Незрячие

– Ты их видишь? – спросила Талэй. Она не была напугана. В конце концов, если всю жизнь видеть то, чего обычно не видят другие, привыкнешь. Талэй и привыкла.
– Нет, – солгал Драгош.
Он смотрел не на эти чёртовы тени, он приучил себя не замечать их, смотреть как бы мимо, у него была надежда на то, что они не заметят его и перестанут тянуть к нему свои мёртвые руки.
И каждый раз Драгош отрицал. Талэй так не умела, она с детства была открытой и не скрывалась, что видит то, чего не должна видеть. Когда-то это вызывало тревогу родителей, которую нельзя было подтвердить – все врачи утверждали, что Талэй здорова. В итоге закончилось всё тем, что Талэй негласно пришили ярлык «дефицит внимания» и стали усиленно лечить. Единственное лекарство для тех, кто живёт в мире своих фантазий, это игнорирование.
Талэй была мрачна всегда, сколько помнил Драгош. Как же он мог признаться, глядя на то, что стало с нею, признаться в чём-то похожем? Он научился лгать раньше, чем обдумывать истоки той лжи.
И с каждым разом ложь была всё естественнее и проще. Он и сам почти верил себе, хотя зачем было скрываться? Их родителей уже не было, друзей у него самого не появилось, а большому миру не было особенно дела до того, чем живёт какой-то там Драгош! И всё же, даже своей сестре он не признавался. А она упорно спрашивала, будто бы чувствовала, что он расколется, ошибётся и выдаст себя.
Может быть и стоило – Драгош иногда подумывал над этим, но как бы он объяснил тогда годы лжи? Собственной трусостью? Словом, дальше раздумий дело не шло, Драгош не находил себе объяснений за прошлые годы и утешался тем, что он не бросил сестру, а напротив, поддерживает её!
Разве не взял он на себя все бумажные дела и поиск клиентов? Разве не отбивал атаки назойливых блогеров и насмешников, которым только волю дай покопаться в чужом горе?  Так вот взял. И отбивал!
Смерть вообще была выгодным делом. Сколько Драгош думал об этом, столько раз и убеждался всё больше. Умирают все. Неважно как и когда именно, но умирают. Это единственная болезнь, уравнивающая всех, последняя и первая черта равенства. Родиться можно по-разному и у разных людей, от того, где и как ты родился может зачастую и сложиться вся будущая жизнь, а смерть – что ж, та безразлична.
Ты жив? Ты будешь мёртв.
Умирают все. И всем нужны достойные проводы, всем нужны прощания, слёзы, всем нужно куда-то деть своё горе.
Драгош не стал зарабатывать в похоронном бюро, не стал продавать костюмы для покойников, он поступил проще – он приобщил проклятый дар Талэй видеть то, чего не видит большинство к делу.
Всегда есть горе. У кого-то чувство вины, кто-то не успел сказать чего-то, кто-то не смог попросить прощения, или кто-то не может отпустить жизнь… тогда Драгош готов прийти на помощь, у него, знаете ли, уникальная сестра – она видит мёртвых, говорит с ними и может передать ваше послание!
Платите и наблюдайте.
От клиентов не было отбоя. Драгош, впрочем, услугу не популяризировал. Он знал, что будет востребован и считал, что вправе выбирать себе клиентов, тем самым повышая цену.
– Моя сестра вам не приёмник и не телевизор, она очень устаёт от того, что контактирует с миром мёртвых, – напоминал Драгош, то сердито, то злобно, то смешно выговаривая чужие иностранные слова…
Клиентская база попадалась очень разная.
– Зачем ты так? – как-то спросила Талэй. – Мне не тяжело, я могу больше.
– Не можешь, – возразил Драгош, – если каждый встречный будет пользоваться нашими услугами, если сможет прийти и попросить тебя помочь, мы не будем в такой цене.
Талэй не спорила. Она не умела жить. Замученная игнорированием родителей, насмешками в школьные годы, она в чём-то сломалась и превратилась в замкнутое, мрачное существо, которое робело в реальном мире и не умело жить. Она не могла о себе позаботиться, и Драгош стал её опорой. Благо, брат был добр.
