какие-то смешные истории на съемках, но одеяло на себя не тянул  разве что упомянул пару эпизодов, предложенных им Гайдаю. Все помнят эпизод Никулина-“Балбеса”, когда он лежит и вдруг, из под одеяла появляется рука и чешет пятку.
Моргунов, когда приехал на съемку, сразу спросил: “Сколько?” - Сколько ему заплатят за интервью. И услышав, что это в память о Гайдае, со скрипом, но согласился. И вот тут-то мы узнали, что все смешные сцены придуманы “Бывалым”.
Последним я снимал “Труса” - так здорово и смешно игравшего его Вицина. Вы знаете, мне бы хотелось увидеть его, когда он один. Потому что, когда он появлялся на людях, он уже играл какую то роль. Перед нами предстал человек, который никогда не снимался и не видел камеры. Увидев включенный свет он стал неестественно щурится и потребовал выключить приборы. И заявил, что сниматься будет без света. А снимали в ресторане, где было темновато. Я долго уговаривал Вицина сниматься со светом. Взывал к его памяти и десяткам фильмов где он снимался. Но он закатывал глаза и говорил, что ничего этого не помнит, а если и снимался, то только днем и без света. При этом он не выходил из образ "Труса". И, наконец, этом образе он произнес: “Ну, ладно”. Я  поставил  небольшой свет и начал снимать. Вицин вошел в образ человека, знавшего Гайдая. Мне было достаточно несколько минут, чтобы понять насколько талантлив  Георгий Михайлович и как мне повезло, что я с ним познакомился.
Фильм об ЛЕНДРОВЕРЕ и ЭЛЬБРУСЕ.
          Пословица гласит: “Нельзя дважды войти в одну и ту же реку”. Оказывается, можно, и оба раза - снимать подьем на Эльбрус.               
    Первый раз это была съемка о восхождении советских альпинистов на Эльбрус, приуроченная к сорокалетию снятия с вершины немецких штандартов. Спустя 13 лет в  1997 году мне предстояло подняться на Эльбрус второй раз. Известные альпинисты и автогонщики предложили в качестве рекламы подняться на автомобиле  Land Rover на вершину Эльбруса. До них этого никто не делал. Правда были попытки заехать на мотоцикле, и там до сих пор валяется остов. Но злые языки говорили, что он не заехал, а был притащен на вершину по частям. Ко мне обратились как оператору, который уже снимал на Эльбрусе. Я согласился но поставил условие: снимаю только месяц и не днем больше. У меня были другие программы на которых я работал, а как известно: "свято место пусто не бывает".
И вот команда из десяти человек двинулась покорять горы. Со мной был ассистент Егор Некрушев, которому  я часто доверял снимать, но ему больше нравилось снимать фотоаппаратом. Предстояло снимать камерой BETACAM SONY.  Когда мы прибыли в Приэльбрусье, машина была уже там, и мы с песнями двинулись вверх к победе.
До станции Мир доехали без проблем. Автомобилисты, еще в Москве все предусмотрели: когда машина застревала ее "хором” выталкивали, и она бодренько ехала да следующей преграды. Когда выехали на снег - применили заготовку. На колеса надели диски с наваренными барабанами. Метрах в двадцати в снег вбивался лом от которого тянулся трос к барабанам. Колеса вертелись, трос наматывался, машина ехала. Альпинисты в качестве троса использовали суперпрочный канат, но и он часто не выдерживал нагрузки и рвался. Когда вечером подъем прекращался, мы спускались вниз в гостиницу. Наконец мы "доехали" до "Приют-11". Я уже здесь был и все помнил. Возможно и вы помните, как я ранее, рассказывая о первом восхождении, описал жуткие “удобства” этой поднебесной “гостиницы”. Увы, за 13 лет здесь к лучшему ничего не изменилось.
Со мной был волонтером-ассистентом Егор Некрушев. Он учился в ГИТР и для него это было полезной практикой. Я давал ему “поснимать”  BETACAM, но большую часть времени он снимал фотоаппаратом. Его снимки с удовольствием брали газеты и журналы. После “Приют-11” Егор вернулся в Москву. 
     От Приюта-11 наша цель была уже видна. Казалось бы, вот она - вершина. Только "проехать" Камни Пастухова и еще немного и мы - на вершине. Но это - только казалось. Каждый день мы поднимались на несколько сот метров и в конце дня шли к приюту на ночевку. Многие становились на сноуборды и с ветерком спускались, чтобы на следующий день опять лезть на эту "чертову гору". Подъем занимал 2 - 3 часа.
Я нес камеру 10 кг, аккумуляторы 4 кг кассету.  Идти надо было в гору ощущение было, что ты бежишь в гору и не можешь остановиться. Работу по подъему я постоянно снимал, было много интересных ситуаций, ракурсов, крупных планов. И вдруг поломка: на переднем мосту полетели ШРУсы - от нагрузки их скрутило в штопор. Это - тот самый случай, как говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. А значит - пару дней можно отдохнуть. Ребята собрались в Москву и мы сними. Отдохнули два дня и опять на гору. И вот мы уже у седловины, а значит до вершины рукой подать. Пока машина преодолевает с трудом каждый метр, я взял камеру и пошел к вершине.
Недаром говорят про коварство Эльбруса. Здесь, из-за нехватки кислорода, начинается гипоксия вызывающая эйфорию - ощущение, что все легко и “море по колено”. Наверное я попал под эти "чары", потому что полез по снежному и крутому подъему. Мне было легко и весело, пока я не повернулся посмотреть вниз. И увидел внизу тропу, по которой я пришел. Я не представлял себе, насколько я лез по крутому склону. До цели было рукой подать, и я пролез по снегу еще несколько десятков метров. Решив, что я - на вершине, стал думать: как теперь спускаться и пополз аккуратно след в след, так я спустился до тропы и вышел к машине. И это был последний день моего пребывания. На следующий день я улетел в Москву не испытывая угрызения совести. Прошел месяц, перепеты все песни расставаться пора. А ребята "ехали" на вершину еще неделю и, как говорили, достигли вершины, а потом на спуске трос не выдержал и машина без людей улетела вниз. Так закончилась эта эпопея!

Фильмы для ТВ ФРАНЦИИ. Ночная Москва.

    Год 1993, разгул всего того, что может разгуляться. После краха СССР увеличился интерес к России. Стали приезжать съемочные группы из-за границы и снимать жизнь нашей страны. Но больше всего инокомпании снимали негатив.
Французская  телевизионная компания прислала свою творческую группу, но без оператора и съемочной техники. Позвонили мне и предложили с ними поработать, я подумал и согласился. Взял в аренду съемочный комплект и ассистента. Познакомился с французами, не знаю как я на них, а на меня они произвели благоприятное впечатление.
Помогали нам снимать эти две криминальные темы люди с Петровки, фамилий не помню. Запомнил, когда мы приезжали на Петровку, меня познакомили с Рушайло. Всех французов поселили в, снятой для них квартире на Фрунзенской набережной и она стала нашей штаб-квартирой. Однажды директор группы решил нас накормить. Купил на центральном рынке большую курицу ( POULE). Приехали на квартиру, и он начал в полном смысле священнодействовать, и тогда я вспомнил французский фильм, где полицейский готовил точно так же. Пуле получилась вкусная, но почему он так долго ее готовил????
Фильм о ночной жизни Москвы мы снимали в основном в немногочисленных в то время клубах. Французов интересовали (ночные бабочки) и оказалось, что у нас их есть в большом количестве!!!
Один из сюжетов фильма был посвящен открытию Ирландского казино. Это для Москвы вылилось в большое событие. Кого только там не было! Впечатление такое, что открывали университет. Все смешалось в доме Ирландском и воры в законе и руководители Москвы вместе со своей ручной попсой. Самый главный был человек из Америки и, как говорили: номер 1 в игорном, прозрачном, как крокодиловая слеза игорном бизнесе. Запомнился его перстень на пальце. Ни до, ни после, я таких камней не видел.
Там я встретил Фиму Уманова, который раньше работал в отделе операторов в Москве. Несмотря на неоднозначное отношение к евреям он всем говорил: “Я- главный еврей”. В 1990 году Фима уехал в Германию. А в тот вечер он, увидев меня, растерялся, быстро поздоровался и растворился. Через 4 года, приехав в Берлин по работе, мы созвонились с ним, и он пригласил нас в гости. Жил Фима с женой в хорошей квартире, полученной им как жертвой Холокоста. Он рассказал как однажды пришел со своей просьбой в  VERWALTUNG (администрацию) и ему показалось, что с ним невежливо разговаривает немецкий чиновник. А Фима, не был бы евреем, если бы не умел качать права: вот сейчас пойду к  VORSTEHER (заведующий) и скажу, как вы относитесь к евреям!  Чиновник понял, какую он допустил ошибку и готов был сделать для “жертвы” все и даже больше.
Но вернусь к рассказу об открытии казино, тогда я не предполагал, что через несколько лет в Москве весь игорный бизнес уйдет в подполье.
Съемки второго фильма о наркомании в Москве я запомнил. Там было все, вплоть до опасности. Я уже говорил, что помогали снимать и оберегали нас офицеры с Петровки. Они решили всячески способствовать съемочному процессу. Не утруждая себя поисками наркоманов и точек продажи дури, начали организовывать “потемкинские деревни”. Поступил сигнал: у одной из школ неизвестный продает наркотики. Выскакиваем с группой задержания из дверей Петровки, садимся в машины и мчимся к этой школе, я все снимаю. Подъезжаем к школе, я выскакиваю первым и снимаю, как на продавца наваливаются хорошо тренированные ребята, да и сам продавец отравы не  слабак - дает отпор. Но все-же скручен и с наручниками в удобном для меня ракурсе посажен в милицейскую “Волгу”.
Следующий выезд по звонку. Прямо рядом с Петровкой, в кафе напротив магазина “ Пассаж” собралась группа подозрительных мужиков. Не иначе - распространители травки. Едем туда, заходим в кафе. Всех ставят лицом к стенке, руки назад, ноги на ширине плеч. Я снимаю. Лица у всех безразличные и вдруг меня зовут и говорят: “Снимай”. Я снимаю. У одного из задержанных лезут в задний карман брюк и достают небольшой пакетик, разворачивают на камеру. Там - какой-то порошок. Всех отпускают, а этого вяжут и ведут к машине он кричит: “Подбросили”. Потом спрашиваю помощника с Петровки: “Правда что подбросили?” Отвечают: “Конечно, но мы же старались для вас”- и тут же добавляют: “Да ты не расстраивайся, мы его отпустим”.

     ТАМ, КУДА НЕ ПУСКАЮТ ПОСТОРОННИХ.

Это постановочное кино стало надоедать французам и они, не поставив в известность наших помощников с Петровки, стали искать настоящую “натуру”.  Попросили переводчика помочь им. А почему же не помочь, если на улице 93-й год, а платят “зелеными”. Он привел к французам парня, который все понял правильно: что это не подстава, все мужики говорят не по-русски и предложил отвезти их на квартиру где варят “дурь”. Но это будет стоить денег. Французы не торговались и договорились о дне и времени съемки.
Мне сразу не понравилось то, что снимать надо будет ночью. Ассистент сразу отказался, и пришлось его оставить дома. В одной из поездок я был в Испании и купил муляж револьвера, отличить от оригинала его было трудно, когда я улетал в Москву положил покупку в чемодан, и когда полицейские в аэропорту увидели револьвер в телевизоре, они отвели меня в комнату, открыли чемодан и стали объяснять мне: на что я нарвался. Разглядывая “шпалер” со всех сторон они доперли, что это - игрушка. сунули пушку в чемодан и пожелали мне счастливого полета.
Уважаемый читатель, не теряйте мысль моего рассказа о съемках с французами, Вам предстоит еще узнать страшные подробности.
А пока расскажу о том, с чем пришлось столкнуться на зимней олимпиаде в Итальянском городе Турин. Я со своим коллегой и другом - оператором Фимой Рацимором - каждое утро стояли в очереди на проходной, чтобы пройти в международный телецентр Олимпиады. Очередь создавали местные карабинеры, которые тщательно проверяли аппаратуру каждого журналиста, визуально пропуская ее через “телевизор”. Казалось, что они долго и тщательно исследовали на экране каждый кофр с аппаратурой, глядя в экран. И вот, когда подошла наша очередь, Фима ткнул меня в бок рукой и сказал: “Смотри”.  Я посмотрел и увидел: в то время когда наши сумки скрылись в чреве рентгеновского аппарата доблестные итальянцы смотрели не в монитор, а разглядывали эротический журнал, лежащий на столе. Но по взгляду создавалась полная иллюзия: эти доблестные пинкертоны смотрят в монитор.
Так вот, о фильме, который я снимал для французского телевидения, и о моем револьвере, если вы не забыли. Когда я собрался ехать на ночную съемку я, учитывая неспокойное время, и прежде всего для охраны дорогостоящей аппаратуры, засунул за пояс купленный в Испании муляж здорового револьвера, “На всякий случай”- как говорила монашка, да простят меня женщины, “Береженого бог бережет”- одевая на свечку презерватив. Чтобы наркоманы, которых я собирался снимать, не испугались моего боевого вида, поверх я надел операторский жилет. Когда мы приехали по адресу, водитель “жигулей” - здоровый детина идти с нами отказался, и я перед неизвестностью остался только с режиссером, похожим на  Луи де Фюнеса, и внешне и по комплекции.
Взял камеру, пару чистых получасовых кассет, запасной аккумулятор, и мы пошли. Найдя нужную квартиру нажали кнопку звонка. И хозяева, услышав французскую речь, открыли. Когда я увидел, что наркоманов больше, чем у меня патронов в барабане, я испугался еще больше. Мне не понравились лица, как будто говорившие: “Ну что пришли? Сейчас мы вас будем немножко  “ножиком  зарежикам”.  И тут я, пройдя в комнату и поставив Бетакам(видеокамера) на стол, небрежно откинул полу операторского жилета.   Они должны были увидеть большой револьвер, который мне не давал согнуться и стволом упирался, куда надо упирался. Присутствующие поняли с кем имеют дело и я сказал: “Давайте снимать”- совершенно не понимая сей предмет. Я думал, что ребята сядут рядком и начнут принимать таблетки, курить скрученную из газет козью ножку или, на крайний случай, как в кино, делать кокаиновые дорожки и вынюхивать.
  Небольшое отступление. Надеюсь, за давностью лет, меня не привлекут к суду.  А дело было действительно давно - 65 лет тому назад. Я в то время жил в Алма-Ате, в районе Тастак. Во дворе старшие ребята курили анашу. Смотреть на их реакцию было и смешно и неприятно. И однажды они предложили мне затянуться. Я поддался уговорам, сел в рядок и, когда до меня дошла очередь,   взял в рот обслюнявленный, противный конец скрученного из газеты бычка. Затянулся, закашлялся и, передав  бычок  следующему, стал ждать реакции. И вдруг мне страшно захотелось есть, прибежал домой и стал есть хлеб с маслом. Это был единственный случай моего знакомства с наркотиками. Если бы я был публичный человек, то какой-нибудь блоггер, прочитав мое признание разместил бы в сети: Саксонов в юности был наркоман! Да, к сожалению, мы живем в такое время.
  Но вернемся к нашим баранам- наркоманам. Когда я убедился, что нам ничего не угрожает, они мне стали казаться такими милыми и симпатичными. А когда они привели меня на кухню, я включил мотор и останавливал съемку только когда менял кассету. А ребятки что-то варили на газовой плите. Один из них был самый умный, из него мог получиться второй Менделеев. Но получился банальный наркоман. Потом они стали остужать свое варево
  В молодости мы баловались тем, что немножко, ну просто чуть чуть, гнали самогон. Я помню по этому поводу даже шутили юмористы: “Если вы возьмете палочку дрожжей, килограмм сахара и разбавьте теплой водой, то через три недели, посмотрев в микроскоп можно увидеть много интересного” - на самом деле это был рецепт приготовления самогона.
Ну что, когда ребята охладили свое зелье, а некоторые от нетерпения уже сгорали, они достали свое главное оружие - шприцы и здесь я заканчиваю свой рассказ, хотя снимать я продолжил.
Спустя некоторое время я встретил переводчика, через которого я общался с французами. Мне было интересно, каковы результаты моего с ними сотрудничества, и он мне сказал: “Фильмы прошли успешно, но кадры, когда наркоманы взялись наполнять шприцы в фильм не вошли: у французов пропаганда наркомании запрещена”.

                ПОЛИТКОВСКИЙ  И ЕГО ДЕРЕВО.

