На янтарном архипелаге

На Янтарном Архипелаге.

Океан внизу совсем не походил на суровую, свинцовую гладь Серебрянки. Здесь, за тысячи лиг от дворца Фарвелл, вода сияла нестерпимой бирюзой, словно кто-то растворил в ней небо.

Игнис-Мортум летел ровно, едва заметно шевеля гигантскими крыльями. Он ловил восходящие потоки теплого воздуха, позволяя себе скользить в вышине, подобно черному наконечнику копья, брошенному в вечность.

Цин-Цин сидела у основания его шеи, прижавшись щекой к теплому, шершавому рогу. Ветер здесь пах не речной тиной и дворцовой пылью, а солью, нагретым камнем и пряностями, названия которых она еще не знала.

Дракон дернул правым крылом, компенсируя воздушную яму. Мышцы под чешуей перекатывались, как живые валуны. Цин-Цин поправила ремень, натирающий бедро. Седла у неё не было, только лишь грубая перевязь, спешно сшитая из портьерной ткани, да пара стремян, украденных с конюшни. Ноги затекли так, что она их почти не чувствовала. Три дня в небе — это не романтика из баллад, это ледяной ветер, от которого трескаются губы, и жесткая чешуя, сдирающая кожу на коленях.

— Мы снижаемся, — пророкотал дракон, отдаваясь вибрацией во всем ее теле. — Впереди земля. Местные называют это Янтарным Архипелагом.

— Янтарный… — прошептала эльфийка, пробуя слово на вкус. — Звучит тепло.

Под ее курткой, в специально сшитом внутреннем кармане, завозилось что-то горячее и недовольное.

— Тепло ей звучит, ишь ты, — раздалось приглушенное шипение. — А мне тут дует! И трясёт! И вообще, я голодная. Ты обещала, что в «иных землях» будут жирные мухи, а пока я видела только облака. Они невкус-с-сные.

Цин-Цин улыбнулась, похлопав рукой по бугорку на груди.

— Потерпи, Фырка. Мы почти прилетели.

Воспоминание о том, как она забирала фамильяра, стало единственным, что связывало ее с прошлой жизнью, но оно уже подернулось дымкой нереальности. Это было всего три ночи назад. Пока столица оплакивала «погибшую» королеву, а ныряльщики безуспешно искали тело в мутных водах, Цин-Цин, укрытая пологом невидимости и магией ветра, проскользнула в свои покои через балкон. Фырка тогда встретила её не удивлением, а скептическим прищуром угольных глаз.

— Я так и знала, что ты не утонешь в той луже, — заявила саламандра, дожевывая украденный с кухни кусочек сыра. — Слишком ты вредная, чтобы так просто помереть. Но если ты думаешь, что я останусь здесь с твоей дочерью, которая вечно открывает окна настежь, то ты ошибаешься. Забирай меня. И захвати тот мягкий плед.

Теперь плед лежал в седельной сумке, притороченной к драконьей чешуе, а сама Фырка путешествовала первым классом, у сердца бывшей королевы.

Игнис-Мортум сделал широкий вираж. Внизу показался остров, похожий на спящего зверя, покрытого рыжей и зеленой шкурой лесов. На побережье, в уютной бухте, рассыпался город. Его дома, сложенные из желтого песчаника, каскадом спускались к воде, а крыши из красной черепицы горели на солнце.

— Я не могу сесть в порту, — заметил дракон. — Люди здесь, может, и не видели войн с моим родом, но инстинкты у них одинаковые. Дракон в небе — это красиво, дракон на рыночной площади — это паника и копейщики.

— Высади меня на тех скалах, к востоку, — указала Цин-Цин на мыс, поросший редкими соснами. — А сам найди укрытие в горах.

Посадка вышла жесткой. Игнис не сел, а скорее рухнул на четыре лапы, вспахав когтями каменистый грунт. Цин-Цин едва удержалась, вцепившись в гребень. Потом она сползла по крылу на дрожащих ногах, тут же упав на колени. Земля качалась.