Был бы он добр, не придумай как зарабатывать на ней, она старалась не думать. А ещё старалась никогда не спорить и вообще побольше молчать. Один только вопрос задавала постоянно:
– Видишь их?
Чудилось, что Драгош каждый раз на кладбище вздрагивает,  а ведь должен был бы и привыкнуть! А он какой-то странный и робкий на мгновение, а потом только становится прежним. Есть здесь какой-то ответ? Талэй казалось, что есть. А ещё ей не верилось, что в семье только она проклята этим всезрением. Справедливо ли это? Чем объяснялось?
Талэй не знало. Драгош тоже, но он и не спешил задумываться. У него были другие задачи и дела.
– Вы принесли фотографию? – спросил Драгош уже не у Талэй, её он оставил в тишине, готовиться. Драгош говорил с клиенткой. Богатая женщина, положившая жизнь на то, чтобы у её дочери было всё. Но злая, злая жизнь… когда это всё было, не стало самого смысла – трагическая случайность, авария, которую нельзя было угадать.
Клиентка кивнула, достала фотографию из сумки, бережно прижала к сердцу.
– Думайте о ней, – сказал Драгош мягко. За годы он научился говорить тем идеально тихим и мягким, сочувствующим голосом, словно бы полностью разделял всё горе и всю беду каждого. Он научился притворяться довольно рано и это ему помогало.
Клиентка прикрыла глаза, но тут же распахнула их и глянула на Талэй. Она не говорила больше Драгошу, она понимала цену такому тону и знала, кто истинный исполнитель, этому её научила жизнь.
– Моя девочка… – сдавленно произнесла клиентка, – скажите ей, что я её люблю. Скажите, что её комната не тронута. Скажите, что я приду… приду к ней.
На большее слов не хватило, горло сдавило спазмом, клиентка задохнулась. Она не ждала подтверждения того, что Талэй её услышала, она знала, что это так. Знала, как знает беспощадная интуиция.
Талэй слышала. Она слышала всё и видела тоже. Молоденькая девушка уже восстала в своём прежнем, помнящем облике. Конечно, смерть уродует, но это происходит с телом. Душа, если её помнят, остаётся красивой. Эту девушку помнили, её любили…
– Мама любит тебя, – прошептала Талэй. В мире живых её губы едва шевельнулись. – Мама ждёт тебя.
Девушка взглянула на мать и приблизилась к ней. Всё-таки инстинкты весьма сильны. Даже после смерти человек хочет утешить другого человека, коснуться его, обнять.
Клиентка вздрогнула, когда ветер коснулся её лица. Не такой ветер. Который даёт природа, нет. Этот ветер всегда отличается и даже тот человек, который никогда не чуял рядом с собою дыхание смерти, услышит и узнает этот ветер.
– А…доченька? – она не верила. Она была скептиком. Но скептицизм умирает с отчаянием и горем.
– вы слышите меня? – спросила девушка, обращаясь к Талэй. Она говорила едва-едва различимо, но у Талэй был хорошо натренированный слух. За годы блуждания среди мёртвых, которые ждали её в коридорах, в лесу, в парках, да и просто на улицах, она уже привыкла слышать их или не слышать – как захочется.
Но научилась вынужденно. Не умея запираться от мира, который она не знала и который по какой-то причине избрал её в проклятые, она была бы обречена слышать какофонию жалоб, проклятий и слёз ежесекундно. Они все были бы тихими, но их было бы слишком много. Даже сейчас, на кладбище. Другие мёртвые, стоящие безмолвно у своих свежих и забытых могил, видели её и шли, приближались, говорили что-то своё, охваченные потребностью говорить, и неважно – услышат их или нет.
– Слышу, – подтвердила Талэй, не замечая тех, кто уже шёл…
Так было всегда. Мёртвые безобидны. Мёртвые несчастны. Мёртвые ищут хоть какого-то подобия жизни.
– Скажите, что я люблю её и дождусь, – прошелестела девушка.