         Я вспомнил съемку, которая у меня случилась году в восемьдесят восьмом. Задолго до этого в спортивную редакцию пришел молодой корреспондент - Саша Политковский.  Это - один из тех, кто своей работой доказал, что такое настоящая профессия журналиста, он находил какие-то доселе неизвестные факты и делал интересные сюжеты. Я познакомился с ним, когда мы поехали в политехнический музей. Помню он должен был сделать сюжет для программы о велосипедах. В народе говорят: “Не надо изобретать велосипед” - имея в виду, что нет ничего проще. Однако, в тот день я узнал для себя много нового об этом двухколесном средстве передвижения. Сюжет получился классным и был отмечен как лучшая работа месяца.
Потом я с Политковским еще что-то снимал, и однажды он говорит: “Меня приглашают в молодежную редакцию ЦТ в новую программу”. Я просил: “Что за передача?”. Саша ответил: “Они еще сами не знают. Но из спортивной редакции мне придется уйти”.
  В то время я работал со многими редакциями, часто ездил в командировки и мне было не до молодежной программы, которая впоследствие получила название “ ВЗГЛЯД”.
Как-то мы пересеклись с Сашей в Останкино, и он предложил съездить с ним в Вологодскую область, поснимать для программы. В это время у меня было окно в работе, поэтому я согласился, тем более, что с ним было очень интересно работать.
После того как появились видеокамеры, был организован отдел ТЖК (телевизионная журналистская камера). Когда оператор ехал на съемку, его сопровождал техник с камерой -ТЖКовец, в его обязанности входили подготовка камеры к работе, включение магнитофона и зарядка аккумуляторов.
         В то время в отделе ТЖК были американские камеры BCC(Би Си Си). Самый большой их недостаток был, что они часто разводились. Это значит, на изображении появлялись контуры, поэтому ТЖКовцы постоянно бегали с отверткой и сводили цвета. Эта камера не писала, ни звук ни видео, а только передавала сигнал на магнитофон, который приходилось таскать вместе с ней. В довершение ко всему, у магнитофонов был большой недостаток: время разгона. Я включал камеру, магнитофон разгонялся и входил в режим записи только через 5 секунд. 
Вот так и ездили мы по вологодчине, время было перестроечное и особенно ценились негативные сюжеты. Приехали в какой-то небольшой городок. В самом центре мужики спиливают многолетнее дерево. Политковский говорит: “Все! Снимаем!”. Время было зимой, мы расположились в центре городской клумбы. Я поставил камеру, “взял кадр” и мы начали ждать. Мужики пилят и пилят конца и края не видать. Я, иногда, подснимаю процесс. За моей спиной не помню кто, ТЖКовец или Саша, начал рассказывать анекдот, мне стало интересно и я повернулся к говорящему. Вдруг слышу треск. Я крикнул: “Мотор!” ТЖКовец нажал на клавишу магнитофона и я стал смотреть на индикатор камеры, который медленно-медленно мигал. А дерево медленно- медленно падало. И когда индикато замер, показывая что камера вошла в режим съемки, дерево уже лежало на снегу.
  Саша спросил: “Ну что? Снял?”. На что я ответил: “Не хрена было рассказывать анекдоты”. И с тех пор, где бы мы не встречались, Политковский говорил: “Что ж ты дерево не снял?” На что я ему отвечал: “Не хрена на съемках рассказывать анекдоты”.
И если эта книга увидит свет и Саша прочитает ее, он скажет: “Ах! Это тот оператор, который не снял дерево, но я, к сожалению, не смогу при этом ответить ему: “Саша, а на хрена на съемках рассказывать анекдоты”?

                ЛИХТЕНШТЕЙН  По следам СУВОРОВА.
               
       В детстве я смотрел и пересматривал фильм «Суворов». Это картина о выдающемся российском полководце, фельдмаршале Александре Суворове. Особенно нравились кадры перехода Русской армии через  “Чертов мост” в Альпах.
И вот, мы с журналистом, специальным корреспондентом и ведущим новостей московской редакции Павлом Конышевым, группой суворовцев, и с митрополитом Волоколамским и Юрьевским Питиримом, летим в Лихтенштейн, чтобы в Альпах повторить путь суворовских солдат. Остановились в гостинице в городе Вадуц — столице княжества, где нас познакомили с легендарным русским бароном Эдуардом фон Фальц-Фейном, самым известным русским в Лихтенштейне. Он прожил здесь всю жизнь.
Я снимал величественные красоты Альп. Проход суворовцев по Чертовому мосту оказался совсем не таким, каким мы видели его в фильме «Суворов». В кадре — восхищенные лица ребят, идущих строем во главе с митрополитом Питиримом, с развевающейся на горном ветру седой бородой.
Зная, что барон любит принимать гостей, мы приехали к нему, и он радушно нас встретил. Нам так понравилось, что мы еще пару раз воспользовались его гостеприимством. Вилла барона «Аскания Нова» производила впечатление настоящего художественного музея — почти филиала Русского музея в Питере, настолько обширной и значительной была его коллекция произведений русских художников.
Посадив нас в машину, барон возил  по «стране» и столице с необычным названием Вадуц. Он показал нам даже то, как в Лихтенштейне делают копчености. Особенно поразила многоярусная высокая деревянная башня. Внутри, снизу вверх, тянулись движущиеся канаты: к ним на крюках цеплялось мясо, которое незаметно глазу перемещалось и семь месяцев коптилось внутри башни. Долго находиться там было не очень приятно — все пространство заполнял дым. Такое многомесячное копчение позволяло мясу долго не портиться, поэтому его охотно берут в экспедиции, где нет условий хранения.
Как бы банально это ни звучало, нас поразил порядок в княжестве. Человек мог приехать на автобусную остановку, оставить велосипед и вернуться за ним хоть через неделю — никто его не тронет. Мелочь, а приятно. Но это всего лишь штрих от всего увиденного.
В Москву возвращались через несколько дней. Суворовцы везли горы подарков от жителей княжества, а мы с Павлом Конышевым — отснятый материал и уйму впечатлений.
               
_____________________________________________________



            

                ПЕПСИ. ОЛИМПИАДА-80.

     Все, кто показывал легкую атлетику, работали на торжественном открытии и закрытии олимпиады. Открытие репетировали две недели, задолго до начала. А закрытие репетировали по ночам, когда уже шла олимпиада. Обычно репетиция заканчивалась часа в четыре ночи.         
  Прошло сорок пять лет, а отзвуки олимпиады нет-нет, да и всплывут в памяти.
Мы тогда впервые попробовали «Пепси-колу». Пили и никак не могли найти разницы с нашим «Байкалом». Напиток «Пепси» был спонсором Олимпиады-80, поэтому гостевые трибуны и ложи прессы пили его бесплатно. Наши беговые камеры стояли наверху, по центру арены, в зоне прессы, и ребята, которые носили «Пепси» в специальных ранцевых баках, поднимались к нашим камерам и наливали нам в пластиковые стаканчики.

Потом выяснилось, что они работают «с выработки». Поднявшись к камерам, наливали «Пепси» не только в стаканы, но и в емкости, которые мы стали носить с собой. Благодаря им вкус «Пепси» узнали и наши домашние.     Забытый оператор.
Я уже говорил, что, работая на легкой атлетике в Лужниках, вечером, после окончания соревнований, мы начинали репетировать закрытие игр. Все вставали на свои камеры, и часа три репетировали строго по сценарию.

Одна из камер стояла на мачте, где висела огромная рама с приборами. Наверху, на раме, была площадка — там и стояла камера с трансфокатором. На этой камере работал Юра Гаврилов. Большой, добродушный человек .
К Олимпиаде мачты переделали. Попасть наверх можно было, войдя в дверь внутри мачты и поднявшись по лестнице к камере. Высота мачты — шестьдесят пять метров. За мачтами следил техник.
В первый день, когда соревнования закончились, техник закрыл двери и уехал домой. Мы закончили репетицию часа в три ночи, вышли из ворот арены и собрались в ожидании автобусов на развоз. И вдруг — откуда-то сверху, из темноты, с высоты, где уже не должно было быть ни души, раздался голос:
— Ребята… выпустите меня отсюда…
Сначала никто не понял. Переглянулись, пошутили: показалось. Но голос повторился:
— Ребята… я здесь…
И тут до всех дошло: на мачте, на высоте шестьдесят пяти метров, остался
Юра Гаврилов.
Мы бросились искать администратора. Кто-то побежал к служебным входам, кто-то  просто стоял и смотрел вверх и словами, пытаясь подбодрить Юру. Администратор дозвонился до техника. Оказалось, тот уже дома и был уверен, что все давно спустились. Через некоторое время он подъехал  с ключами.
Когда дверь мачты наконец открыли, и Юра спустился вниз, он улыбался. А мы были рады, что все закончилось и мы поедем по домам.
    Следующая моя олимпиада была через 16 лет в Атланте.
          

                АМЕРИКА. ОЛИМПИАДА В АТЛАНТЕ.

    Почему-то я всегда хотел побывать в Нью-Йорке. Мне снились сны, в которых я говорил себе: “Это не сон”. Я убеждал себя, что я в Нью-Йорке, а потом просыпался разочарованным — это был сон.
Первый раз я полетел в Америку в 1996 году — в Атланту, на Летние Олимпийские игры.
    Сергей Ческидов, порекомендовал Александру Иваницкому, взять меня  на двадцать шестые  Олимпийские игры в Атланту. Основной задачей для меня было снимать дневники, а в свободное время я выполнял роль драйвера.
Вот несколько эпизодов из Атланты 1996.
                КУДЕСНИКИ КОЛЬЦА.               
На Олимпиаде в Атланте американские баскетболисты участвовали уже второй раз. До этого я много читал о звездах — таких, как Майкл Джордан, Шакил О’Нилл, Ларри Бёрд, Скотти Пиппен и др. Приехав в Атланту, я предвкушал, что увижу их игру вживую. В результате я увидел их всех вживую только гуляющими по главному Олимпийскому парку. А в игре я их не видел, хотя аккредитация позволяла пройти на любое мероприятие.
А все дело в том, что, когда я не снимал, то находился в здании Georgia World Congress Center — центре телевизионного вещания игр. В этом комплексе находилась и наша студия с аппаратной и редакционным залом, в котором стояли десятки мониторов со всех спортивных площадок. На улице +30, а в редакции +20 — и баскетбол со звездами, которые играли в ста метрах от телецентра. Надо было проявить силу воли: оторваться от кресла и выйти в пекло, чтобы пройти 150 метров до Georgia Dome и посмотреть игру великого Шакила О’Нилла.
А вот ее в тот момент у меня не было, и я продолжал смотреть на экраны мониторов, на которых были трансляции соревнований.

                ПО ВСТРЕЧКЕ.

Телекомплекс в Атланте опоясывала дорога со многими выездами, въездами, и можно было запросто заблудиться. Я поехал на стадион снимать. В то время еще не было навигаторов. Все нормально: выехал на широкий хайвей и еду в крайнем правом ряду. Вдруг стал замечать, что все машины едут навстречу, и только я — в другую сторону. Я остановился, поняв, что от телекомплекса въехал не на тот поворот.
Стою и думаю, чем для меня может все это кончиться.
Тем более, что все говорили, что в Америке строгие полицейские и большие штрафы. А здесь они и подоспели — на большом лимузине, из которого вышел «коп» и направился ко мне со словами: «вэл… вэл…».
На стекле моей машины была большая аккредитация, а я стал показывать аккредитацию журналиста, которая висела у меня на груди. При этом лицо я сделал: дяденька, извините, я не нарочно.
Видать, я не первый был такой…Он посмотрел на меня, что-то сказал и, увидев, что по-английски я «не копенгаген», жестом показал, чтобы я развернулся и ехал за ним. Затем он перекрыл одну полосу, дав мне развернуться, встал передо мной, и я поехал за ним.
Он доехал до очередного съезда, остановился и показал, что я могу ехать. Вот так я познакомился с американскими полицейскими.
                НЕ В ТУ СТЕПЬ.
Атланту опоясывают несколько колец дорог, и в каждом кольце — десятки съездов.
При этом за 500 метров до съезда появляются указатели, потом за 250 и потом перед самым съездом.
Это легко для американцев, но не для меня. Поэтому однажды свернул не туда и приехал в городок, где жили одни афроамериканцы. Когда я остановился, чтобы спросить дорогу, то увидел у жителей городка сильную заинтересованность моей машиной и ее содержимым.
Я выскочил из машины и начал размахивать аккредитацией, и это возымело действие. Скорее всего, со всеми жителями штата была проведена работа — не трогать гостей Олимпиады. Поэтому и их дети умерили свой пыл и повылазили из моего минивэна, ничего не таща за собой.
И вдруг, как из сказки, подъезжают «копы» и предлагают ехать за ними.
Я сказал, куда мне надо ехать на съемку, и они сопроводили меня до места.
                ПЯТАЧОК.      
Когда мы только начали работать на Олимпиаде, нас напрягала служба безопасности. На каждом спортивном сооружении перед въездом была площадка, где американские военные проверяли машины: открывали багажники, капоты, двигатели, салоны автомобиля и с зеркалами проверяли днище.
Я привез в Атланту из Москвы сувениры — «пятаки».
Когда мою машину исследовали, я дал их командиру пятак. Он долго рассматривал его, к нему подошли подчиненные, каждый брал в руку монету, и я великодушно одарил всех. На следующий день, когда я приехал на съемку, меня встретили как друга и без проверки пропустили на стадион.

                ДАВАЙ ПОЖЕНИМСЯ.

     Так как разница во времени между Атлантой и Москвой была, и мы заканчивали эфирить ночью, возвращались в гостиницу. Помню, первый раз мы зашли в большой супермаркет за продуктами. Я взял пару банок пива, но на кассе меня тормознули, потребовав показать паспорт. В Америке пиво продается только с 21 года. Не знаю, может, что-то за это время изменилось, но тогда: нет 21 — иди пей спрайт.
Америка — пуританская страна, и все, что касается женщин, лучше сто раз отмерь, а лучше, чтобы не попасть впросак, вообще не отрезать.
Операторы — люди веселые и не прочь зацепиться за какую-нибудь юбку или, увидев симпатичную женщину, сказать: «Женюсь», — и все присутствующие: ха-ха-ха…Надо сказать, в это время в супермаркете, кроме нас, никого не было, и я, расплачиваясь и глядя на кассиршу средних лет, произношу: «ЖЕНЮСЬ…».
Лучше бы я этого не говорил.
С нами был переводчик, который перевел мне, что сказала «нареченная»: я не могу выйти за вас, потому что у меня есть муж и трое детей, я живу в доме и не собираюсь разводиться.
Когда он перевел мне ответ, я долго извинялся, а она не могла понять, как так можно шутить.
                РУКОЙ ПО ЖО (отступление от олимпиады).
У Газманова в группе был бас-гитарист. Я его хорошо знал. Когда Газманов что-то исполнял, гитарист превращал свою игру в мини-спектакль: он вел себя на сцене как соло-гитара, постоянно подмигивал залу — одним словом, тянул одеяло на себя.
Прилетел Газманов со своими музыкантами в Штаты, проходят погранконтроль. Одна из офицеров — негритянка с большой ж… Ну, бас-гитарист не удержался и хлопнул ладонью по этой ж…
Потом был скандал, гитаристу грозил срок. Только вмешательство посла смогло отмазать музыканта.

          ЗАПЛАТИЛ-УВЕКОВЕЧЕН.

Гуляя по Олимпийскому парку в Атланте, я впервые увидел, как делают деньги из ничего. Организаторам выделили аллею, рядом стоял аппарат, который штамповал небольшие кирпичики.
Заплатил 75 долларов, и на кирпичике вытеснялись ваши имя и фамилия и укладывались в аллею. Все! Вы увековечены! На долгие годы. Если кто из знакомых прилетит в Атланту то, придя в парк - может убедиться, что Вы был в 1996 году на Олимпиаде. А тогда, гуляя по парку, люди смотрели себе под ноги, в надежде увидеть знакомых.

                ИВАНИЦКИЙ.

В 1998 году в Нагано, в Японии, проходили восемнадцатые Олимпийские игры. Александр Владимирович Иваницкий — заслуженный мастер спорта, чемпион олимпийских игр 1964 года и многократный чемпион мира по вольной борьбе. В 70-е годы он пришел на телевидение, а впоследствии возглавил спортивную редакцию Российского канала.
Александр Владимирович взял меня на две Олимпиады - в Атланту и Нагано. На Олимпиаде в Нагано я неоднократно снимал с ним сюжеты для олимпийского дневника. Помню, мы поехали  в деревню и сняли очень интересный сюжет в японской сауне. Иваницкий разделся и, сидя в Японской купели разговаривал с японцами. Я посмотрел готовый сюжет и еще раз убедился: когда человек талантливый - он талантлив во всем.
Интересно было наблюдать, когда к Иваницкому приходили с творческими спорами сотрудники редакции: он выслушивал, редко повышал голос, а потом говорил: “Вы лучше разбираетесь в этих вопросах - вот и разбирайтесь”. В редакции работал корреспондент Владимир  Иваницкий, сын Александра Владимировича, с которым я снимал многие сюжеты.

                КОМАНДА И ЖУК.

В Нагано у нас был мини-коллектив, мы снимали для спортивной программы и Олимпийского дневника. Сергей Ческидов — известный комментатор, призер СССР по фигурному катанию, воспитал ряд известных фигуристов. Кирилл Набутов, ставший позже известным телевизионным журналистом и комментатором. Игорь Лишин — редактор, а главное, полиглот — незаменимый человек на олимпиадах. Дима Ястребов — монтажер, самый младший из нас. Снимали постоянно и на соревнованиях, и вне. Постоянно к нам присоединялся Станислав Жук.