— Грация мешка с картошкой, — прокомментировала Фырка, наконец выбираясь наружу.

Эльфийка не ответила. Она жадно вдыхала воздух. Твердая земля под ногами казалась чудом. Она стянула перчатки, бросила их на траву и начала отвязывать сумки. Пальцы не слушались.

— Ешь рыбу, — пнула Цин-Цин в сторону дракона сверток с вяленой треской, который они купили у рыбаков на полпути. — Больше ничего нет.

Игнис втянул ноздрями запах, презрительно фыркнул, но сверток проглотил целиком, вместе с тряпкой.

— В следующий раз требую корову. Живую. И чтобы не орала.

Он приблизил огромную морду к её лицу. Вертикальный зрачок расширился, фокусируясь на маленькой фигурке. От дракона пахло серой.

— Ты уверена, что справишься? Без свиты, без магии крови? Ты даже костер разводишь с третьей попытки.

— Справлюсь, — поправила лямку дорожного мешка эльфийка. — Или умру. В любом случае, это будет мое решение.

— Будь осторожна, маленькая королева, — стал тише гул голоса. — Здесь твоё имя ничего не значит. Здесь ты просто эльфийка с дорожной пылью на сапогах.

— Именно этого я и хотела, — ответила она.

Город, носивший имя Сантарра, встретил её шумом, от которого с непривычки зазвенело в ушах. Это был не сдержанный, почтительный гул столицы эльфов и не деловитый ропот квартала ремесленников. Это был крик, смех, песня и ругань одновременно.

Узкие улочки заполнял народ. Здесь смешались расы, которых Цин-Цин видела лишь на картинках в старых бестиариях. Смуглые люди в ярких тюрбанах торговались с приземистыми существами, чья кожа напоминала кору дуба. Высокие, тонкие, как тростинки, существа с полупрозрачными крыльями за спиной разносили подносы с фруктами.

Цин-Цин плотнее закуталась в простой дорожный плащ цвета выцветшей полыни. Она спрятала остроконечные уши под капюшоном, хотя здесь, кажется, на это никто не обращал внимания. Эльфов вполне хватало.

Она шла сквозь толпу, и её плечи, привыкшие к тому, что перед ней расступаются, то и дело сталкивались с прохожими.

— Эй, смотри куда прёшь! — рявкнул на неё грузчик, тащивший корзину с рыбой, когда она зазевалась, разглядывая витрину с диковинными тканями.

Цин-Цин замерла. Инстинкт, выработанный веками, требовал выпрямиться, вскинуть подбородок и ледяным тоном отчитать наглеца. Но она лишь моргнула.

— Прошу прощения, — тихо пробормотала она.

Грузчик буркнул что-то и пошел дальше. Никто не упал ниц. Никто не шепнул: «Королева!». Она являлась пылинкой в этом вихре жизни. И от этого чувства внезапной, абсолютной незначительности у неё закружилась голова. Это было опьяняюще.

Эльфийка остановилась у прилавка с фруктами. Желтые, пупырчатые плоды источали сладкий аромат. Желудок предательски заурчал.

— Сколько? — спросила она, указывая пальцем.

Торговец, одноглазый гном с бородой, заплетенной в косички, окинул её цепким взглядом.

— Два медных за штуку, красотка. Пять за три.

Эльфийка полезла в кошель. Медь? У неё было только золото и серебро с чеканкой королевского монетного двора. Она достала маленькую серебряную монету.

— Сдачи не надо.

Гном схватил монету, попробовал на зуб, и его единственный глаз округлился.

— Э, леди… Ты либо дура, либо украла это. За такую монету я тебе всю телегу отдам, да еще и сам в неё впрягусь, чтобы до дома довезти.

Цин-Цин растерялась. Она не знала курса. Во дворце она вообще не касалась денег.

— Просто дай мне фруктов, — схватила она два плода и быстро зашагала прочь, чувствуя спиной жгучий, подозрительный взгляд торговца.

— Ты ходячая катастрофа, — прошипела Фырка из-за пазухи. — Спрячь кошель подальше, пока нам горло не перерезали. Ты только что заплатила за перекус годовой оклад стражника.

