О благих намерениях

– Я хотела как лучше! – эта фраза звучит для меня слишком часто, куда чаще, чем хотелось бы, если говорить честно. Почему-то эта фраза произносится таким обиженно-возвышенным тоном, чуть-чуть раздражённо, словно одним этим восклицанием можно оправдать что угодно и даже напустить на себя оскорблённый вид, мол, недооценили!
Но эти слова нужны лишь самому восклицающему. Так он оправдывает себя, так он покупает себе моральное право на вмешательство в чужие жизни, тайны и судьбы. Благие намерения – это ключ к любому помешательству на собственной власти. Благие намерения – это откуп. Благими намерениями можно оправдать что угодно, любой грех.
Я знаю, потому что тоже был болен благим намерением.
– Я хотела как лучше… – повторяет очередная дочь небес и земли. Душа у неё, конечно, от неба… изначально-то от неба. А вот чем она её наполняет, так то идёт уже от земли. Нельзя утверждать, что каждый рождается с предопределением. Это было бы удобно утверждать, не спорю, но когда видишь множество душ перед собою, знаешь, что человек всегда выбирает сам. Можно идти из благородного семейства, воспитываться среди строгих моральных устоев и не считаться с ними, а можно идти из рыбацкой деревушки, которая не помнит давно ни смысла, ни трезвости и не иметь в себе даже зависти.
– Я хотела как лучше… я всего лишь хотела помочь ему! – очередная Она плачет, но слёзы её далеки от истинного осознания. Она бьётся в страдании, но её страдание не имеет истинного веса, потому что продиктовано тем, что идёт от земли – очередная Она радеет за то, что разрушилось в её коротком, людском мире. Вечность и душа кажутся ей далёкими, может быть даже сказочными, очередная Она верит и не верит. Соблюдая традиции, Она не знает ни одной настоящей святыни, продиктованной не землёй. – Я хотела как лучше, а теперь всё кончено.
Да, ей кажется, что всё кончено. Она плачет по себе, по тому, что провалилась. В её плане – простом, житейском плане, в котором так много от простого людского расчёта, и чего уж там – эгоизма, всё разрушилось. Знай она заранее, чем всё кончится, отступила бы? Едва ли. Скорее, она бы подготовила для себя отступление и перестраховалась, подстелила бы соломку.
От её слёз нет облегчения. Её слёзы не для очищения и не для борьбы. Она не встанет и не пойдёт исправляться, она жалеет себя и свой провал. Я вижу её жизнь, её прошлое, будущее и настоящее. Я вижу её мысли. Они простые и они полны саможалости.
– Помоги мне, помоги мне всё исправить, – шепчет очередная Она, – помоги мне, я не хотела плохого, только хорошего!
Хорошего для кого, кроме тебя самой?
Но я не спрашиваю, я молчу. Зачем говорить там, где обращаются не к тебе? А она говорит не со мной, очередная Она говорит с той силой, которую сама себе придумала, которую себе же и решила найти в защиту. Там нет мощи и власти, там нет сострадания и милосердия, но люди любят иллюзии, любят сказки и ещё любят обвинять других.
***
Их приходит много. Очень много, очень разных и всё же сходных между собой. Они все думают, что мне неизвестны их беды, прошения  и мольбы, что ко мне нужно обращаться, что нужно вымолить их, заслужить.
Но молитвы – это лишь форма. Да и то, придуманная людьми, которые не поняли намерения и искали в сочетании слов скрытые смыслы, сами усложняя себе всё, что было создано прежде.
Сила либо есть, либо её нет. Переставив в молитве слова, ты не оскорбишь силу, а вера вовсе не в словах. Она в помыслах, в сердце, в поступках… в банальном умении помнить о высшей силе всегда, а не когда что-то потребовалось или чего-то захотелось.
Они приходят в великом множестве. Они стекаются ко всем домам сил, в которых силы и не живут, потому что не привязаны к месту, а обитают одновременно всюду и среди всех. Они просят… каждый о своём, а вместе всё же о похожем.