Станислав Жук, в то время уже не тренировавший, был в составе гостей и постоянно общался с нами. И Ческидов, и Жук были давними друзьями. Вообще я заметил: и фигуристы действующие, и бывшие, ставшие тренерами, отличаются от представителей других видов спорта менталитетом, да и культурой. Многие тренеры, которых я снимал много лет назад, при встрече всем видом показывают свое расположение. Обязательно вспомнят, как они и мы — телевизионщики, ехали после первенства Союза по фигурному катанию из Киева в одном вагоне и выпили всю горилку, подаренную гостеприимными хозяевами. И я не пойму, как тогда остался цел и невредим после падения с верхней полки.
У Станислава Жука была страсть: обмениваться значками. В этом деле он был виртуозом. Он знал в этом толк и собирал не ахти какие, а редкие. Сам же он втюхивал иностранцам всякую дешевку, купленную в канцелярском магазине в Москве. У него было большое количество значков с изображением Ленина — от детских лет до Ленина в мавзолее. Станислав считал, что иностранцы приезжают на олимпиады, чтобы заполучить заветный сувенир. А происходило это так: он, увидев жертву, подходил, тыкал пальцем в нужный значок и, получив его, торжественно отдавал вечно живого Ильича, затем поворачивался, высматривая новую жертву. Ах, если б они знали, от кого получили эту побрякушку? От человека, который воспитал всемирно известную Роднину!  И тогда бы они точно повесили бы кучерявого, маленького Ленина на самое видное место.
В Нагано на площади стояла скульптура огромного рогатого черного жука. Я поставил Станислава и Сергея на фоне этого жука и начал снимать. Началась беседа, и вдруг я вижу в видоискателе камеры одного Жука. Второй Жук выбежал из кадра, рванул значок и вбежал обратно «в кадр». Снимать было невозможно: Фигаро — здесь, Фигаро — там, и никакие уговоры не действовали — это был не Жук, а машина по добыванию значков.

                ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ВОДОРЕЗОВА.

В 1979 году первенство СССР по фигурному катанию проходило в городе Харькове. Мы собрались сходить в кино посмотреть только что вышедший на экраны фильм «Сталкер». Дело в том, что мой шурин - муж моей сестры,  был фанатом  Стругацких и всегда, при нашей встрече рассказывал мне прочитанное и, когда  я увидел афишу фильма “Сталкер” я сагитировал всех посмотреть этот фильм.
  Увидев сидящего в холле гостиницы Станислава Жука, мы позвали его пойти за компанию, и он с удовольствием согласился. Он был свободен от тренировок, Лена Водорезова, которую он тренировал, отдыхала. В семидесятых был бум фигурного катания. По телевизору показывали все соревнования, а фигуристы пользовались славой. Особенно любили Елену Водорезову. Мы пришли в кинотеатр, в кассу — большая очередь, мы встали. Многие посматривают в нашу сторону, да это и неудивительно, ведь с нами узнаваемый и известный на всю страну тренер. Стоим, впереди компания молодых людей, и вдруг один не выдержал и, обращаясь к друзьям, говорит: «Смотрите — Водорезов»!

                БОЛЬШОЙ И МАЛЕНЬКАЯ.

На олимпиаде в Нагано надо было сделать интервью с тренером по фигурному катанию Тамарой Москвиной, в прошлом многократной чемпионкой СССР, призером чемпионатов мира. Эту очень милую, небольшого роста, симпатичную женщину мне надо было снять рядом под два метра ростом комментатором Сергеем Ческидовым. Ну прямо: Пат и Паташон (герои эстрады 20-х годов. Известны тем, что Пат был 2 метра, а Паташон — метр с кепкой). А у меня не кино, а интервью для телевидения. А как снять двух говорящих, если один стоит, а другая носом упирается ему в грудь. Посадил их рядом — тот же эффект. Тогда я набираюсь наглости и предлагаю: «Тамара Николаевна, Вы не обидетесь, если я вас поставлю на стул?» — Да, ставьте — засмеялась она. Я взял стул, она встала на него, рядом встал Сергей, я сказал: «Мотор», и понеслось-поехало. Съемочный основной план был от «поясного» — на двоих, до «крупно» — говорящего. Когда я почувствовал конец интервью, по привычке начал отъезжать трансфокатором до общего плана, и это было очень смешно и необычно: рядом стояли двое — один на полу, другой на стуле. Я отмотал пленку, подозвал Тамару Николаевну и спросил: «Не возражает ли она против такой концовки?» Она долго смеялась, потом сказала: «Пусть посмеются и другие».

                КАК ДИМА ПОКУПАЛ В ЯПОНИИ АВТО.

У нашего редактора была мечта детства - привезти машину из Японии, да не простую, а с левым рулем. Город Ноггано находится, по японским понятиям, в глуши. Хотя мы там этого не заметили — вполне цивилизованное место. Но до олимпиады туда редко ступала нога иностранца. Японцы в то время говорили только по-японски, и даже в Токио редко можно было встретить человека, понимающего английский. В большинстве - умные, но только в одной области. Они готовы вам помочь, даже не зная, что вам надо.
По прилете в Токио, наш директор Таня бегала по аэропорту в поисках туалета, спрашивала на английском, но все только участливо улыбались.. Тогда на выручку пришел шибко догадливый я и, подойдя к полицейскому, начал изображать, как моют руки. И - Таня убежала по адресату.
В такси лучше всего адрес написать на бумаге, желательно правильно. Если вы едете не один, ни в коем случае в разговоре между собой не упоминайте какое-нибудь название района или улицы: таксист может тут же повезти по новому адресу — испытано. Японцы очень хотят сделать вам приятное. Мы сидели в ресторане, и один из курящих позвал официантку и, показывая ей пачку из-под сигарет «Столичные», попросил принести ему сигареты. Она взяла радостно пачку и убежала. Наш курящий так и не дождался сигарет, и когда мы вышли из ресторана, увидели нашу официантку, виновато протягивающую пустую пачку из-под сигарет. Вы, наверное, уже догадались: она старалась купить сигареты «Столичные».в Японии.
Вернусь к Диме и его мечте — леворульной машине из автомобильного царства Японии. На одной из десятков автостоянок, где стояли сотни машин с написанными на стекле ценами. Дима увидел «Фольксваген Поло». Машина была времен нашествия гуннов. Ей было лет 30, но Диму это не смутило — главное, руль был слева. Нашли хозяина стоянки, в домике сидело три человека. Начали говорить — в ответ ни бум-бум, улыбаются, предложили сесть. Нас четверо: я, Дима, Ческидов и наш козырь — полиглот Игорь Лишин. Он сразу берет за рога и шпарит по-японски. Мы слушаем и вспоминаем: как пел Высоцкий: «Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее». Это ведь не Токио, а деревня типа в Мордовии. Японцы чувствуют — свой, потому как язык знакомый, и вроде не свой — на японца не похож. Игорь понял, что нарвался не на тех, и сменил тактику, позвав их на улицу. Те сразу все поняли, встали и пошли на площадку. Дима побежал первым, как бы боясь, что без него продадут его «ласточку». Он остановился около чуда немецкого автопрома и спросил: сколько это стоит? Игорь пришел на помощь и уже более доходчиво перевел. Те поняли, стали обсуждать ситуацию. Я думаю, если бы мы не создали этот шухер вокруг машины, они бы, чтобы освободить место, отдали ее даром. Но, увидев такую заинтересованность, решили сорвать куш, и один из них выпалил, а что — ни мы, ни наш полиглот не поняли. Самым умным оказался Сергей: он наклонился, поднял камушек и показал — пишите. Один из них нацарапал на асфальте: 2000 долларов. Дима, не поверив в свое счастье, и сказал: «Я согласен».
Ну что, половина дела сделана: машина есть, деньги есть, покупатель есть. Осталось утрясти детали: как телепортировать лимузин в Москву. После соглашения о продаже японцы стали понимать японский язык Игоря, и дело пошло. Японцы сказали, что у них есть специалист по переправке автомобилей в Европу. Но уже было видно: в этом “мегаполисе” европейцу не был продан ни один автомобиль. Но стало интересно, как это чудо техники переправят в Москву. Похоже, продавцы только теперь узнали, что есть такой город. Как полагается, они проставились и пригласили вечером нас в ресторан. Вечером мы ели палочками, пили саке, поднимали тосты за япону-мать русскую дружбу, кричали «кампай», пели караоке «Подмосковные вечера». Одним словом, мы были повязаны по рукам и ногам и, в случае отказа от покупки, нам могли запросто сделать харакири.
На следующий день, как договаривались, мы пришли в домик. В центре стоял стол, на котором была расстелена карта. Я сел в стороне, так как было тесно и я не вписывался в картину «Совет в Филях». Возглавлял все это профессорского вида японец, вел себя он соответственно. Когда мы пришли, и он, не свойственно для японца, кивнул головой — не иначе он закончил институт «Дружбы народов», подумал я. А он с места в карьер начал говорить. По виду Игоря я понял — он его понимает. “Я предлагаю”- сказал «профессор», и пальцем стал показывать на карте, как морским путем можно доставить машину в Москву. Я с детства знал, что Москва — порт пяти морей, но не предполагал, что у нас есть прямое водное сообщение между Японией и Москвой. Когда мы робко возразили: есть путь через Владивосток, а дальше железной дорогой, — это предложение не стали рассматривать. Только Северным морским путем — и никак иначе. Дима как-то сник, чувствуя: мечта уплывает, но, как говорил поэт, надежды юношей питают.
А теперь вспомните сцену из фильма «Операция - Ы», когда Бывалый произносит фразу: «Сколько?» А японцы, всем видом показывали: мы сделали все, что в наших силах. «Сколько?» — произнес Игорь, и это было произнесено как взмах самурая.
EITO! — «Чего, чего?» — сказал Игорь по-русски. DORU, — сказал японец. Нет, вы представляете: он говорит — доставка будет стоить 8 тысяч долларов! Мы помолчали, обещали подумать и ушли. Когда мы вышли на улицу, машины не было.


                Я -МОРЯК, БЫВАЛ ПОВСЮДУ.

В московской редакции я часто снимал с режиссером Дмитрием Зенюком. Он был знаком с яхтсменами, которые в перспективе хотели организовать морской бизнес: набирать желающих покататься на яхте — «по морям, по волнам». Им нужна была реклама, и они обратились к Зенюку:
— Мы вас покатаем на яхте, а вы нам — рекламное кино.
Ударили по рукам — и вот мы уже матросы в команде из десяти человек. Прилетели в Германию и приехали в портовый город Киль, откуда должны были стартовать. Увидели яхт-клуб, где была пришвартована наша яхта. Это была одна парусная крейсерская яхта — метров 12–15: с каютами, кокпитом и штурвалом на палубе, со встроенным дизельным двигателем. Познакомились с командой и вышли в море.
Запомнился остров Борнхольм. Первое, что мы увидели на причале, — «зубило» (кто помнит, так называли «восьмерку» — «Жигули»). Стали выяснять: откуда на острове, в центре Балтийского моря эта машина? Оказалось, здесь было общество дружбы с СССР и островитяне очень нас любили.
Дальше мы пошли в Копенгаген. Мне сказали, что ночью я должен выйти на вахту. И я встал у штурвала. Я очень старался, и мне казалось, что веду свой «галеон» строго по звезде…Пока не повернул голову назад и не увидел, что яхта будто участвует в слаломе — и все это отражается в лунной дорожке.
Но все равно я ощущал себя настоящим рулевым. Пока из недр нашей яхты не вылез человек и не плюхнулся на лавку в кокпите. Оказалось, в каюте было душно, и он поднялся подышать свежим воздухом.
Я стоял на вахте в штормовке с большими карманами. И вдруг этот дядя решил не пачкать кокпит…и.. воспользовался моим карманом и, как ни в чем не бывало, пошел спать. Я вслед ему сказал пару ласковых слов, но он немец и не ферштейн по нашему.
В общем, вахта выдалась так себе.
Поздно вечером следующего дня мы подходили к Копенгагену. Обогнули маяк, зашли в порт и шли вдоль причала, по которому параллельно с нами ехала полицейская машина. Когда мы пришвартовались и достали документы для оформления, полицейские даже не стали их смотреть, а предложили покинуть порт и прибрежные воды. Оказалось, мы что-то нарушили, и нам предстояло уйти за маяк, а утром вернуться.
На следующий день мы с песнями вернулись назад. На причале нас ждали пограничники. Выполнив все положенные процедуры, мы на два дня стали «датчанами».

                ГДЕ НЕ СТУПАЛА НОГА…

Пришли в норвежские фьорды — решили «почистить перышки», отмыть яхту. Меня, как творческую единицу, освободили и я, взяв лодку, поплыл к берегу. Вытащив лодку на сушу, я полез в гору, покрытую зарослями. По мере подъема я все больше ощущал себя первопроходцем.
“Это ж надо — оказаться вдали от родины первооткрывателем этого острова” - Так думал я, пока не наткнулся на домик. Я открыл дверь и обнаружил, что это туалет, которому позавидовал бы любой горожанин. Здесь были даже упакованная зубная щетка и паста.
«Ну ладно, — подумал я, — наверное, здесь побывали инопланетяне…» Пока не увидел автомобили, которые недалеко ехали по асфальтированной дороге.
Вечером, гуляя по городу, мы наткнулись на секс-шоп. Грех было не зайти и не познакомиться с ассортиментом. Мой режиссер Дмитрий Зенюк категорически отказался заходить, сославшись на партийную принадлежность, а я — беспартийный, мне можно.
Когда я вошел в магазин, увидел экскурсию школьников лет 11–12 с преподавателем, который спокойно рассказывал, что к чему, речь шла о презервативах. Бедные норвежские дети — в отличие от наших — не знают, что детей приносит аист или что их находят в капусте. Это у них называется Sex education и переводится - сексуальное образование.
Останавливаясь в яхт-клубах, мы не забывали о гигиене. Всем известно: в то давнее время мы были не настолько богаты, чтобы тратить деньги на душ. Поэтому помывка происходила следующим образом. Все желающие вставали, как спортсмены на старт, намыливались. И, когда опускали деньги, быстро забегали и занимали место под горячей струей, толкая друг друга. На все про все — пять минут. А потом горячая сменялась холодной, и, как говорится, кто не успел — тот опоздал. И, пожелав друг другу «с легким паром», мы бежали на яхту.
На яхтенной стоянке можно было познакомиться с соседями. Каких только яхт не было! Были яхты-пилот хаусы, которые управлялись изнутри — на них ходили в основном пожилые люди. Очень много было американцев. В старости они покупали такую яхту и отправлялись в кругосветное путешествие.
Рядом пришвартовались пожилые муж с женой. Они пригласили меня к себе на яхту — оказалось, что это был американский космонавт, который летал в космосе. Он подарил мне свою открытку с автографом.
Самые запоминающиеся дни, проведенные на яхте, были через год — уже на Средиземном море. Мы пришли на Мальту, а затем пошли в Италию, где нас ждали необычайные приключения — «русских в Италии».
Мы пришли в Неаполь и пришвартовались в одном из яхт-клубов на окраине. Ребята-яхтсмены в это плавание взяли туристов — три семейные пары. То, что в Неаполе небезопасно, уже довели до сведения всей команды. Рассказали, что у женщин выхватывают сумочки, у мужчин — барсетки. Но наши на это «забили». И когда первый раз собрались себя показать итальянцам, нацепили на себя все золото, которое у них было.
Гуляли в окружении мужской части команды. Когда бдительность была потеряна — девушки лишились всех своих побрякушек. Просто проехали ragazzi на мотороллерах — и все сорвали. Не помогли даже мужья. Потом были слезы, но, как известно, слезами не поможешь.
  Я это все, естественно, не снял — потому что камеру VHS я взял в аренду и не хотел, чтобы ее вырвали. Поэтому засунул камеру поглубже в куртку и время от времени снимал из-под полы, когда видел интересные кадры.
Вообще, Неаполь - очень интересный город, здесь всегда можно найти приключение на свою  жо……..  Гуляли мы в основном всей  командой, особенно после того, как как наши девушки лишились своих “драгоценностей”. Заходили в магазины. Я успевал и поснимать жанр и забежать в магазин. Поэтому иногда отставал. В Неаполе я впервые увидел и обалдел: что они себе позволяли, когда на на краю тротуара, у самой проезжей части, возвышались кучи пакетов с мусором. Ни контейнеров - ни чего, а просто выходят из дома и бросают мусор в огромные кучи. А ночью машины все это увозят.
И вот, однажды, снимая, я увидел что у меня в “видоискателе” люди все куда то побежали. Они забегали туда, где были двери: в магазины, кафе. Я ничего не понял, пока не услышал “хлопки”, похожие на выстрелы. Рядом со мной был платан, за который я спрятался, еще ничего не понимая. На всякий случай камеру убрал за пазуху. Выглянув из за дерева, я увидел на проезжей части лежащий мотороллер и рядом - мужчину. И здесь до меня дошло: я был в центре какой то “разборки” с применением оружия. В голове тут же всплыли сюжеты из фильмов, когда бандиты в перестрелках убивали свидетелей. А я мог быть не только свидетелем, но и с уликами снятыми на камеру. Недаром есть пословица: “любопытной Варваре на базаре нос оторвали”. А я за деревом: ничего не видел, ничего не знаю, ничего никогда не скажу. Одним словом я выполнил завет: в чужой монастыри со своим уставам не ходят.
  И тут подоспела наша команда. Они пришли поздно и ничего не видели.
Я им рассказал, как все было. “Ну ты хотя бы это снял?” - Спросили они.
 — Жизнь дороже. Сказал я  и увидел разочарование на их лицах.
               