Она не могла плакать. Слёзы – это изобретение живых. Мёртвые могут просто смотреть. И их сухой взгляд куда страшнее, чем самые громкие рыдания. Рыдания стихают, а взгляд, укоряющий за один тот факт, что ты жив, а они нет – не отпускает.
– Она любит вас и дождётся, – покорно передала Талэй. Она никогда не спорила с мёртвыми.
Клиентка зарыдала с облегчением и горем. Всё было кончено, закончилось и задание Талэй.
– Неплохо всё прошло, – Драгош был доволен. Они возвращались в город, Талэй привычно молчала, а Драгош думал о полученном чеке. – Завтра у нас два заказа. Один утром, в больнице. Другой уже вечером… на кладбище. В обоих случаях семейная пара, разбитая смертью. Может их познакомить? У них много общего.
Драгош не ждал реакции от Талэй, та отмалчивалась на большинство его попыток веселиться, но сегодня что-то было не так. Даже по её меркам.
– Устала? – заботливо спросил Драгош. – Можем перенести. Это, конечно, не очень удобно, но…
– Я в порядке, – ответила Талэй немного резче, чем он ожидал.
– Что-то не так, – Драгош не любил, когда Талэй, понятная и замкнутая, полностью покладистая Талэй вела себя так, как он не ожидал. Он опасался бунта с её стороны. Опасался того, что Талэй не захочет работать таким образом. Чтобы избежать этого, Драгош регулярно действовал двумя методами: он напоминал ей о том, что она без него пропадёт и регулярно возносил её дар. Получалось, что он её то тыкал в её же несостоятельность, то утверждал, что без неё люди были бы несчастны.
– Не так, – согласилась Талэй, – мы можем помогать больше.
Она давно не спорила с тем, что он берёт деньги и деньги немалые. Она не сопротивлялась тому, что иногда приходилось ездить далеко, и в другие страны, в которых, впрочем, были те же кладбища и те же мёртвые, которые хотели быть услышанными или просто увиденными.
Большинство людей, абсолютно большинство было счастливо и награждено незрячестью к истинному миру. Талэй вроде бы повезло, но она нередко молилась про себя, что была бы счастлива, если бы проснувшись однажды, перестала бы видеть то, что не видят другие и стала бы такой же незрячей для истинного мира.
Тогда она бы жила по-другому. Она точно не знала как, но иначе!
Но Господь не слышал её. А может быть, ему тоже нужен был какой-то проводник, кто-то такой же зрячий, который обратил бы вдруг взгляд на Талэй? Она сама себе напоминала такого же призрака, каких видела ежедневно. Её не видели высшие силы. Они тоже были незрячими к отдельной, маленькой жизни, которая должна была уйти в ничто.
– Больше… – вздохнул Драгош, – мы обсуждали это, Талэй.
Он не кричал, не возмущался. Он говорил тем самым голосом, каким разговаривают с безнадёжным больным.
– Да, ты говорил, что мы потеряем ауру труднодоступности, станем…массовыми? Так ты выражался?
Драгош нахмурился. Ему не нравилось, когда Талэй сопротивлялась. Она должна была капитулировать и слушать его. Он знает как лучше. Ей же лучше! Он заботится о ней, заботится и о том, чтобы она не перетруждалась.
– Талэй, мы это обсуждали, – сказал Драгош снова. – Я не хочу снова разводить этот спор. Мы с тобой одни против всего мира, мы с тобой несём твой дар, и это бремя. Я делю с тобой это бремя. Мы не можем помочь всем. Увы!
– Несём бремя? – обычно Талэй сдавалась, легко признавала его правоту и замыкалась. За эту покладистость и умение замолчать, Драгош её и ценил. Разве с уверенным в себе сотрудником так бы получилось? Любой наёмник будет себя отстаивать, а оно ему нужно?
– Что ты хочешь сказать? – повысил голос Драгош. Машина ехала, бежали улицы в окнах, но что-то происходило. Наконец-то происходило что-то такое, чему причиной были долгие годы покорности и молчания. – Не я ли, дорогая сестрица, заботился о тебе всё это время? Не я ли защищал тебя от тех, кто хотел тебя оскорбить и называл сумасшедшей? Не я ли содержу тебя…
– Если бы не я у тебя не было столько денег, – равнодушно бросила Талэй.