Здоровье, счастье, достаток, мир, покой… себе или близким. Кто-то выражается чуть яснее, а кто-то растерян. Кто-то хочет всего, а кто-то стыдится и произносит слова просто потому что пришло время. Кто-то не осознаёт, кто-то, напротив, выдыхает:
– На всё воля твоя…
Но выбирает человек. И выбор плыть по течению и полагаться на одну только волю,
это тоже выбор. Любая судьба имеет не только прямые линии, но и разветвления. И великие таинства всех судеб в том, что человек и сам влияет на себя. Да, он не может подгадать, что попадёт под дождь, поскользнётся на луже, подвернёт ногу и опоздает на автобус, а вместе с тем и на встречу… но человек может определить, во сколько же ему выходить из дома, взять ли ему с собой зонт, вызвать ли такси, раз до встречи осталось так мало времени.
Просто очень удобно всё сложить на судьбу. А она только предлагает. Итог всегда один – вечность, но полностью линии не прочерчены. Человек идёт от земного и небесного, того, что в нём есть самом, и сам определяет по меньшей мере свои развилки.
Их приходит много. Просить и умолять. Кто-то идёт даже с подкупом:
– Помоги мне и я помогу кому-нибудь.
Зачем, спрашивается, тогда лишнее звено? Проще помочь напрямую тому неизвестному «кому-нибудь», чем торговаться с тобою… да и зачем мне этот торг? Разве ты много весишь? Разве ты много значишь?
– Брат мой…
Я знаю о его приходе. Всегда знаю, когда он появится, и всё-таки не могу до конца понять, чего больше в предчувствии этой встречи – горечи или тоски? А может быть и почти людской надежды?
– Рад видеть тебя, Самаэль, – это не ложь. Это люди боятся видеть одного из первых вестников смерти, одного из первых павших, пошедших за мятежником, а я был ему очень рад, это значило, что всё заканчивается для меня.
– Хоть кто-то рад, – он усмехается. Глаза его полыхают насмешливым красноватым огоньком Подземного мира. Там он и обитает. – Твои братья всегда смотрят на меня так, словно я пришёл сам им крылья резать…
Самаэль так и не может смириться с потерей крыльев. Он даже плащ носит навроде того, что похож издали на крылья. Это для него личное оскорбление. Это его тоска. Должно быть ему тяжело быть здесь, среди крылатых, но он всегда делает вид, что это его нисколько не тревожит.
– Мы все братья, и всех принимаем, – возражаю я. Этот разговор повторяется из века в ек. Ничто не меняется, даже наши мотивы.
– Принимаем из милости, – кривится Самаэль. – И куда ж деваться от вас, благородных? Вы принимаете всех из милости, те принимают всех из ненависти. Один я работаю и просто работаю!
Самаэль не шутит… или шутит. Мне никогда нельзя было его понять. Но и Люцифера никто не понимал по-настоящему. Это нормально, наверное, так и должно быть – Небо не может жить без земли, но способно ли оно понять полностью землю? Оно проливается на землю дождём и снегом, сходит солнечным лучом, но остаётся далёким.
– Я не хотел этого! Я хотел как лучше! – очередной Он прорывается в наш диалог. Что ж, Самаэль сам виноват, что пришёл сюда. Отсюда даже глухой услышит людские голоса.
Я люблю сюда приходить именно из-за этого. Те, кто знают особенность этого места, не любят приходить сюда, потому что слышат всех, все мольбы, все просьбы, обращенные к высшим силам. Большинство не может ничего сделать, не посмеет вмешиваться в чужие судьбы, противоречить великому плану и самому простому людскому выбору. Вот и не любят сюда ходить… а я люблю, здесь нет глаз и ушей собратьев, здесь одиночество. А что до просьб, так мне они слышны повсюду.
Самаэль сам сделал свой выбор, раз пришёл сюда. Повсюду хватает чудесных мест, особенно здесь. Пользуясь своей силой, Самаэль властен ходить где угодно – люди умирают всегда, и их души требуется проводить, отметить во множестве реестров и актах передачи.
Но он пришёл именно сюда, проигнорировав множество чудесных мест, где можно, например, видеть прошлое или зреть будущее. Самаэль пришёл в настоящее, где слышны мольбы живых, и где я так часто провожу свою собственную вечность.
Мы оба знаем что это значит.
– Как ты это выносишь, брат мой? – Самаэль реагирует быстрее меня. Пока я вслушиваюсь в очередное, рутинное, вечное, как людское страдание, покаяние, направленное на самооправдание, Самаэль задаёт вопрос.