 _____________________________СПОРТ НА ПЕРВОМ.
 
               
                ФАЙФМАН, КОТОРЫЙ ЛЮБИТ СПОРТ.

    Я очень благодарен главному продюсеру Александру Файфману и Генеральному Директору Константину Эрнсту за те 15 лет, которые я проработал в Главной Дирекции Спортивных Программ.
    Александра Файфмана я знал еще с 1993 года, когда он был режиссером. К тому времени я был ну очень опытным оператором, и, когда выпадали программы, где режиссером был Саша, я получал от работы большое удовольствие. А все дело в том, что он опередил время и заставил всех работать по-новому. До него монтаж музыкальных программ был медленным и тягучим. То, как работали за границей, практически не бралось на вооружение.  Зарубежных трансляций было мало, да и те шли поздно ночью. А наши режиссеры отговаривались: “Нам бы их технику, и свет, да исполнителей – уж мы бы класс показали! А что можно творить с нашей попсой?”
Файфман, придя на ТВ, сразу взял быка за рога: подобрал коллектив и стал делать программы не хуже зарубежных. И все-таки главной его заслугой был современный монтаж. 
     Для меня очень важно было, что Саша любил футбол. Он потратил уйму времени и умения убеждать, и в результате он добился, чтобы на Первом канале появился Футбол. Я пошел к нему и  предложил свои услуги. Дня через два я работал в студии, куда пришли Файфман и Эрнст(Эрнст знал меня еще по Видеофильму). Увидев меня, они подошли и Файфман, показывая на меня, сказал: “Мы сейчас начинаем показывать футбол, и было бы неплохо Бориса взять работать в спортивную дирекцию”. “Я не возражаю” - сказал Эрнст. И меня взяли на должность главного оператора в Дирекцию Спортивных программ Первого канала.

  В редакции было несколько режиссеров, но режиссер трансляций был один - Евгений Иванов. Непонятно для меня, почему был отправлен на пенсию опытный, лучший спортивный режиссер Январь Садеков. С его опытом он мог бы еще принести  пользу.
    Уже с первым показом футбола, мы с Женей нашли общий язык. Он доверял мне, я его слушал. За ним всегда было последнее, как за режиссером, слово. Мы начали использовать всю технику, которая способствовала хорошему показу футбола.
    В редакции было всего три оператора, а на показ футбола требовалось минимум шестнадцать. Я уже писал, что ранее, на 7-м канале, я создал отдел операторов. И там, за время совместной работы, я успел научить ребят работе на основных видах спорта. Из них получилась профессиональная группа. С увеличением количества камер я привлекал к работе хорошо мне знакомых операторов, и они с удовольствием работали на футболе.
  У нас бывали трансляции, когда мы задействовали на показ футбола двадцать четыре камеры. Но это были единичные случаи, когда играла сборная. А в основном камер было 16-18. Наше с Ивановым “Ноу Хау”: мы стали использовать тележки на рельсах, на которых были установлены камеры. Они катались вдоль лицевой бровки. В будущем, когда появился стедикам  (устройство для стабилизации динамичной камеры), он заменил тележки.
     За воротами работали операторы с репортажными камерами, и это добавляло в зрительный ряд необычные планы. Мы стали ставить камеры на трибунах, в створ ворот. За воротами у нас работали телескопические краны. В створе штрафных стояли камеры для показа “вне игры” На каждого тренера работали ручные камеры. Остальные камеры - по обычной схеме. И это все, плюс работа операторов, позволило нам показывать футбол на уровне мировых стандартов.

     И здесь надо сказать об одной тонкости. Наш показ был хорош, когда игра проходила на стадионе заполненном зрителями: был зеленый газон и искусственное освещение. А когда стадионы полупустые, футболисты бегают по ”картофельному полю”, то будь ты хоть семь пядей во лбу - показ будет деревенский. Иногда нам ставили в пример английский показ: вот мол, как надо работать, забывая про условия в которые был поставлен наш футбол. Но все  изменилось, когда к Чемпионату мира в 2018 году были построены великолепные футбольные стадионы. Но это было потом, а в то время у нас в Москве было всего два стадиона с хорошими полями: Лужники и стадион “Локомотив”.
 
    Я слышал, что один из режиссеров, Артем, он не имел отношение к Первому каналу, ездил перенимать опыт в Англию. Уж не знаю, что он там перенял, но по приезде стал ставить на “Локомотиве” игровую камеру гораздо ниже, и с этой камеры футбол смотрелся гораздо хуже. Пропала графика игры. Вот это было единственное, что он мог предложить из подсмотренного  английского футбола, где большинство стадионов с низкими трибунами.
     Не знаю с чьей подачи, но на всех матчах сборной работал Артем, хотя  главным режиссером и постоянно работавший на всех трансляциях был Женя Иванов. Два слова о нем. Женя - мягкий человек, о которых говорят “мухи не обидит”. И когда возникала ситуация, когда надо было проявить характер и сказать: “Это - моя трансляция!”. Женя тихо уходил в сторону. Хотя я думаю, что его на самом деле, как профессионала, это задевало. С другой стороны Артем садился каждый раз за пульт и не испытывал угрызения совести от того, что  садился ”не в свои сани”.
    А в Англию надо было посылать агрономов. Пользы было бы больше.

    Всем известно, какие хорошие футбольные поля в Англии.  Рассказывают, наши специалисты обратились к ихним агрономам: “Мы такую же хотим”. Те ответили: “Если хотите как у нас - посейте семена, удобряйте, поливайте, и через 100 лет у вас будет газон как у нас”. 

                РАБОТА С ПАУКОМ.

       Дали бы нам в то время, такие же стадионы как те, которые были построены к Чемпионату мира 2018 года. Так по уровню показа, мы бы и Лондон и Манчестер за пояс заткнули.
     Я всегда старался, чтобы мы не отставали в прогрессе. В 1996 году на олимпиаде  в Атланте я впервые увидел “летающую камеру ”spider cam”. Потом я увидел робкие попытки использовать ее в Европе. И тут я узнал, что в Питере умельцы сделали аналог. Я обратился в Александру Файфману, что появилась такая “летающая” камера. Он сказал: “Не проблема!”. И через некоторое время умельцы привезли свое “чудо” в Москву.
     У нас предстоял топовый матч на стадионе “Локомотив” и уж очень хотелось показать, что и мы не лыком шиты. Монтировали “паука” два дня, после чего отрепетировали несколько пролетов. Объясню в чем заключается принцип. Пауком его прозвали за 4 троса, которые идут от камеры к блокам и опускаются к лебедкам. Лебедки управляются компьютером. Когда камера летает одни лебедки наматывают трос, а другие разматываются.. Оператор, управляет движением камеры, направляя ее в любую точку стадиона, делая пролеты или показывая статичные планы. Камера может пролетать над трибунами и на высоте нескольких сантиметров от земли.
    На следующий день начали работать и даже пролетели в эфире, потом что-то случилось, камера зависла над полем, и не работала. В перерыве ее реанимировали, камера стала работать, и с выходом игроков на второй тайм,  она взмыла вверх, чтобы показать всему миру: что и мы можем не хуже.

                ВНЕ ИГРЫ.

     Мне очень хотелось, чтобы у нас в трансляции был технический показ положения вне игры. Я поделился идеей с Главным продюсером Первого канала Александром Файфманом. Он сказал: “Нет проблем!”. И оборудование было закуплено. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Не прошло и полгода(какие-то проблемы на таможне) - и можно было показывать положение вне игры с точностью до 10 сантиметров.
     Но это в теории, а на практике к этой аппаратуре нужны были подготовленные специалисты, а таких не нашлось. А те, кто пытался освоить систему, работали без особой охоты. В результате после спорного момента проходило много времени. Игрок забегает вне игры, судья поднимает флажок. А наш “специалист” - пока приготовит повтор, игра уже продолжается и, как говорят: “поезд ушел”.
     Постепенно про компьютерное определение вне игры стали забывать. Да и за границей оно приживалось с трудом. Хотя повторы вне игры делают, а в основном зритель ориентируется по полосам на поле. С внедрением системы VAR стало видно положении вне игры до сантиметра.

       МОЙ ВТОРОЙ И РОДНОЙ ДОМ.
         
     В спортивной дирекции на Первом канале я проработал 17 незабываемых лет.
     Меня окружали  прекрасные люди, с которыми было легко работать. Я не буду перечислять весь коллектив, чтобы не обидеть, если кого не упомяну.
     Я уже рассказал про режиссера Женю Иванова.
Главный  редактор – Алексей Кузнецов с которым мы ладили и многие творческие вопросы обсуждали и согласовывали с ним.
     В коллективе был прекрасные операторы и мои коллеги: Максим Артемов. Игорь Чульпенев, я его знал еще как оператора отдела операторов к сожалению он рано ушел из жизни. Был еще и Виктор, к сожалению фамилию не помню. 
     Две Ольги: одна – Воронцова, другая – Журова (о ней я еще расскажу, когда буду писать о комментаторах).
     Не могу не упомянуть Сашу Королева, которого я знал еще совсем юношей. Он приходил на хоккей и смотрел игру, устроившись рядом с моей камерой. А в дирекции Саша занимался архивом и знал его до мельчайших подробностей.
     Юра Лыткин, который любил путешествовать, а потом рассказывал про свои приключения. С Юрой и Виктором Гусевым мы летали снимать игры нашей сборной по футболу в Израиль и на Кипр. Очень мне нравился редактор Сергей Борисов - в моем понятии : настоящий “мачо”
     Режиссер Рая Панина. Режиссер Володя Чириков – большой и добрый человек.
Доброжелательный Роман Петухов, по-моему он был замом.
     Мне нравилось общаться со Стасом Шапыриным, подкупала его внутренняя культура и эрудиция.
     А теперь о главном, о том, кто руководил этим коллективом. Это – Николай Николаевич Малышев. Я могу только рассказать один из случаев, и вам станет все ясно об этом человеке. Николай Николаевич часто вызывал меня в кабинет, чтобы выяснить те или иные вопросы. Однажды я попал, как говорят под ”горячую руку”. У него ко мне были какие-то претензии. Я пытался объяснить, но он начал наезжать на меня со всей высоты своего положения. Я возражал, но все мимо. Последней фразой начальника была: “Разговор окончен, уходите” (с добавлением адреса, куда мне сейчас идти). Я встал и вышел из кабинета. Идя в редакцию, мысленно уже собирал свои вещички, когда зазвонил мобильник, и я услышал в телефоне голос Малышева: “Борис Маркович, извините, я был не прав”. Теперь вам ясно, что это был за руководитель, которого я уважал. За всех не могу говорить, но мне повезло с начальником.

  Я всегда очень близко принимал к сердцу ошибки в трансляции. Если их допускали операторы, старался подсказать им в перерыве. Потом постепенно ошибок становилось меньше. А главная борьба у меня шла с  режиссерами повторов. Любой интересный момент на поле: от забитого гола, до грубости со стороны игроков, фиксируются несколькими камерами. Но не все съемки равноценны: один оператор не добрал фокус, другой - не удержал в кадре игрока, третий - дернул камеру. Режиссер трансляции не всегда успевает оценить качество картинки, которую ему предлагает режиссер повтора, и в результате в эфир идет не лучшее, а часто просто брак, ведь повторы идут в замедленном темпе и недостатки изображения еще больше выпирают. Я постоянно ругался с ребятами, работавшими на повторе и постепенно настроил их против себя.

     Вызывает меня Малышев “на ковер” начинает: “Вы что себе позволяете? Вы мешаете всем  работать! И я могу Вам сказать, все кончится тем, что они соберутся и побьют Вас. И, вообще, я бы посоветовал Вам не ходить в ПТС (автобус в котором работают режиссер, звукорежиссер, повторщики, редактор трансляции и тех персонал)” На что я ответил: “Я  отвечаю за качество картинки и буду делать, как считаю нужным”.
  Постепенно те, кто сидели на повторах - поняли как надо работать и, отмечая какой-то праздник, как всегда заканчивающимся застольем, признались, обращаясь ко мне: “А ведь Вы были правы”.
   
     А это, я думаю, за давностью лет уже можно рассказать. В 2006 году мы решили с моей женой приобрести апартаменты в Болгарии. Из Москвы до Помория, где мы купили недвижимость, на самолете  лету было два с половиной часа. Аня летом там жила уже постоянно, а я прилетал раз в месяц. Прикинув, что в ближайшее время у меня нет никакой работы, я решил слетать дня на три к морю. Прилетаю в Бургас, спускаюсь по трапу самолета, у меня зазвонил телефон. Николай Николаевич Малышев: “Борис Маркович, Вы не могли бы зайти ко мне?” “Вот те на!” - Подумал я. Через минут 20 перезвонил и честно признался….Что, поехал за город на машине…
 “Но тогда я вас жду завтра утром”, – сказал Николай Николаевич. 
Я взял билет на вечерний самолет, съездил в Поморие, позагорал, искупался и к ночи был в Москве.

                НИКОЛАЙ СУББОТИН.

     Мне повезло и с редакцией и с работой. Мы ездили на Олимпиады и чемпионаты. И это не просто командировки - это создание с нуля студий, из которых будет идти вещание на всю страну. Оборудуются аппаратные и дикторские студии. Многие каналы арендовали оборудование на месте. Мы все оборудование, вплоть до мелкого кабеля, привозили из Москвы. В аренду брали только телевизионные камеры.
     И здесь мне хочется рассказать о Субботине, который отвечал за тех-обеспечение студии. Коля прекрасно знал монтаж всего оборудования, которое в Москве упаковывал в десятки, специально для этого купленных кофров. А по приезде на место, он неделю монтировал все в нескольких комнатах, соединяя тысячи кабелей. Николай монтировал один, практически не заглядывая в схемы и даже близко не подпускал никого. Кроме него, эту работу не смог бы выполнить никто. Он на самом деле был незаменим. Никто не мог бы ответить, что могло бы произойти, не будь Субботина.

     На каждой олимпиаде есть специальный Международный вещательный центр, в котором располагаются студии и аппаратные для разных телевизионных каналов всех стран, ведущих прямые трансляции с игр.
Для нашего канала главным была центральная аппаратная с режиссерским пультом и большим окном, за стеклом которого располагалась студия, из которой шли новости и куда приглашались гости. И вот эта студия была моя вотчина.
     Организаторы заранее присылают каждому телеканалу план помещения в котором придется работать. Нам надо было вернуть устроителям перечень того, что бы мы хотели иметь в нашей студии. Я обязательно просил сделать под потолком конструкции на которых впоследствии будет висеть свет. Наш инженер рисовал маршруты, по которым будут проложены тысячи кабелей. Я разработал ноу хау: используя штативы я превращал их в телескопы, на которые крепил световые приборы.
Примерно за неделю до открытия олимпиады в студийном комплексе начиналась работа. Все участвовали в монтаже технической аппаратной, творческой студии и аппаратной с режиссерскими и звуковыми пультами. Операторы разворачивали и ставили свет, который был собран и упакован еще в Москве.
     Эта работа напоминала складывание пазлов. Когда в студии вдруг рождались декорации.
     Декорации собраны, теперь надо поставить свет и подключить пульт и можно работать. Еще в Москве я подбирал кандидатуры операторов для работы на олимпиаде и представлял их Начальнику Дирекции Спортивных программ Малышеву. Обычно он сразу их утверждал.

                НАШЕ ЛЕГО.

  В то время каналы НТВ и “Россия” вбухивали сотни тысяч долларов на свои декорации для олимпийских студий, полагая что главное - каждый раз удивлять зрителя новым оформлением. Мы ходили смотреть готовые декорации На НТВ, Россию, а они - к нам.
Вот чего мне бог не дал - это масштабности, грандиозности, когда ты сначала не думаешь: а сколько это может стоить? Я вот до сих пор думаю: а был ли прав, когда для самого главного канала страны предложил мобильные декорации для работы на олимпиадах.
      Я затравил своей идеей нашего старшего режиссера Евгения Иванова. Он нашел фирму, которая разработала эскизы декораций. В результате мы получили громадные пеналы. В этих пеналах были скрученные и упакованные баннеры, которые после монтажа превращались в объемные декорации. В таком виде они приезжали на Олимпиады. Такие декорации были в Афинах, в Турине и в Пекине.
     Вот если взять ранние  декорации и декорации сегодня, когда основную нагрузку несет видеопанель и к ней пара элементов объемных декораций, то значит мы с Ивановым были недалеки от истины, применяя баннеры, как элементы декораций. Только у нас это были напечатанные на бумаге фотографии, а сейчас их заменили огромные экраны.