Цин-Цин сжала кулаки, пряча руки в рукава. Учиться придется быстро. Очень быстро.

— Фу, ну и вонища, — прокомментировала Фырка, высунув нос из-под ворота. — Рыба тухлая, специи жгучие, и кто-то явно не мылся неделю. Обожаю это место! Есть чё пожрать?

— Мы ищем ночлег и работу, Фырка. Золото, что я взяла с собой, не бесконечно.

— Работу? — поперхнулась от возмущения саламандра. — Ты? Работу? Цинька, ты тяжелее скипетра ничего в руках не держала последние триста лет. Ну, не считая той несчастной арфы, которую ты заклеила так, что на неё без слез не взглянешь.

— Я умею многое, — парировала Цин-Цин, сворачивая в переулок, где было потише. — Я знаю языки, разбираюсь в травах, могу управлять ветром…

— Ага, пойдешь работать веером к местному султану? — ехидно фыркнула ящерица. — «Ваше Величество, не могли бы вы подуть на мой суп?».

Бывшая королева не ответила. Она остановилась перед низкой дверью, над которой висела вывеска: стеклянная бутылка, внутри которой был запаян маленький кораблик. Надпись на всеобщем гласила: «Стеклодувная мастерская мастера Орсо. Хрупкие мечты и прочная посуда».

Изнутри доносился звон, но не стекла, а металла, и грубые, угрожающие голоса.

— …срок вышел вчера, старик! — говорил хриплый голос. — Гильдия Песчаной Змеи не любит ждать. Либо ты платишь, либо мы забираем товар.

— Но партия еще не готова! — отвечал другой голос, дребезжащий и испуганный. — Мне нужно еще два дня! «Солнечное стекло» капризно. Ему требуется правильный жар и время! Если я прерву процесс сейчас, всё лопнет!

— Это не наши проблемы. Плати или мы возьмём всё.

Цин-Цин замерла. Ситуация была стара как мир. Сильный давит слабого. Раньше, в прошлой жизни, одного её слова хватило бы, чтобы эти вымогатели оказались в темнице. Но сейчас у неё не было ни стражи, ни титула.

— Не лезь, — шепнула Фырка, почувствовав, как напряглись мышцы хозяйки. — Мы здесь инкогнито, помнишь? Не хватало еще ввязаться в местную бандитскую разборку в первый же день.

— Я не королева, — тихо ответила Цин-Цин, и её глаза, цвета грозового неба, потемнели. — Но я не слепая.

Она толкнула дверь. Колокольчик над входом звякнул жалобно и тонко.

Внутри мастерской было жарко и душно. Посреди комнаты, заваленной инструментами и осколками бракованного стекла, стояли трое. Двое, громилы с дубинками, одетые в кожаные жилеты на голое тело, покрытое татуировками змей. И третий, маленький, сутулый старичок с седой бородой, в очках с толстыми линзами, который прижимал к груди какую-то форму для отливки.

При появлении эльфийки все обернулись.

— Мы закрыты! — рявкнул один из громил, лысый, со шрамом через всё лицо. — Проваливай, тетка, пока цела.

Цин-Цин не сдвинулась с места. Она окинула взглядом помещение. Печь в углу гудела, но пламя в ней было неровным, желтым, а должно было быть белым для такой тонкой работы. Она это знала — Эрик когда-то увлекался витражами.

— У вас тяга плохая, мастер, — спокойным голосом произнесла она, обращаясь к старику и полностью игнорируя бандитов. — Воздух поступает рывками. Стекло пойдет пузырями.

Старик моргнул, ошеломленный такой наглостью.

— Ч-что?

— Ты глухая? — шагнул к ней Громила, замахиваясь дубинкой. — Я сказал — пошла вон!

Он попытался схватить её за плечо. Движение Цин-Цин было едва уловимым. Она не использовала боевую магию, не метала молнии. Она просто сделала шаг в сторону, текучий, как вода, и выставила ногу. Одновременно с этим её пальцы сложились в простой знак.