– Очень просто, это вовсе не бремя. Ничто не бремя, когда видишь любовь.
– Любовь? – Самаэль улыбается. Я вижу это, не глядя на него. Мне не нужно смотреть, чтобы видеть. – Любовь, которую они продали за тридцать монет?
Это его вечный аргумент. Он не приводит ни к чему, потому что у него своя правда, а у меня своя. И как-то наши обе правды уживаются вместе. Что же до тридцати монет, то это навсегда со мной, я ведь тоже знал как лучше. Как лучше мне и всем. Я ведал благое намерение, и потому мне самому впору каяться за того, кто поступил так, как должен был поступить из тех же благих намерений.
– Что ты хочешь? – спрашиваю напрямую. Я не хочу вести спор о том, что не имеет конца, потому что рождено не для спора.
– Я не знаю, – отвечает Самаэль. Он стоит рядом и слышит очередного Его, который плачется и просит пощады, милосердия и снисхождения, ведь он не хотел дурного и желал только благого!  – Я хочу, наверное, чтобы вечность оказалась всего лишь длинной дорогой. Дорога конечна, всегда конечна, а вечность – это тупик.
– Ты живёшь дольше этого моего воплощения, и, конечно, устал, – я не имею права не утешить его, хотя знаю, что ему моё утешение ничего не значит. Самаэль – это ошибка всех миров и в то же время их смысл. Он несёт смерть, он может перемещаться между всеми, и ещё бояться тупика вечности. – Твоя усталость, это всего лишь испытание.
– На что? На прочность? – Самаэль не спорит, посмеивается почти добродушно. – Я уже не стану спорить, не сегодня. Скажу только, что за испытания воздаётся. Во всяком случае, на моей памяти было так. А я же без воздаяния. Забыт, может?
– Не суди меня! Не хотели мы ничего плохого, добра желали…– очередной всхлип вторгается в нашу странную, никогда не законченную беседу.
Самаэль отмахивается от меня, от своих мыслей и вопросов. Ему никто не ответит, потому что ответ придётся избрать самому.
– на твоём месте я бы уже давно потерял веру, – говорит Самаэль как бы между прочим. – Это же какое рутинное проклятие.
– Ты не на моём месте, – напоминаю я. – И веры в тебе никогда не было. Настоящей веры.
И намерений у него нет. Ни дурных, ни благих. Он просто есть и бродит. Он не мятежник, он какой-то противоречивый, не имеющий твёрдости и стороны. Я думаю, и думаю с опаской, что он может обрести крылья и снова утратить их, может остаться среди живых. Он выбирает постоянно, но никак не может выбрать. У него оттого и нет места.
– У меня и памяти не было долгое время, – Самаэль не спорит, – первое, что помню – красная пустыня. И сила. А что до неё?
Молчу. До пустыни было море. Я  живу в этом облике меньше, чем он, но я помню больше. И я помню море, из которого вышла жизнь, и которое иссыхало, чернело и слабело, чтобы обернуться красной растресканной бесплотной землёй.
– Молчишь, – Самаэль не удивлён. Молчание – его спутник. – Всегда молчал.
Он исчезает также незаметно и неслышно как появился. Это не последнее его появление и не последний его уход. Много таких бесед у меня будет с ним, и много раз он исчезнет, прежде, чем…
Чем что? У него точно был какой-то путь, какое-то избрание и разрешение, но я не помню. А смотреть не желаю. У него своя судьба. У него свой выбор, и зачем смотреть на то, как он разрывается?
– Не желаю я зла никому… – тихий людской стон снова звучит в моей голове.
Я знаю, что не желаешь. Никто из вас не желает. Все хотят чего-то вроде бы благого, но не могут обрести то благо. Это злой закон всех миров – благо одного не должно противоречить благу другого. Но как достичь того, чего желаешь, если при этом кто-то останется без того, что ты отнимешь? Кто-то всё равно будет разбит и сломлен. Кто-то останется без желаемого…
И это в лучшем случае.
Может быть поэтому в бывшей красной пустыне две лестницы. Две лестницы, ведущие в одно пространство – пространство милосердия и гнева. И это великая тайна, которую я скрываю.
Скрываю ото всех и от других своих обличий, оберегая все смыслы и души, всех служителей и врагов, оберегая из благих намерений.