                ФИГУРНОЕ КАТАНИЕ.

  Не все принимают новое. В 2005 году в Москве проходил очередной чемпионат мира по фигурному катанию, который транслировал Первый канал. Тогда только появились удочки с мини камерами (длинная стрела, на конце которой закреплена управляемая камера). Ею управляет один человек. Я решил использовать ее в показе фигурного катания. Планы с нее были необычные, да вот беда: режиссеры не хотели ее использовать в монтаже. Я и ругался, и уговаривал, пока до них дошло, что это красиво.
 
     Коль я вспомнил Чемпионат мира по фигурному катанию, расскажу как шла подготовка. Так как я был от Первого канала оператором-постановщиком, то меня привлекли к подготовке. Соревнования должны были пройти в родном мне Дворце спорта в Лужниках. Устроители решили поменять старые осветительные приборы на новые, и к тому же изменить схему света. Изменением схемы света и его количеством занимался Светотехнический институт имени Вавилова “ВНИСИ”. Во время одной из встреч с сотрудниками института я, посмотрел их схему и предложил  добавить две линейки приборов, обосновав это спецификой телевизионных камер. Вначале спецы из института не захотели даже об этом слушать, и я всеми силами убеждал их в своей правоте. Их понять тоже было можно: мое предложение влекло за собой переделку проекта. Расставаясь они обещали подумать. Через некоторое время я узнал: они переделали проект и схема была смонтирована с учетом моего предложения.

    В фигурном катании имеется специально отведенное место для фигуристов - “Kiss and Cry”(либо целоваться либо плакать), где они после своего выступления ожидают оценки. Обыкновенно организаторы стараются как можно красочней сделать это место: кресла, журнальный столик и фон за спинами фигуристов. Телевизионщики тоже заинтересованы в красивой картинке, поэтому заранее смотрят эскизы, чтобы из них представить композицию “Kiss and Cry”.
     Но на этот раз организаторы не уделили особого внимания этому месту. Но меня фон за фигуристами интересовал прежде всего. Вразумительного ответа, почему он такой невыразительный, я не получил и предложил свои услуги. Они с радостью согласились. Я взял фотоаппарат и пошел на Красную площадь, походив, я спустился к Каменному мосту и вспомнил финальные кадры фильма “В шесть часов вечера после войны”. Они были сняты на Каменном мосту с перспективой налево вдоль набережной, и направо - с видом на Красную площадь. В центре - угловая башня Кремля. Я сделал снимок, точно повторив киношный кадр. Дальше все просто: я встретился с фотографом, передал ему снимок, он профессиональной камерой снял кадр с моей точки, напечатали большую 3 на 4 метра фотографию. Поставили кресла, журнальный столик, цветы, а сзади на подрамнике поставили баннер с видом Кремля .


  СПОРТ С САМОГО НАЧАЛА.

                ПАН СПОРТСМЕН.
            
    На телевидении у меня за плечами были сотни разнообразных, как сейчас принято говорить, проектов. Спектакли, концерты, всевозможные студийные программы, документальные фильмы, программы о животных и для детей, съемки на высшем уровне, общественно-политические программы, а также и спорт, который я очень люблю. Операторы меня в шутку называли “Пан спортсмен”!

    Работая с моими коллегами, я замечал: когда они начинали говорить о чисто профессиональном, операторском – будь то свет или видеотехника, – если я присутствовал при разговоре, то не мог даже слова вставить, насколько у них засело в голове мнение обо мне: ”что взять с этого спортсмена?”
    Сейчас хотел бы сказать своим бывшим коллегам: “Ребята, спорт в моей работе оператором был просто хобби, но очень большим и любимым!”

  Во всем виновато пагубное мнение, что работа на спорте это – работа второго сорта. Правда, есть те, кому довелось работать на Олимпиаде-80 в Москве. Прошло уже 40 лет, а они, которые до этого, в упор не видели спорт, вспоминают с придыханием: как они “работали на спорте”.
    А у меня таких олимпиад девять: МОСКВА, АТЛАНТА, НАГАНО, АФИНЫ, ТУРИН, ПЕКИН, ВАНКУВЕР, ЛОНДОН, СОЧИ! Да еще чемпионаты Мира и Европы по различным видам.

    Сегодня отношение к спорту изменилось. Каналы тратят огромные деньги, чтобы заполучить право на трансляцию. Недавно разговаривал с ведущим режиссером Первого канала, он жаловался что ему не дают хотя бы раз поработать на футболе. Это считается престижным.

                МЫ ПИХАЛИ ПАРОВОЗ.

    Однажды мне пришлось услышать, как гордился своей значимостью один оператор, которому доверили подготовку к большому спортивному событию. Несведущий человек проникнется уважением к его рассказу о том, как надо было взять каждое спортивное сооружение и расписать всю работу телевидения: где будет стоять ПТС, как будет проложен кабель, места, где будут работать камеры и многое другое.

  На самом деле, если речь идет о соревнованиях мирового уровня,  Олимпийский комитет, например, присылает на телевидение сотни
 гроссбухов со схемами и описаниями: где что подключать, где что должно стоять - вплоть до того, на каком кресле должен сидеть режиссер трансляции.
 И тогда надо просто точно следовать инструкциям.

    Кстати о лицензионных программах, которые  смотрят телезрители нашей страны: приведу несколько. “Кто хочет стать миллионером”, “Поле чудес”, “Голос,” “Минута славы”, “Фабрика звезд”. Когда покупается лицензия, канал получает документацию и схемы установки света и расстановки камер, изготавливает декорации “один в один”. И когда вы смотрите  “Голос “ в другой стране, вы практически не видите разницу с “голосом” на Первом канале. При этом правообладатель лицензии, если видит даже нарушенную схему света, может прислать своих специалистов.

                И СМЕШНО И ГРЕШНО.

    Был в отделе оператор Юра Хмельков - большой оригинал со странностями. Не знаю уж, как он попал на спорт? Догадываюсь: чтобы избавиться от одного его вида, ему дали бригаду из четырех человек и отправили на спорт. Часто, приходя на трансляции, он спрашивал: “А кто сегодня играет?” Работал он обычно на камере, которая показывала рисунок игры. В то время на трансляции работало 4 камеры. Одна, на игру и три - на укрупнении. Так вот. Хмельков работал на основной, в его задаче было показывать рисунок игры. Юре все время говорили, что он перекрупняет,    и не всегда видно: кто кому отдал пас. На что он, на полном серьезе отвечал: “У моей тещи телевизор КВН, и она не видит игроков, когда я работаю общим планом”.

                ДЛЯ ОДНИХ - ССЫЛКА, ДЛЯ ДРУГИХ - ПРАЗДНИК.

Теперь вам понятно: “какие люди в Голливуде”, то бишь - какие люди работали на спорте. И вот отношение к спорту главного оператора: “Спорт - это не работа для настоящего оператора: свет ставить не надо, хватай в объектив мяч и гоняй его по полю”. Ссылали на спорт или неходячек, или строптивых. Я не ужился с некоторыми старожилами отдела. Часто мне в вину ставили не желание ходить в студии и смотреть как работают “старшие товарищи”, а работали многие от “сохи”. Кстати сейчас, несмотря на давность лет, можно в интернете посмотреть их “шедевры” прошлого. А для меня объектом подражания было американское кино.
“Если ты такой умный” - сказали мне, “Иди, работай на спорт”.

                МАНЕРА  ХАРЛАМОВА.

    Хоккей был моим любимым видом спорта. Тем, на котором я по-настоящему любил работать. Снимать его я начал в 1967 году — первенство Союза, приз «Известий». Кстати, я работал и на самом первом турнире того года. Показывал игры сборной СССР с профессионалами. Моя точка была внизу, по центру, за скамейками игроков. Камера № 1 - ответственная позиция. Моя работа — крупные и средние планы: лица хоккеистов, смены, когда они выезжали к борту, тренер — в тот миг, когда он резко поворачивался к своим.
    Я знал манеру игры каждого. Знал катание. Знал паузы.
Только Харламов мог нестись вдоль борта и вдруг — как вкопанный — остановиться. Я это чувствовал заранее. Останавливался вместе с ним.

    У нас было полное взаимопонимание с режиссером Яном Садековым. Он мне доверял. Если я брал проход в рост Александра Якушева — мы оба знали: он может протащить шайбу через все зоны. И я держал его до конца. Как сейчас помню Саша укрывал шайбу корпусом и ни один защитник не мог с ним ничего сделать. А мы знали он дойдет до ворот.
    Балдерис брал шайбу в своей зоне, шел вперед. Дриблинг, средняя зона и вот он уже у чужих ворот. Петров с Михайловым чаще играли в пас . Я знал игру пятерок. Знал манеру каждого: Михайлова, Ларионова, Крутова.

    «Спартак» играл иначе, чем ЦСКА. Чуть медленнее, вязче. «Динамо»  - комбинационно.  Я помню как в Московском “Динамо” появился  Александр Мальцев.  Он один обыгрывал Ц.С.К.А.

    А как виртуозно играл Борис Александров. Или Вениамин Александров -  недаром его называли гроссмейстером хоккея.
    А защитник «Динамо» Давыдов? Его силовой прием знали все: он нагибался и медленно ехал под игрока закрывая тому проход вдоль борта. Нападающие знали  манеру игры Давыдова но все равно  попадали на прием и летели на лед, при этом судьи уже привыкли и никогда не наказывали Владимира штрафом.
    А в «Спартаке» был Кожевников  - нескладный, будто на шарнирах. Казалось, вот-вот упадет. Но он проходил, обыгрывал и забивал  А мастерство операторов и Режиссера, показывающих игру  показать ,чтобы зритель сидящий у телевизора, чувствовал себя находящимся в зале.
    Я уже говорил моя камера во Дворце  спорта в Лужниках стояла недалеко от правительственной  трибуны, и я работая на игру иногда слышал в наушниках: Борь, а ну посмотри что там делает Наш? и я разворачивал камеру на 180 градусов и показывал Брежнева.

                БОЙЦЫ ВСПОМИНАЛИ.

    Не забуду слова вратаря сборной горьковского “Торпедо” Виктора Коноваленко, который выразил одной фразой разминку игроков перед игрой, когда они начинали  бросать по воротам: “Стою, а в меня как будто кирпичи летят!”
Не знаю, насколько правильно передали  историю когда Вениамин Александров, отличавшийся точным броском, на тренировке шел на ворота. Вратарь армейцев Пучков крикнул  ему под руку: “Не попадешь, не попадешь” — Вениамин бросил шайбу и попал вратарю в лоб.

   А сейчас - история, которую в те годы рассказал “ среди копченостей” Карабасова(о нем я вам еще расскажу) заслуженный мастер спорта Евгений Мишаков. Как-то, играя с канадцами, произошла стычка между игроками, переросшая в драку. Один из канадцев ударил Евгения, выбил вставной золотой зуб. Евгений не без юмора рассказывал: “Все дерутся, а я ползаю по льду, ищу свою фиксу. Потом ребята мне говорят: “Мишак, что с тобой случилось? Мы думали, тебя сломали”- а я им: “Мне золотая фикса дороже”, тем более, что вечером обе команды дружно гуляли в ресторане.”

                ЧЬИ ЗУБЫ?

  И здесь хочу вспомнить “ байку” из моих прежних лет. В 1964 году Клуб НХЛ “Нью Йорк - Рейнджерс” пригласил играть шведского нападающего Ульф Стернера. Как все шведы Ульф был человеком веселым и с юмором. Когда он приехал в Америку, его приняли “как своего”, с шутками - прибаутками. Всем известно: хоккей игра контактная, с применением силовых приемов, поэтому,  со временем они лишаются зубов и компенсируют потери вставными челюстями. В раздевалке у каждого игрока своя полочка и свой стаканчик, куда они кладут челюсти пока играют. Ульф решил подшутить над хоккеистами  поменял в стаканах все “зубы”. Команда отыграла, приняла душ, и стали вставлять челюсти. А дальше,  они не поняли шутки шведа и применили против него силовой прием. Наверно после этого он в команде продержался недолго и уехал на родину. 

            ХОККЕЙ БЕЗ ТАРАСОВА, ЧТО СВАДЬБА БЕЗ МУЗЫКИ.

    Заслуженный мастер спорта армейский игрок и в хоккей и в футбол 50-х годов Александр Виноградов, однажды рассказал, какой строгий был тренер Анатолий Тарасов. Он не допускал никаких нарушений режима, а опоздавших на тренировку наказывал. “И вот однажды, я еду на тренировку” - рассказывает Виноградов, “Опаздываю безбожно, даже трудно представить, что со мной сделает Анатолий Владимирович, доехал в метро до станции Аэропорт, иду к выходу, увидел вдалеке дежурного милиционера. Моментально в голове созрел план. Днем на станции  мало народа  и милиционер видит насквозь вестибюль. У меня в руках был фибровый чемоданчик в котором были тапочки, тренировочный костюм и полотенце. Я положил чемоданчик на лавку отошел и, когда милиционер повернулся в мою сторону, резко подбежал к чемоданчику и пошел на выход.  Страж порядка увидев это, пошел за мной и свистнул, я сразу остановился. Подойдя ко мне он сказал: “Гражданин, пройдемте”- и мы поднялись в милицейскую комнату. “Откуда у вас этот чемодан?”- “Мой”- ответил я . “И что в нем?”-  хитро спросил дежурный? Я перечислил содержимое. Чемодан открыли и тут же стали извиняться. Я говорю им: “Не извиняйтесь, а пишите справку, что вы меня держали целый час”. Они обрадовались, дали справку, и я пошел в тренировочный зал, который находился неподалеку. Когда я вошел в зал, все повернулись ко мне с предвкушением увидеть драматический спектакль, который устроит Тарасов. И на его первые слова: “Что же мне теперь с вами делать товарищ Виноградов ?”- я протянул ему справку. Он взял ее, прочитал и сказал: “Можете заниматься!”.

    Другую историю рассказывал хоккеист Легендарный  защитник Сборной СССР  Заслуженный мастер спорта Николая Сологубова. Одну из тренировок Тарасов решил устроить в бассейне. Посмотрев на десятиметровую вышку, Тарасов приказал подниматься на нее и прыгать. Первый, кто поднялся на площадку, подошел к краю, посмотрел вниз и кричит Тарасову: “Анатолий Владимирович! Я прыгать не буду”.- “Трус!”- крикнул Тарасов и услышал в ответ: “Я прыгну, но после Вас”. Тарасов поднялся по ступеням на вышку, подошел к краю, долго смотрел вниз, потом сказал: “Тренировка отменяется”. Позже я расскажу вам то, что у меня  произошло с “Гением”, так за глаза звали великого тренера.


     Каждый год в Москву на Приз Известий приезжали одни и те же команды, одни и те же игроки, и со многими из них мы, операторы, были знакомы.  Мне нравились шведы. Однажды они подарили мне вратарскую клюшку с автографами всей команды, многие операторы тогда уходили после хоккея домой с клюшками. Клюшки получали по разному - и сломанные и подаренные - игровые. Можно было на разминке, разговаривая с игроком, попросить клюшку, и после игры обязательно тебе ее отдавали. Я рассказывал про известного хоккеиста старой гвардии Виноградова. Он изобрел клюшку с загибом и с одной стороны и с другой. Просил играющих хоккеистов дать оценку, но дальше дело не пошло.

    Теперь возвращаюсь к Тарасову. Описанный много раз знаменитый матч Спартак - ЦСКА, когда ошибка секундометристов привела к скандалу. Тогда, на глазах у ничего не понявшего Леонида Ильича Брежнева, Тарасов, Не доиграв матч, увел команду со льда. За это он получил по полной: был отстранен от тренерской работы и лишился звания ЗМС.
    Спортивная редакция центрального телевидения запустила программу для детей, ведущим программы стал Евгений Майоров, а вести занятия  на льду пригласили Анатолия Владимировича Тарасова - Президента  детского клуба “Золотая шайба”, поэтому он согласился. Программу снимали днем на льду дворца спорта ЦСКА. Сразу после нас на лед выходила команда ЦСКА на тренировку. Все катилось своим чередом, программа всем нравилась. Пока команда ЦСКА не начала проигрывать, и решено было вернуть Тарасова.
    Собираясь во дворец, на расстановку камер для съемки  этой программы, я по радио услышал о назначении Тарасова. В 12 часов должна была начинаться съемка, мы с Майоровым и детьми ждем Тарасова. У нас 4 камеры две из них на льду. Наконец появляется Тарасов и, не здороваясь, спрашивает: “Что здесь происходит?”- мы слегка обалдели, задаем мэтру вопрос: “Когда можем снимать?” - “Какая съемка? Я на час назначил тренировку, прошу освободить лед”. Женя пытался что-то объяснить, но - тщетно. Стали звонить в редакцию, там сказали: “Сворачивайтесь”.
    Иногда Тарасов мог быть терпелив. У нас в бригаде был оператор - большой оригинал и фанат ЦСКА, он всех знал, и его все знали. Его камера стояла между командами. Тарасов руководил сражением от бортика. От Миши (оператора) с камерой до Тарасова - метра два, а у Миши - вечное недержание, и он иногда подсказывал тренерам, как им руководить командой. Тарасов делает смену, и вдруг Миша ему: “Валерку выпускай” - на что Тарасов, спокойно отвечает: “Не мешайте работать!”. Наверное сыграло то, что Тарасов знал, какой преданный Мишка болельщик ЦСКА, и прощал ему его выходки.