Резкий, точечный порыв ветра ударил громилу под колени. Не сильно, но именно в тот момент, когда он переносил вес.

Бандит потерял равновесие. Его нога поехала по рассыпанной стеклянной крошке, которой был усеян пол. Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и полетел вперед. Лицо встретилось с углом верстака с глухим, влажным хрустом.

— Угх… — выдавил он, сползая на пол и зажимая сломанный нос. Кровь брызнула на доски.

Второй бандит выхватил нож.

— Ах ты ж ведьма!

— Фырка, — тихо произнесла Цин-Цин, не разжимая губ. — Фас. Только аккуратно.

Из-под ворота плаща высунулась угольно-черная голова. Саламандра открыла пасть. Она не стала изрыгать поток огня, способный сжечь здание. Нет, она просто плюнула.

Маленький, вязкий комочек слюны, горящий как раскаленная магма, шлепнулся точно на рукоять ножа, который держал бандит.

— А-а-а! — заорал тот, роняя оружие. Кожа на его ладони мгновенно вздулась пузырём. Нож, упав на деревянный пол, начал прожигать доски, источая едкий дым.

— Уходите, — приказала Цин-Цин.

Её голос не повысился ни на тон, но в нём прозвучала та самая сталь, что когда-то заставляла замолкать генералов.

— И передайте вашей Гильдии, что у мастера Орсо появился новый подмастерье. Очень… неуклюжий. Вечно роняет горячие предметы и создает сквозняки.

Громилы, один хромая и выковыривая стекло из одежды, другой баюкая обожженную руку, попятились к выходу, сыпля проклятиями, но не решаясь напасть снова. Дверь за ними захлопнулась.

Мастер Орсо осел на табурет, дрожащими руками поправляя очки.

— Вы… вы сумасшедшая, — прошептал он. — Они вернутся. Они сожгут меня вместе с мастерской.

— Не сегодня, — скинула капюшон эльфийка, позволяя волосам рассыпаться по плечам. — А завтра будет завтра. Что вы там говорили про «Солнечное стекло»?

Она подошла к печи, критически осматривая заслонку.

— Фырка, вылезай. Тут нужна твоя температура, а не моя болтовня.

Саламандра выпрыгнула на пол, потянулась, хрустнув позвонками, и деловито поползла к поддувалу печи.

— Опять работать, — проворчала она. — Надеюсь, у этого старика есть хотя бы сушеные сверчки. Или мед. Если нет, я сожгу его бороду, так и знай.

Мастер Орсо смотрел на эльфийку и огненную ящерицу, заползающую в его святая святых, с выражением благоговейного ужаса.

— Кто вы? — выдохнул он.

Цин-Цин обернулась. На её лице, впервые за много месяцев, не читалось печати усталости. Было лишь сосредоточенное внимание мастера, готового к труду.

— Меня зовут Лина, — солгала она легко, как дышала. — И я ищу работу. Кажется, я её нашла.

Следующие две недели стали для бывшей королевы самым странным временем в её жизни. Она, чьи руки привыкли к перу и скипетру, теперь была вся в саже, с ожогами на пальцах и пятнами пота на рубашке.

Мастер Орсо, поначалу пугавшийся каждого её движения, быстро понял, что ему достался подарок небес. Эта странная эльфийка «Лина» обладала невероятным чутьем. Она не знала тонкостей стеклодувного дела, но она чувствовала материал.

С помощью магии ветра она могла контролировать остывание стекла так, как не могла ни одна печь. Она закручивала воздушные потоки вокруг раскаленной массы, создавая формы, невозможные для обычного инструмента. А Фырка, живущая теперь прямо в печи, что существенно экономило уголь, обеспечивала такой ровный и мощный жар, что капризное «Солнечное стекло» плавилось, как масло.

Правда, первые три дня Цин-Цин хотелось плакать. Стекло было живым, злым и капризным существом. Оно застывало слишком быстро, или стекало бесформенной лужей на пол, или взрывалось мелкими осколками прямо в лицо.