Это был незапланированный бунт.
– Ты чем-то недовольна? – Драгош сменил тактику. Он не стал кричать, а только спросил серьёзно и спокойно. – Так ты только слово скажи, и сегодня же освободишься от моего содержания.
Талэй притихла. Разговор шёл не туда. Она не знала как справиться в мире без поддержки брата. Он заменил ей всю финансовую опору, она не умела работать как другие и не смогла даже закончить чего-то стоящего.
Драгош улыбнулся. Он видел её смятение, видел её свержение. Бунт надо давить сразу, пока он ещё маленький и слабый. В их семье решает Драгош! Талэй подчиняется. Талэй слабая, она не справится сама, и не нужно её винить за это.
– Ты устала, – примирительно сказал Драгош, – это ничего. Я не злюсь, не думай, я всё понимаю, тебе тяжело. У тебя такое бремя, которое мне не понять полностью, я знаю. Но я готов тебя поддержать, и я поддерживаю. Хочешь купим торт? Или что хочешь?
Обычно она хотела чего-то мелкого. Иногда ей хотелось полупластиковых украшений, которые и не стоили почти ничего, иногда сладкого… Талэй не капризничала, она сама не знала как ей жить и не умела даже выбирать себе желания.
Так должно было быть и в этот раз, но что-то происходило! Талэй, которая уже почти смялась под его ответами и логикой, выпалила вдруг:
– Тебе не понять моё бремя, потому что ты всегда врал!
Драгош даже в лице переменился. Он не был готов к такому. Талэй должна была сдаться. Мёртвые не умеют поддерживать живых. Мёртвые умеют только жаловаться и кричать.
О том, что мёртвые умеют напоминать о неотвратимости смерти, он забыл.
– в чём это врал? – медленно спросил Драгош. Он не говорил с нею как с больной. Он не говорил с нею мягко. Он был насторожен.
– Ты их видишь, – сказала Талэй. – Ты боишься кладбищ. Ты боишься мёртвых. Ты притворяешься, что это не так, что ты незрячий, как и все, и потому боишься. Ты видишь их. Видишь!
Ей нравился этот тон. Новый тон в её старой жизни.
Драгош помолчал, внимательно вглядываясь в её лицо. Они уже подъехали к дому, машина стихла, но это не касалось сейчас важного. Драгош искал в её лице намёк на страх или ужас. Он искал покорность…
Но она была права и чувствовала это. Может быть, мёртвые рассказали ей это? Неужели они видят его взгляд? Может быть, они смеются над его попыткой быть незрячим, как все?
– С чего ты взяла? – спросил Драгош.
– Правду всегда видно, если уметь смотреть, а я умею, – ответила Талэй. Она чувствовала, как пульсирует на кончиках пальцев нервная дрожь.
– Допустим, – согласился Драгош. Он хотел спорить, хотел возмутиться, но в лице Талэй было что-то такое, что ему не дало этого сделать. Правда пришла неожиданно. Он не был к ней готов. Она не спрашивала о том, почему он лгал. Она просто сообщила факт. Ей не нужны были его оправдания.
– Видишь, – она печально улыбнулась.
– Вижу, – повторил Драгош. Ему не стало легче. Но и хуже ему не стало. Это было просто фактом, который растаял между ними.
– Ты не признаёшься. Боишься стать как я, – Талэй снова слабела. Её запала не хватило надолго.
– Боюсь, – подтвердил Драгош почти шёпотом.
Талэй хмыкнула и отвернулась к окну. Надо было выходить из машины, идти в дом, но она сидела, потому что разговор не был закончен.
– Хочешь работать больше? – спросил Драгош. – Хорошо, возьмём больше клиентов. Только не жалуйся потом.
Талэй кивнула. Снова слабая, поверженная, никчемное могущество.
– Торт? – спросил Драгош.
– Пирог…с вишней, – ответила Талэй и вылезла из машины в мир счастливых незрячих истину мира. В мир, в котором она могла кому-то помогать.