                СТРЕЛЬБА ПО ТАРЕЛОЧКАМ.

    Телевидение с его сотнями показов самых разных видов спорта расширяет кругозор и знакомит с неизвестным. Вот не все знают, что такое “стендовая стрельба”. Оказывается - это стрельба по глиняным тарелочкам. Кто больше разбил, тот и чемпион.

    В Москве проходил чемпионат Европы, и мы,  просто обязаны были его показать. Поехали в Мытищи, на стрельбище «Динамо». Кстати, там же проходили соревнования во время Олимпиады-80 — место, можно сказать, историческое. Но, как говорят, новое это хорошо забытое старое.
Предстояло отрепетировать показ уже забытого нами вида спорта. Еще по дороге корреспондент подробно рассказал, как проходят соревнования по стендовой стрельбе: на линии огня — пять позиций, и каждый стрелок делает по одному выстрелу с каждой из них.
    По бокам стоят домики с катапультами, которые запускают тарелочки. Стрелок стреляет один раз. Задача телеоператора — поймать тарелочку в кадр так, чтобы было понятно: попал стрелок или,  промахнулся. Если заряд попадал в тарелочку, от нее оставалось маленькое красное облачко.

    По пути на стрельбище начали распределять операторов по камерам: одни показывают подготовку и самого стрелка, другие ловят тарелочки. Все шло по плану. Ну, почти все.
    Потому, что был еще Миша Савин — человек, который всегда считал себя «мастером», как бы говорящим: “Да я это покажу “одной левой”.
Начались соревнования. Все операторы быстро приспособились и спокойно ловили тарелочки в кадр. Все — кроме Миши. Он упорно пытался показать класс и поймать тарелочку прямо в момент ее вылета из домика и с быстрой панорамой пока она не разлетится от выстрела.

    Миша не знал одной важной детали: перед стрельбой катапульты настраивают так, что тарелочки летят строго по одной траектории. Стрелки на 8-м номере, стоя в центре не целясь, стреляют в ту точку, где обязательно пролетит мишень. В результате Миша героически мучился, гоняясь камерой за каждой тарелкой и все мимо, пока режиссер трансляции не сжалился и не сказал в эфире почти философскую фразу:
— Миша, тарелочки пролетают над тобой возьми средний план — и они сами будут залетать тебе в объектив. Закрепи камеру и… кури…..

     Самое веселое время было летом, когда мы летали в Сочи на показ с местного стадиона легкую атлетику.  70-е годы - время оттепели, когда вдруг американцы стали хорошими, и мы стали с ними соревноваться на спортивных аренах. В то время сборная СССР была непобедима: Борзов, Санеев, Мельник, Мясников и др. Соревнования проходили в Киеве, Минске. но больше запомнился город Сочи. Селили нас в гостинице "Приморская". Красота! Рядом - море и 1000 удовольствий. По традиции после работы скидывались по рублю, покупали выпивку, закуску и устраивали банкет. Работали вечером, а днем купались, загорали. Солнце не любит не подготовленных, вот и в этот раз один из операторов так назагорался, что к вечеру был красный, да еще поднялась температура. Местные предложили купить огурцы, порезать их и обложить “бедолагу”. Так и сделали.  Через некоторое время больному стало легче и он начал нормально дышать. На столе выросла куча использованных огурцов.
    И тут появился Миша. Он всегда гулял сам по себе, потому что не скидывался с нами по рублю, живя по принципу “копейка рубль бережет”. Миша зашел в номер оценил обстановку, сел около пациента и увидев огурцы  произнес: “О! Огурчики!”. А мы хором: “Угощайся”. И какой оператор откажется от халявы. О … так они солененькие!

                СПОРТИВНЫЕ РЕЖИССЕРЫ.
.
  На моем веку их было несколько.  Я бы их назвал «режиссерами монтажа», потому что режиссер создает действие — будь то кино или театр. В спорте режиссер создает цепь последовательных кадров, которые выстраиваются в спортивный эпизод.
 
    Хотя я встречал так называемых режиссеров, которые пытались на трансляциях футбола, хоккея и др. внести элемент «творчества»: показывать часто зрителей, тренеров, запасных игроков, злоупотреблять показом того или иного футболиста и все это было в момент развития атаки. Такая работа только вредит и сбивает с толку телезрителя. У медиков есть выражение; “Не навреди!” Хотелось бы сказать спортивным режиссерам: “Дайте смотреть игру! Самовыражайтесь, но не за пультом, или идите работать на ток - шоу.  Анализируйте, что хорошо - что плохо. Не надо тупо копировать увиденные на других каналах эпизоды”.

    Есть режиссеры, которые постоянно навязывают зрителю штампы: например, игрока заменили, и он проходит вдоль скамейки запасных и жмет им руки. Или, очень стало модно, провожать удаленного с поля игрока в подтрибунное помещение. А в это время на поле идет игра. Иногда злоупотребляют повторами игрового эпизода.

                ОНИ БЫЛИ ПЕРВЫМИ.

    Когда  в 1967 году я начал работать, в спортивной редакции было два режиссера: Аристов и Исаков. Один из актеров, второй - из театральных режиссеров. Запомнилось с какой любовью они относились к операторам. И Аристов и Исаков были очень хорошие дядьки. В то время никто не знал, что такое хорошо, и что такое плохо и их работа за режиссерским пультом всех устраивала. На пульте было четыре кнопки: одна - игровая камера, вторая - укрупнение, третья, четвертая 3 и 4 камеры, в зависимости, как их поставят: или за ворота, или на игроков, или на тренеров. Это была схема расстановки камер того времени, по которой показывали футбол и хоккей. Работа не сложная - “три притопа два прихлопа”. Но ответственная, а если на камерах работают постоянные операторы - вообще курорт.
        Правда иногда назначался старший оператор из “бывалых”, и он всех операторов тусовал как колоду карт, и тогда  работали “кто в лес кто по дрова”. Особенно любил  потусовать операторов, всеми уважаемый оператор Юрий Игнатов по кличке “Генерал”. Он приходил на стадион, как на пикник. За камерой он не стоял и, бывало, слегка “поддав”, забирался по лесенке в ПТС, где сидел режиссер, и сам пытался руководить процессом, еще больше запутывая операторов.

               
  МОЙ ДРУГ ЯША.

     И вот, в спортивной редакции появился новый молодой режиссер, люди со стажем помнят фамилию: Ян Садеков. В молодости он играл в футбол в подмосковном клубе в Бронницах, был вратарем. Иногда мы ездили в Воскресенск показывать хоккей, там была сильная хоккейная команда, кстати воспитанник химика - известный хоккеист Игорь Ларионов. Так вот, когда мы проезжали Бронницы Яша, наш режиссер, показывал стадион на котором играл.
    Закончив институт, он пришел работать на телевидение. Операторы быстро нашли с ним общий язык, начали перестройку. Меняли устоявшиеся схемы расстановки, на трансляциях стала работать постоянная бригада операторов. У нас сформировалась спортивная бригада:  Манохин, Саксонов, Трубанов, Савин. Мы достигли такой сыгранности, что показывали футбол, хоккей и при этом слушали анекдоты, которые умел рассказывать Яша. Вместе с ним мы ездили на различные соревнования по Союзу. Легкая атлетика, фигурное катание, тяжелая атлетика, футбол, хоккей, баскетбол, конькобежные соревнования. Мы приезжали в другие города, и с нами работали местные операторы. Уровень профессионализма на местах был не очень высок и приходилось, если позволяло время, подсказывать им, как правильно работать.
            
    Смешной случай был в Грузии. Работали московские и местные операторы. Режиссер просит: “Вторая камера, покажи крупный, вторая камера покажи крупный! Вторая! Ты что меня не слышишь?” И тут оператор второй камеры спокойно отвечает: “Слышу, слышу, дорогой”.
-  “Так дай мне крупный план!”
 - “Дорогой, я с женщиной разговариваю”.

    Часто, когда в Москве не хватало спортивных режиссеров, приезжал Эрик Серебрянников из Санкт-Петербурга. И вот это надо было видеть и слышать! Я должен оговориться: по жизни он был приятный и располагающий к себе человек, к операторам относился прекрасно, но вот когда он садился за режиссерский пульт, в него как будто вселялся дьявол. Из самого безобидного: «Суки, вы будете работать или я вас сейчас перестреляю». «Ты, б…ь, 4-я камера, х…и ты спишь» — и в том же духе. Но как только заканчивалась работа, выходил из ПТС, улыбающийся, и благодарил всех за работу.
   
                ОХ УЖ ЭТИ ДАМЫ!!!

    И немного о девушках с характером, с которыми я сталкивался работая на спорте, и которых можно назвать одним словом: “Во дают!”  Хотя одним словом здесь не обойдешься.
  7-ой канал решил транслировать первенство России по баскетболу. Баскетбол я начал показывать много лет назад, еще когда его комментировала Нина Еремина. Вид спорта для показа несложный. Так вот, на “7-м” надо было показывать баскетбол. 
  Перед игрой ко мне обращается режиссер “ на мою голову” (Надя): “Боря, ты знаешь, я никогда не работала на баскетболе, расскажи как монтировать и посиди со мной за пультом”. Конечно! Почему бы не помочь женщине?
  И я стал объяснять принцип монтажа.  Потом я сел рядом с ней за пульт. Баскетбол начался, она давила на кнопки по моей команде и получилось: как  учили. Игра закончился она была наверху от счастья, забыв о том, что все делала по моей команде.
    Через пару недель опять баскетбол. Надя уже не обращается ко мне за помощью. Началась игра, я зашел в комментаторскую, чтобы посмотреть, как проходит трансляция. Вижу - все невпопад, прихожу в ПТС, говорю: “Надя, “пи-пи-пи”  ты что творишь? Это же -  эфир!” Она спокойно отвечает: “Я лучше тебя знаю, как показывать баскетбол”.

    И в связи с женщинами, вспомнил ассистента режиссера Раису, которая хорошо справлялась со своими обязанностями, особенно у нее удавались повторы на “Ампексах”. Это устройство, похожее на проигрыватель с большим блестящим диском, на который постоянно записывался видеосигнал, и его можно было смотреть с любого места, так же как на патефоне можно слушать музыку с того места, куда вы опустите звукосниматель.
        Так вот, Рая работала, работала и вдруг решила: а почему бы ей не сесть на место режиссера. Главный Редактор Дирекции Спортивных Программ Н.Н. Малышев возражать не стал.
       Когда Рае стали доверять трансляции, она очень интересовалась моим мнением. Я говорил, где было хорошо и делал замечания, если было не очень. После футбола она звонила мне и мы разбирали ее работу по косточкам. И чем больше она работала, тем меньше она со мной общалась.
     Не смотря на то, что в Дирекции существовал непререкаемый авторитет спортивной режиссуры Садекова, Рая решила сказать новое слово. И она стала включать в эфир планы зрителей, когда на футбольном поле шла игра. А на вопрос: зачем она это делает, объяснила: “Я хочу показать игровой момент через реакцию зрителя”.

         Я вспоминаю горе-режиссеров, которые показывая работу фокусника, включали в эфир крупные лица зрителей.
       Большая ошибка режиссера игровых видов: когда он увлекается повторами второстепенных моментов и не показывает забитый гол или шайбу.  Это - ляп, который замечают даже самые непритязательные к показу зрители.

        Сижу, смотрю футбол. Футболист в подкате выбивает мяч. Раисе очень понравился подкат и она решила его повторить, и пока шел повтор в игре забивают гол.
    Меня-зрителя просто “обокрали”, не показав момент взятия ворот. Вечером звоню, спрашиваю: “ Где показ гола?” ... А она так спокойно: “Да не бери в голову”. И для меня она, как режиссер закончилась.
    А для журналистов она была женщина, которая бросила вызов мужчинам. О ней появилась статья, интервью. Но и появилось головокружение от «успехов».
               
                А ЛАРЧИК ПРОСТО ОТКРЫВАЕТСЯ.

    А теперь я открою секрет этой профессии. Вы сели за пульт, перед вами десятки кнопок, но для монтажа нужно:
2-я — общий план,
3-я — средний план,
1-я — крупный план.
       Все остальные — вспомогательные, которые создают канву монтажа, говоря языком повара, «приправу». Это камеры: «вне игры», ракурсные камеры, камеры повтора, репортажные, установленные на стедикамах (приспособление для плавного движения), камеры, установленные в воротах, камеры за воротами — на трибунах и непосредственно у ворот, камера на «лягушке» (такую вы можете увидеть на стадионах в центре у кромки поля).

  Теперь, начали работать.
Команды ждут начального свистка — 2-я камера.
Крупно судья — 1-я камера,
игра началась — 2-я камера,
Мяч у вратаря — 1-я камера,
разыгрывает с защитником — 3-я камера.
Начинается атака — 2-я камера.
В центре поля нарушение.
Повтор нарушения с наиболее выгодной точки.
Судья показывает ж. карточку — 1-я камера,
место нарушения — 3-я камера,
и нарушивший правила игрок — 1-я камера.
 повтор с 3- камеры.
         Вот видите, как просто: надо вовремя нажимать нужные кнопки, и не надо изобретать велосипед, и мешать ТВ-зрителю смотреть футбол.

                ТЫ - СТАРШИЙ. Пособие для операторов.

     Мне хочется поделиться опытом работы на спортивных трансляциях. Первое - надо набрать операторов. Для этого надо знать, сколько будет камер, расстановка и задача на каждую камеру. Исходя из этого, надо знать возможности  каждого приглашенного.
    Расстановка камер, если вы не работали на данном стадионе. Есть простое правило: камеры надо ставить там, где билеты подороже. Это приходит с опытом.
В день трансляции, за два часа, надо зайти в ПТС и “свести камеры по картинке”. Редко когда обслуживающий персонал будет этим заниматься. Они просто поставят все на автоматы. Часто бывает, что ПТС, за день до этого, работала в театре и когда она приедет на стадион могут оставить прежние настройки. В ПТС вы садитесь, сажаете рядом инженера и включая, по очереди каждую камеру, настраиваете диафрагму и уровень сигнала. Все камеры как одна не должны различаться. За полчаса вы встречаетесь с режиссером и оговариваете его пожелания и идете на камеры.
Если солнечный день- вам надо сидеть в ПТС и определять ситуацию на поле “ТЕНЬ - СОЛНЦЕ”.

                РАЗМЫШЛЕНИЕ.

       Природа человека такова, что он не замыкается в себе, а живет в обществе. Одни живут чужим умом, и тогда что бы не происходило, они со всем согласны. И когда такого Человека спрашивают: “Почему так?” Он отвечает: “Я -  человек маленький”. Я много лет снимал интервью. Однажды мы пошли на
эксперимент и задавали вопрос: “Что такое экономика?” И вдруг получили ответ: “Я - не здешний!” Они даже не хотели думать.
И есть другой тип людей, которые хотят разобраться в существе вопроса.

 
______________________СПОРТИВНЫЕ КОММЕНТАТОРЫ.   
          
                ОЗЕРОВ.
     Здесь мне бы хотелось рассказать о людях, чье мастерство определяло лицо канала, - и это комментаторы. Я не собираюсь давать им оценки, а только расскажу о моих впечатлениях от работы с ними бок о бок.
Конечно, номер один - непререкаемый авторитет Николай Николаевич Озеров. Это легенда Советского телевидения, а его фраза: “Такой хоккей нам не нужен” стала мемом Советского спорта.
     Работать рядом с Николай Николаевичем было одно удовольствие: от него вы получали лучи его необыкновенной харизмы. Когда Озеров шел по Останкино, он всем кивал и, если вы шли рядом, могли услышать в адрес каждого: “Зрасть, Сть , сть.. “Я однажды спросил его: “Неужели он всех знает, с кем здоровается? И услышал в ответ: “Конечно нет, но мне не трудно, а людям приятно.”
     Моя камера чаще всего показывала зрителей на трибунах. Справа и слева от меня в основном сидели или приглашенные, или блатные, а когда я поворачивался с камерой на 180 градусов, то мог показывать правительственную трибуну. Чаще всего там сидел Брежнев, куря сигареты  “Новость”, которые для него делала фабрика “Дукат”. А на трибунах вокруг меня: и артисты и певцы и спортсмены. Выбор был богатый. Некоторые подходили и, здороваясь со мной за руку, и как бы между прочим, говорили: “Если что, я сижу” - и указывали место.

  Николай Николаевич всегда для своего разогрева начинал репортаж с заготовок, приготовленных заранее. И когда он их читал, никогда не смотрел в эфирный монитор. Зная это, режиссер Яша Садеков никогда не давал в перебивках знакомых зрителей.
  Но как только Озеров заканчивал читать и переходил к репортажу, мы ему могли подбрасывать зрителей, причем это происходило тогда, когда была пауза в игре. Мы ему давали болельщиков, и он с добавлением своих красок, начинал рассказывать о человеке, которого зрители видели на своих экранах.
Старожилы хоккея помнят матч, когда Николай Николаевич получил травму во время репортажа. Это все произошло в нескольких метрах от меня. Камера, на которой я работал постоянно, стояла сразу за скамейкой игроков по центру. Озеров комментировал хоккей, стоял слева от меня у бортика, нарушая всю технику безопасности, так как наваливался корпусом на хоккейный борт и практически висел надо льдом. В одном из игровых моментов борьбы хоккеистов у борта, один из них замахнулся клюшкой и попал по голове Озерову. Я как раз держал план этой борьбы, и у меня слева по кадру был Николай Николаевич, и вдруг я вижу: он у меня пропал из кадра. Я выглянул из-за камеры, и увидел Озерова и дружинников, которые были рядом и подхватили его. Он держался за голову, и рука была вся в крови. Хоккей продолжался. На гостевой трибуне Сидел Евгений Майоров, на глазах которого все это случилось. Он быстро спустился, взял из рук Озерова микрофон и продолжил репортаж.
     Все случилось так быстро, что это видели только зрители одной трибуны. В перерыве между периодами было ясно, что Майорову предстоит работать у бортика до конца матча. Диктор по Дворцу спорта рассказал о случившемся, и все обсуждали этот эпизод.
  К третьему периоду Майоров начал комментировать, и вдруг из подтрибунного холла открывается дверь, появляется Озеров с забинтованной головой. Подходит к бортику, берет у Евгения микрофон и со словами: “Я продолжаю свой репортаж” начинает комментировать хоккей. Диктор по Дворцу не дремал и в паузе игры объявил, что Озеров на своем месте. Все 14 тысяч зрителей встали со своих мест и вместе с хоккеистами долго аплодировали Николаю Николаевичу. А он стоял у бортика и раскланивался, как артист на бис, с ощущением полного триумфа.

      Озеров был заядлый автомобилист. Жизнь менялась, но у него всегда была 21-я "Волга". И номер машины всегда был 06 - 02. Как известно, Озеров был одним из сильнейших теннисистов, девятикратным чемпионом СССР. И номер на машине соответствовал его игре и его победам. Это был счет в гейме 6-2.
  Мы часто пользовались добротой Николая Николаевича и просили подвезти нас до центра Москвы, и никогда не получали отказа. Однажды, где-то в районе "Пироговки", "Волга" заглохла. Я вызвался посмотреть, что там с двигателем, хотя мои знания ограничивались только “лягушкой”, которой подсасывали бензин. Я это где-то видел. Я бодро поднял капот двигателя, но лягушку не увидел. “Николай Николаевич!” - спросил я сидящего за рулем Озерова. “А где лягушка?” “Какая еще лягушка? Откуда я знаю?”
  В это время рядом остановилось такси. Водитель, узнав Озерова, выскочил из машины со словами: “Здравствуйте,Николай Николаевич! Что у Вас случилось?” 
“Откуда я знаю? Я не знаю”.
Таксист заглянул в двигатель и предложил взять "Волгу" на прицеп со словами: “У меня нет троса, давайте Ваш”.
На что Озеров ответил : “Откуда я знаю? Есть он у меня или нет”.

                ГЕННАДИЙ ОРЛОВ.

       У Геннадия Орлова не было театрального образования, как у Озерова.
Но уже с первых его репортажей критики отмечали редкую для того времени культуру речи.Орлов закончил исторический факультет ЛГУ.
Если кому-то кажется, что главное качество для комментатора - в совершенстве знать тонкости вида спорта, то только этим внимание зрителя не удержишь. Комментатор должен быть личностью в самом полном смысле этого слова. И если Озеров делал репортажи эмоционально яркими, то Орлов вовлекал зрителя в тактический анализ игры, объясняя футбольные нюансы.
То,что Геннадий Сергеевич сам был футболистом, конечно тоже сыграло немалую роль. На телевидение он пришел в 1974 году.
С Геннадием Орловым меня связывала многолетняя работа и дружба, которая не оборвалась до сегодняшнего дня. Для меня, как оператора, важно было его ко мне отношение. Все-таки часто публичные люди выстраивают "барьер" или, как говорят, “дружба дружбой, а табачок врозь”.
       Но у меня с Орловым выстроились приятельские отношения. Мы были во многих командировках, на Олимпиадах, чемпионатах Европы и мира по футболу. Часто за границей, если я был свободен, мы ездили на машине на стадионы, откуда он комментировал футбол, или волейбол - это была его "вотчина". А когда на соревнованиях еще работал Маслаченко, то мы ездили втроем.
       Я люблю ездить за рулем. На чемпионате Европы по футболу в Португалии игры проходили в разных городах. Наша студия была в Лиссабоне и комментаторам приходилось ездить в другие города, где проходили матчи. Запомнилась поездка из Лиссабона в Порту. У меня в машине два футбольных мэтра - Маслаченко и Орлов. Вместо того, чтобы смотреть в окно и наслаждаться видами на Атлантический океан, они взялись учить меня вождению. И это происходило на скорости 150 км. Я слушал, слушал, потом, когда появилась площадка для отдыха, остановился, вышел из машины и по "системе Станиславского" разыграл обиженного драйвера, уходя от машины на "шаг вперед, два шага назад". Орлов и Маслаченко уж точно знали систему и ,применив все свое обаяние и лесть, вернули меня за руль.
       По дороге мы увидели расположенную на берегу гончарную мастерскую. Когда подъехали, не поверили своим глазам, какое там было богатство и разнообразию работ португальских гончаров. И все это продавалось за совсем небольшие деньги. Почему-то меня заинтересовали глиняные кружки, похожие на медицинские, с большим "носом" в форме фаллоса. Это отражение в керамике старинного португальского фольклора, связанного с символикой плодородия и деревенским юмором. Еще мы приобрели ажурные блюда. Нууу очень красивые. Затарились и поехали дальше.
       Отработали на футболе, собираемся ехать домой. Подходит Илья Казаков, корреспондент с другого канала: “Ребята, возьмите с собой”. А почему бы не взять хорошего человека? Тем более, я с Ильей летал в Париж в апреле 1998 года на игру сборных России и Франции, которая в то время была действующим чемпионом мира. Ту игру Россия выиграла со счетом 3 : 2.
       По пути остановились отдохнуть, и я решил Илье похвастаться покупкой. Когда Илюша увидел носик, который был размером с кружку, он покраснел как красная девица, которая точно такого не видела.
      
         Возвращаюсь к Геннадию Сергеевичу. В Афинах он комментировал волейбол. Мы договорились, что я отвезу его на набережную, где был пляжный волейбольный стадион. Утром я взял ключи от машины и, выйдя на улицу, увидел Владимира Гомельского, с которым я был мало знаком и “человека сопровождавшего" наш дружный коллектив за границей(таких в простонародии называют “воротник”). Гомельский попросил меня быстро вернуться в гостиницу и вернуть машину. На просьбу я ответил: “Бу сделано!” С тем мы и уехали.
       Но это 2004 год, навигатора на моей "БМВ" не было, и мы чуть-чуть проехали пляжный стадион. Надо было где-то развернуться и ехать назад. Дело было на окраине Афин, дорога пошла в горы, и нигде не было разворота.  Насколько я помню, пришлось проехать километров 30. Мы развернулись, вернулись назад, и я высадил Орлова около его волейбольных площадок.
В то время я еще не знал Гомельского, а если бы знал, то лучше бы не приезжал назад, насколько свирепое было выражение его лица. ПАПА наверное такому выражению позавидовал бы. Несколько слов в мой адрес…
Нет, не то, что вы подумали. Гомельские были воспитанные люди. 
Уже потом мы нашли с Владимиром Александровичем общий язык, и я до сих пор читаю в интернете комментарии его и его жены Ирины.
 
      Ну вот, начал писать про Геннадия Сергеевича, вспомнил Маслаченко, Гомельского. А ведь на телевидении в спортивных редакциях работали десятки журналистов. Я каким-то образом или был с ними знаком, или вместе работал.
    А вот свободное время проводил не со всеми. Помню Олимпиаду в Ванкувере. Мы с Геннадием Сергеевичем нашли прекрасное кафе, где готовили вкусную еду прямо при вас. Вам остается только, пока вы идете  к огромной раскаленной сковороде, набрать на большую тарелку различные овощи и мясо. Шеф - повар берет и бросает, выбранное вами мясо и овощи, и все это жарится на вращающейся сковородке. Через пару минут ваша тарелка наполняется аппетитным кулинарным шедевром, приготовленным у вас на глазах.
  Ни в сказке сказать, ни пером описать, как вкусно, ну и, конечно, запиваете пивом. Мы уходили из кафе, чтобы завтра, если у нас свободное время, повторить все сначала. Вы понимаете, насколько это было здорово, чтобы через 15 лет помнить, что это было как будто вчера.
Олимпиада шла, мы работали, я снимал сюжеты, Геннадий Сергеевич трудился с микрофоном на комментаторском поприще. Оказалось, что и он, и я - любители ходить по магазинам, покупать подарки для родных и близких. 

    И здесь я отвлекусь, и мы попадем в год 1996 и окажемся на олимпиаде в Атланте. Мы - это Сергей Ческидов, редактор Игорь Лишин, и монтажер Дима Ястребов. Возвращаясь с работы, мы любили заехать в  магазины посмотреть “кое-какого товару". Напоминаю: год 1996 - начало эры мобильных телефонов. Их выдавали только комментаторам. Связь с Москвой: каждая минута - сотни рублей. Ну что только не сделаешь ради любимой жены. Вот и Сережа, разговаривая с любимой, подробно описывает: сколько карманов, пуговиц, молний на куртке.
    Помните как у Высоцкого," Пусть счетчик щелкает, пусть - все равно в конце пути придется рассчитаться....." Чего только не сделаешь ради любимой, находящийся на другом конце земли.
 
       Но в Ванкувере мы с Геннадий Сергеевичем были уже в другом столетии, где были другие цены. Кстати покупать подарки для жен - самое неблагодарное дело. Вы можете выложить уйму денег на подарок, а на сдачу вам дадут копеечную бижутерию, которая и вызовет уйму восторга, а платье может останется не замечено. Геннадий Сергеевич покупал подарки для своей жены Натальи Михайловны Орловой, Заслуженной артистки, с которой Геннадий Сергеевич живет почти 60 лет. Наталья Михайловна до сих пор служит в Театре им. Комиссаржевской.

                МАСЛАЧЕНКО.

  Владимир Никитович Маслаченко (среди коллег и близких - «Никитич») был выдающимся человеком. В 1955 году он был основным вратарем московского «Локомотива», а с 1962-го стоял в воротах «Спартака».
В составе сборной СССР играл на чемпионате мира в Швеции, а в 1960 году вместе со сборной выиграл чемпионат Европы. На телевидение пришел в 1970-м году.
Я познакомился с Владимиром Никитовичем на футбольных трансляциях. А потом, за границей, на чемпионатах по футболу мы проводили свободное время вместе. Если в городе, где проходили матчи, комментировал  Геннадий Орлов, то часто нас можно было видеть втроем.

       Вот про кого можно было сказать: “свой в доску”. Во время нашего общения я был слушателем, а он - рассказчиком. И в его рассказах нет-нет да проскакивало: мол, не повезло ему играть в одно время с Яшиным. Вообще, это трагедия вратарей. Можно назвать десятки игроков, которые годами сидели на лавке. Далеко ходить не надо: назовите фамилию вратаря ЦСКА, который вышел бы из тени Акинфеева за 23 года.

       Я получал огромное удовольствие, общаясь с Никитичем, он был великолепным рассказчиком, с присущим ему юмором. Да что я вам говорю  -  каждый мог в этом убедиться, слушая его футбольные репортажи. Спутать его с кем-то другим было невозможно. Только он мог приобщить телезрителя  в ответственный за футбольный момент игры фразой: “мы ведь это предугадывали!” Или:
«Шикарно! Ай-ай-ай-ай!»
«Вы со мной согласны?»
«Ну куда ты отдаешь пас?! Я же тебе кричу, что он вне игры!»
«Пока арбитр не достанет из широких штанин… Я имею в виду желтую карточку!»
«Не все пенальти, что падает!»
«Чао, “скуадра адзурра”! Владимир Маслаченко. Советский Союз!»

       И таких перлов, украшавших игру, за матч набирались десятки. Только за это можно было слушать репортажи Никитича - даже если игра местами была “так себе”, комментарий вытаскивал все.

       Маслаченко был яхтсменом, горнолыжником, возглавлял федерацию фристайла. Говорят, что в 1988 году он первым в Союзе познакомил людей со сноубордом. Когда я начал ездить отдыхать в Болгарию, Владимир Никитович «завелся» и начал строить планы перевозки своей яхты на Черное море. Но, к сожалению, осуществиться им было не суждено.          

                ЧЕСКИДОВ.

       Сергей Ческидов. С ним я работал очень много. Сергей в прошлом - профессиональный фигурист, выступал  в соревнованиях разного уровня, на которых завоевывал призовые места. На телевидении с 1976 года.
Главная его специализация - комментатор фигурного катания. И в этом он стал одним из лучших. Мы снимали различные спортивные сюжеты, но основная работа с Сергеем у меня была на двух олимпиадах В Атланте и Ноггано, куда я попал благодаря его протекции. Но о работе на олимпиадах - у меня в другой главе.
    В середине 80-х в Ереване проходили соревнования по фигурному катанию. Сергей Ческидов договорился об интервью с Тарасовой. Снимали в “Kiss and Cry” в переводе - место для плача. Когда фигуристы заканчивают выступление они едут дожидаться своих оценок в специальное для этого место. Бывает фигуристка, после плохого проката, рыдает как “белуга”. Поэтому и место получило название  KISS AND CRY.
       Там и решили снимать интервью. Камера, которой я снимал, не имела автономного питания, поэтому у меня был пояс с аккумуляторами. От пояса к камере тянулся кабель - полтора метра. Снимал я со штатива и мне захотелось подвинуть цветочки на журнальном столе. И я, забыв что связан с камерой кабелем, сделал три шага. Камера с грохотом упала на лед. Я думал - все! Приехали! Надо уезжать, снимать нечем. И тут я вспомнил песенку из фильма “Волга - Волга”. “Америка России подарила пароход, пароход был тот хороший, только очень тихий ход”. Я поднял камеру все на месте, посмотрел в видоискатель, камера работает, поставил на штатив - все видно, транс работает, фокус берется. А песенка была неспроста потому что камера была американская - “BCC”. Не знаю, что подумала Тарасова, а Сергей невозмутимо спросил: “Ну что? Мы можем работать? На что я запел: “Америка России………

       Во времена, когда проходила “Велогонка Мира”, Сергей был постоянным комментатором и сопровождал гонку от старта до финиша. Я к этой гонке не имел отношение. Но запомнил 1986 год, когда Сергей вернулся после финиша в Москву. Как известно, Чернобыльская Авария произошла 26 апреля, а уже 6 мая велогонка стартовала в Киеве. Многие команды отказались участвовать в гонке. Комментаторы спешно собрались и уехали по домам. Но советская команда стартовала, и с ней - Ческидов. С его слов устроители успокаивали участников: “Ничего страшного! Надо лишь вечером, перед сном, принимать душ и вся “зараза” смоется”. В то время, действительно, не понимали всей трагедии Чернобыльской катастрофы.   Сережа и все, кто участвовал в гонке, в дальнейшем называли себя “Чернобыльцами”. Что касается последствий Сергей никогда не жаловался.

                ПЕРЕТУРИН.            

       Легко было общаться с Володей Перетуриным. Он в свое время, как и Орлов, поиграл в футбол и знал его “от и до”. Володя болел за Московское “Динамо”, но телезрители никогда этого не чувствовали.
       Я не припомню второго такого комментатора, который вел свои репортажи не обращая внимания на авторитеты. Если команда, будь то даже сборная, плохо играла, он не боялся критиковать игроков и тренеров. И, не смотря на это, он со всеми уживался. Хотя, я знаю, кое-кто звонил начальству на телевидение и просил “ укоротить.язык” комментатору. Иногда Перетурина отстраняли на некоторое время от эфира. Он очень любил футбол, но комментировал и хоккей считая его, по сравнению, с футболом "примитивной" игрой. И, как он выражался, “спортом лесорубов”.

                ГУСЕВ.

       Виктор Гусев - один из тех комментаторов, с которыми я поработал на Первом канале. Познакомился с ним, когда пришел работать Главным оператором в Главную Дирекцию Спортивных Программ Первого канала. Он в то время вел авторскую программу "На футболе с Виктором Гусевым". Моя работа сводилась в основном к оформлении студии.
       Потом я часто работал с Виктором Михайловичем на Чемпионатах мира и Европы по футболу. В 2008 году, в Вене мы сняли интервью с Легендой мирового футбола португальским футболистом Эйсебио.
Когда я готовился к съемкам интервью, а их было не мало, я заметил , что Виктор чем-то недоволен. Однажды я спросил у него: “В чем дело?” И он мне сказал: “Мне кажется, что Вы долго готовитесь к съемке”.
       Дело в том, что журналисты - тоже люди, и какой бы журналист ни был крутым и опытным, он все равно нервничает перед работой в кадре. Он еще не знает, как все пойдет, как поведет себя участник интервью.
А до команды “мотор” оператор должен выбрать место, куда посадить журналиста и гостя (а может и гостей), найти точку съемки, поставить свет - а на это требуется время. А Гусеву казалось, что я работаю медленно, отсюда и нервозность. По моему я уже упоминал закон авиатора: “спеши медленно”. В моем случае я так и снимал, что и отражалось на качестве моих съемок.
       Бывали случаи, когда приглашенные на интервью перед съемкой были раскованы и разговорчивы, но как только начиналась съемка - впадали в "ступор". И это могло произойти с каждым, неважно - рабочий, спортсмен или академик. Мне приходилось слышать: “Вот, мол, такой заслуженный спортсмен, а двух слов связать не может”. А по мне так пусть он лучше здорово бегает, прыгает, играет, чем разливается в кадре соловьем. Если говорить о профессиональных телевизионных секретах, лучшее средство снять у гостя напряжение (если он не за рулем), принять "двадцать капель", и все пойдет как по маслу.

       В 2007 году Спортивный комментатор Виктор  Гусев, редактор Юрий Лыткин и я полетели в Израиль на отборочную игру к Чемпионату Европы. Тренировал сборную Голландец Гус Хиддинк. Не буду говорить о его профессиональных качествах. Он их неоднократно доказывал, но, как человек, он меня покорил своей добротой и харизмой. Обычно футбольные тренеры или самодуры или деспоты.
 Хотя, может быть, я ошибаюсь. Наверное, профессия тренера - одна из самых опасных: выиграл - тебя носят на руках, проиграл - могут выгнать. И от этого ни один тренер не застрахован. Игроки чувствуют характер и профессионализм тренера, и если он им не нравится - запросто могут сплавить. Гус Хиддинк - из тех, кого игроки уважали и как тренера, и как человека.
       В октябре 2007 года в Израиле наша сборная проиграла отборочный матч  1:2 и теоретически лишилась шансов попасть на Чемпионат 2008 года, который проводился в двух странах в Австрии и Швейцарии. После проигрыша Израилю мы с Виктором Гусевым стояли в конце зала, где должна была состояться пресс-конференция с тренером сборной Хиддинком.  В полной тишине он прошел по залу и сел за стол, ожидая вопросов. Это был совсем другой Гус. Бледный и растерянный. Журналисты, понимая его состояние, не задали ни одного вопроса. Он произнес несколько дежурных фраз, посмотрел в зал и пошел тихо на выход.
       Мне стало жалко этого Человека. Когда Хиддинк поравнялся с нами, Виктор окликнул его и стал что-то говорить на английском. Не зная языка, я понял, о чем речь, потому что лицо голландца стало оживать, он даже заулыбался, а Гусев, как доктор, приводил его в чувство. Наверное он, как оракул, говорил, что сборная Хорватии обыграет основоположников футбола - сборную Англии, и попадет на чемпионат Европы, и займет там третье место!  На следующий день мы вылетали в Москву, и, пока мы ждали автобуса, Гус привычно сидел в холле гостиницы, попивая свой утренний кофе: неудачи остались в прошлом.

                ДМИТРИЕВА.

       Анна Дмитриева — известная советская теннисистка, 18-кратная победительница первенства Союза, выступавшая на международном уровне. Она была призером Уимблдона среди юниоров.
       На телевидении Анна работала с 1970 года и почти сразу зарекомендовала себя как грамотный специалист и прекрасный теннисный комментатор. С тех пор и до последних дней любители спорта слышали ее голос на самых значимых теннисных турнирах.
       Но не одним теннисом жила Дмитриева. Как комментатор она комментировала художественную гимнастику, и я вместе с ней ездил на соревнования.
Если про кого и можно было сказать: «настоящий интеллигент», так это про Анну. С ней удивительно легко работалось. И, как многие спортсмены, она обладала отличным чувством юмора.
       Однажды мы прилетели в Омск на соревнования По художественной гимнастике и приехали в гостиницу. На регистрации стояла огромная очередь. Я, честно говоря, уже «закипал»: гостиница явно была не готова к наплыву гостей.
Наконец подошла наша очередь. Анна, заметив мое настроение, молча пропустила меня вперед. Я получил ключи и пошел в номер. Пытаюсь открыть дверь - не получается. Дергаю еще раз… и вдруг дверь открывается. И в этот момент я вижу симпатичную женщину, которая явно уже чувствует себя здесь как дома.
- Что вы здесь делаете?- спрашиваю я, сверяя квитанцию с номером на двери.
- Вообще-то это мой номер,  -  отвечает она с улыбкой.
Я развернулся и пулей помчался обратно на ресепшн.
Анна еще была внизу. Увидев меня, она спокойно спросила:
- Что случилось?
Я, запыхавшись, говорю:
- В моем номере какая-то женщина!
Анна, даже не удивившись,  улыбнулась и сказала:
- А что ты с ней не остался?
Вот такая была Анна Дмитриева — интеллигентная, профессиональная и с юмором на все случаи жизни.

       Работая с Дмитриевой и снимая художественную гимнастику средины 90-х я соприкоснулся с "системой" Винер, которая создала "высшую лигу" художественной гимнастики. Попасть туда было очень сложно. Алина Кабаева - главная звезда, Яна  Батыршина, Амина Зарипо, Евгения Серегина гимнастки, которые были лидерами мировой художественной гимнастики. В этой "лиге" нужен был не только талант, но и характер, дисциплина, связи. Но и, конечно, Винер - Железный тренер, который превращал талант в чемпионов любой ценой. Топ-гимнастки после побед становятся звездами уровня шоу - бизнеса.
       В середине 90-х в Берлине проходили международные старты. В 1998 году мы поехали снимать "Гран При" в Берлин. С Винер я был знаком еще по прежним соревнованиям, ко мне она относилась как профессионалу, который делает свое дело. Я был знаком со всеми гимнастками и называл их по имени. Самой общительной была Алина Кабаева, я запомнил ее постоянно улыбающейся.

                МАЙОРОВ. МАЛЯВИН.РАШМАДЖЯН.
               
      Женя Майоров был совершенно не похож на своего брата. Он, как мне казалось, был всегда в напряжении. У него были Жигули 7-й модели, и мы часто просили нас подвезти до Лужников. Нам надо было в определенный час подъехать к его дому, а жил он недалеко от Останкино.
       Однажды мы - трое операторов, подъехали к дому Жени и ждали его около "жигулей".  У нас в группе был оператор Трубанов. В тот день он был с нами и, глядя на машину, начал высказывать свои замечания по поводу Советского "Автопрома". Пришел Женя, мы все сели в машину, а Трубанов не унимается. И вот на его словах о том, как плохо работают двери, Женя произнес: “Выходи из машины!” Тот вышел, и мы уехали.
       В редакции ЦТ был редактор Борис Борисыч. Он славился тем, как болел за "Спартак". Я никогда не видел ничего подобного.  Однажды он смотрел футбол в редакции и "Спартак" забил гол. Рядом с Борис Борисовичем стояли коробки с пленкой от большого видеомагнитофона  "Ампекс". Каждая коробка была весом около 5 кг. На радостях он схватил коробку и, не глядя, метнул ее в сторону двери. В это время дверь открылась, и в редакцию вошел Майоров, который чудом разминулся с летящей в сантиметрах от его головы коробки. А дальше одноклубников разнимали, пока Женя не успокоился.
               
       Работал в редакции Центральном Телевидении прекрасный комментатор и человек Толя Малявин. Спутать его с другими было нельзя  - внешне он был похож на японца. Комментировал Толя обычно авто и мотоциклетный спорт. В то время  часто транслировались спидвей зимний и летний, кроссовые гонки на автомобилях.
Как-то закончились зимние автогонки, и Толя решил взять интервью у победителя прямо в машине. Спортивные машины отличаются тем, что это коробка с двигателем - никакой шумозащиты. Интервью снимали двумя камерами. А мы, свободные операторы, затеяли рядом с машиной игру в футбол ледышкой. Мне отпасовали, я подкинув ее попал на крышу машины, из которой  выскочили Малявин и водитель. Толя тут же закричал: “Что это было?” У них в в машине прогремел звук разорвавшейся гранаты. Пришлось признаться с извинениями. Как я уже сказал в начале, Толя был прекрасный человек, и мое признание вызвало у него смех.

       В редакции Центрального Телевидения преобладала специализация. Вот и бывший ватерполист Рашмаджян комментировал водное поло. Мы прилетели в Алма-Ату показывать водное поло. Освоившись в гостинице, спустись в бассейн. Начали соревноваться: кто кого перенырнет, - я оказался победителем. Пришел Рашмаджян. Все начали его подначивать посоревноваться со мной, он согласился и проиграл.

                АБДУЛХАКОВ.

  Михаил Романович Абдулхаков был из бывших борцов, и, когда проходили соревнования по борьбе, это был его звездный час. По части режима у него было своя теория: “Вечером нажарю картошки, наемся - и всю ночь сплю, как младенец”.    Но особенно запомнился рассказ из его молодости. Он был в группе борцов, которые выступали в цирках страны. Главный фокус был в том, что незадолго до своего приезда в город на гастроли, туда ехал один из борцов и поселялся в гостинице. Потом в этот город для представления в цирке приезжала вся команда борцов. У каждого была звучная фамилия, заслуги вплоть до чемпионов мира. И это сопровождалось афишами. По городу постоянно ездил автомобиль, призывая посетить зрелище.
       Вечером, на представлении, борцы боролись между собой, и в результате выявлялся победитель. И здесь шпрехшталмейстер, в простонародии - конферансье, предлагал любому из зала побороться с победителем. И вот, когда страсти доходили до кипения, из партера появлялся человек. Его провожали за кулисы, и он возвращался в зал в борцовском трико. Судья давал отмашку, и борьба начиналась. Если побеждал "местный", то гастролер доказывал, что были нарушены правила, и он не проиграл и лез с кулаками на судью. Судья шел навстречу гастролеру и борьба продолжалась. Побеждал опять "городской".  Судья долго советовался с конферансье, и тот объявлял о том, что приезжий борец требует реванш, который состоится  завтра. На следующий день цирк был полон.

                СПАРРЕ.

       Работали на тяжелой атлетике в Запорожье. Каждый год там проходили соревнования “Дружба”. Мы приехали на соревнование втроем: комментатор Ян Спарре, Яша Садеков и я. Собрались самые лучшие штангисты, в их числе Ригерт, Варданян, Алексеев. Больше всего я общался с Давидом Ригертом. Ян Спарре - сын Яна Юрьевича Спарре тяжелоатлета, был очень уважаем спортсменами. В командировках у него в номере вечно сидели спортсмены - штангисты, тренеры.
       Я заметил, что штангисты выносливые не только по части  толкания железа, но и по части выпить и хорошо закусить. Но вот только за три дня до выхода на помост - сауна и ни грамма. В то время я впервые услышал девиз: “Кто не пьет, тот не выигрывает”. В семидесятых годах это срабатывало, большинство рекордов по штанге принадлежало Советам. Ян Спарре знал тяжелую атлетику от “А до Я”, и если прибавить штангистов, которых он знал, как родных, репортажи его были супер интересными. Но потом он мог расслабиться, благо мы были рядом.
       Мы должны были уехать после окончания соревнований на следующее утро. У дверей гостиницы нас ждал Рафик. Но наш комментатор никак не желал просыпаться. Мы уже собрали его вещи. А он ни в какую: не хочет вставать. Могли бы его одеть и отнести в машину, но он был очень здоровый. Я не сказал, что Ян Яныч был без ноги и ходил с костылем, как герой романов Жюль Верна. До отхода поезда оставалось мало времени. Когда мы сели в машину, то понеслись на вокзал, нарушая правила. Шофер - девушка, гнала машину и всхлипывала, и мы поняли, что она боится за права. Когда мы подъезжали к вокзалу, до отхода поезда оставалось 5 минут и наш ”Билли Бонс” распорядился: “Давай на платформу!” Она заартачилась, он крикнул: “Беру все на себя” Машина по пандусу въехала на платформу и поехала вдоль вагонов, распугивая провожающих.
       Мы успели! Только запрыгнули в тамбур и состав тронулся, и мы увидели девушку-водителя, которую мы бросили на растерзание местной милиции.
Утром следующего дня в купе идиллия: на нижней полке лежит наш комментатор, открывается дверь купе, заходит проводница лет 50, подходит к столику, ставит стаканы с чаем. Ян Яныч рукой лезет ей под юбку, проводница отводит его руку и говорит: “Не хулиганьте Николай Николаевич!” Мы чуть со смеху не померли. Николая Николаевича Озерова знала вся страна.

КУРАШЕВ.

      Легкую атлетику комментировал Сан Саныч Курашов. Я не встречал человека, лучше его знавшего этот вид спорта. А он был не так прост, как многие думают. Легкая атлетика - это беговые виды, прыжки и метания. Обычно на олимпиадах легкая атлетика длится неделю. Курашов мог заранее предупредить: на кого надо обратить внимание, и практически всегда угадывал победителя, и мы всегда показывали кого надо. Ведь в каждом виде есть по несколько лидирующих спортсменов, и можно ошибиться с победителем. И здесь на помощь приходил Сан Саныч. Он знал всю кухню легкой атлетики.
      На Московской олимпиаде легкую атлетику показывала интернациональная бригада. На камерах работали операторы из Москвы, Таллина и Самары. Причем учеба к олимпиаде длилась два года. Операторы вызывались на легкоатлетические соревнования и набирались опыта. Во время Олимпиады на показе легкой атлетики на камерах работали уже хорошо подготовленные операторы. Я вставал за камеру только на финальные забеги. Тем самым я снимал ответственность с ребят в случае ошибки в показе. На бег работало 10 камер. Моя камера стояла наверху, под козырьком, в створе финиша. Она показывала рисунок бега, когда зритель, за счет трансфокатора  мог видеть бег от лидера в рост до общего плана всех бегущих.
       Перед забегом я спрашивал у Курашова: “На кого обратить внимание?” И сразу весь показ можно было построить на этом бегуне, время от времени показывая борьбу в пелотоне, и возвращаясь к потенциальному победителю.
Самые коронные дистанции на Олимпиаде - 100 м и 10000 м. Они привлекали наибольший интерес. 100-метровая  дистанция длится на соревнованиях такого уровня  9,7--9,9 секунд и провести забег не составляет труда. А вот забег на 10000 м - это уже сложнее.
       Сан Саныч перед финальным забегом на 10000 м сказал мне: “Победит Эфиоп Мариус Ифтер”. Еще на старте я приметил этого небольшого,  лысоватого, загорелого эфиопа. После старта он держался в числе последних, поэтому, я ведя бег, время от времени наезжал (укрупнял) на него трансом, хотя принято показывать бегущих впереди. Режиссер Садеков мне говорил в наушники: “Борь, что ты все показываешь этого лысого?” Я отвечал: “Яш, он придет первым”. Когда до финиша оставался один круг, Ифтер, легко обгоняя впереди бегущих, вырвался вперед и, за двести метров до финиша, убежал ото всех и финишировал первым, завоевав  золотую медаль Московских Олимпийских игр. А мне было приятно, как благодаря Курышеву, я грамотно и осмысленно построил финальный забег.

                В ЭФИРЕ! ! !

       Помните, когда я рассказывал о работе в Спортивной Дирекции Первого канала, я упомянул выпускающего редактора Ольгу Журову?
       Обычно, когда операторы работают за камерой, они в наушники слышат  режиссера и громкую связь в ПТС. На спорте громкая связь - это комментатор и его переговоры с выпускающим редактором. На Первом канале чаще других мы слышали Ольгу Журову. По сути дела выпускающий редактор во время трансляции - главное лицо. Ольга говорит комментатору: когда он в эфире, когда сделать паузу для рекламы, сколько осталось до конца эфира. Одним словом, Ольга постоянно на связи. Я бы даже сравнил ее работу со стрелочником - ей нельзя ошибаться. Ольга должна была все время быть в игре. В какой-то момент эфира надо обязательно выдать рекламу.
       Представляете? Идет игра, решающий момент, и вдруг пошла реклама! Задача выпускающего редактора следить за ситуацией, и, если можно, давать рекламу в паузе.  Я знаю в НХЛ на играх есть судьи по рекламе, которые следят за показом рекламы, которую показывают только в остановке игры. Главный судья дает команду на вбрасывание только по отмашке судьи по рекламе. Вообще сейчас спорт и бизнес сплелись. Вы наверно обратили внимание, как долго иногда не начинается игра, хотя игроки давно стоят в центре поля и ждут свисток. И вот в эфире прошла реклама. И вперед! Игра началась.
      А что же мы, операторы, слышим в наушники?
 Голос Ольги: “Геннадий Сергеевич, приготовьтесь…….. Вы в эфире.”
     Идет репортаж…. голос Ольги: “Геннадий Сергеевич, через минуту -реклама”.
Реклама прошла, репортаж продолжается. Ольга: “Через пять минут уходим из эфира”.       

 ___________________________________________________               
                ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.