— Дуй мягче! — кричал Орсо, размахивая щипцами. — Ты не в трубу трубишь на параде! Это дыхание, а не ураган!

Цин-Цин выдувала очередной пузырь. Щеки болели, легкие горели. Стеклянный шар на конце трубки начал расти, наливаясь красным светом, но вдруг перекосился и лопнул с тонким звоном. Горячие осколки посыпались ей на руки.

Она стиснула зубы, сдерживая ругательство, которое не подобало королеве, но вполне подходило портовой девке. На предплечьях уже живого места не было от мелких ожогов. Фырка зализывала самые глубокие по ночам своим шершавым языком. Слюна саламандр заживляла ожоги лучше любой мази.

— Ещё раз, — упрямо сказала она, окуная трубку в тигель.

Орсо смотрел на неё с жалостью и уважением.

— Лина, передохни. Ты пальцы сожжешь.

— Ещё. Раз.

К концу недели она поняла ритм. Стекло требовалось чувствовать не руками, а спиной. Если лопатки напряжены, ничего не выйдет. Нужно течь вместе с материалом.

Она научилась использовать ветер. Едва заметными пассами пальцев левой руки эльфийка создавала вокруг горячей заготовки, кокон из воздуха, который не давал стеклу остывать неравномерно. Это было читерство, магия, запрещенная в честном ремесле, но Орсо, увидев результат, идеально ровную вазу с тончайшим горлышком, только осенил себя знаком солнца.

Быт у старого мастера был скудным. Ели они похлебку из чечевицы, которую варил Орсо. Цин-Цин стирала свою единственную одежду в ведре на заднем дворе, прячась за развешанными простынями, чтобы никто не увидел наготу.

Фырка стала местной достопримечательностью для крыс. Она на них охотилась, поджаривая перед употреблением. Запах паленой шерсти стал привычным ароматом мастерской.

Они работали с рассвета до заката. Бывшая королева училась выдувать сферы, тянуть нити, смешивать красители. Она узнала, что добавить в шихту, чтобы получить цвет утреннего тумана, и как закалить край кубка, чтобы он пел при касании.

Это оказался тяжелый, изматывающий труд. Вечерами у неё ломило спину, а ноги гудели. Но, засыпая на жестком топчане в каморке при мастерской, она чувствовала странное удовлетворение. Она создавала. Не законы, не указы, которые можно отменить росчерком пера. Она создавала вещи, которые можно потрогать, наполнить вином, разбить или сохранить на века.

И главное, никто не знал её. Для соседей она являлась «той молчаливой эльфийкой у Орсо». Её уважали не за кровь предков, а за то, что она могла перетащить ящик с песком и не ныла от жары.

Но беда пришла через десять дней, когда луна спряталась за тучи. Они проснулись от звона разбитого окна. Камень, обернутый тряпкой, влетел в мастерскую, сбив с полки ряд готовых флаконов. Следом в дверь ударили чем-то тяжелым. Похоже, тараном.

— Открывай, старый хрыч! — раздался знакомый хриплый голос. — Мы знаем, что ты там! И девка твоя там!

Орсо вскочил с тюфяка, в ужасе прижимая к груди кочергу.

— Это они! Гильдия! Они пришли убить нас!

— Сиди здесь.

Цин-Цин уже находилась на ногах. Сон слетел мгновенно.

— Но как же…

Она скользнула в главный зал. Дверь трещала. Петли уже подались. Снаружи находилось человек пять, не меньше. Судя по запаху, разливали масло.

— Фырка, подъем! — шепнула она в темноту печи.

— Опять? — зевнула саламандра, выбираясь на угли. — Ты мне доплачивать должна за ночные смены.

Цин-Цин прижалась к стене у входа. Она не могла выйти против пятерых с мечами. Придется хитрить.

Эльфийка набрала полную грудь воздуха и сложила пальцы в сложную фигуру «Голос Ветра».

— Эй, парни! — раздался громкий, басистый рык прямо за спинами бандитов, на улице.

Звук был настолько реалистичным, что даже Орсо вздрогнул.

— Вы чего тут забыли на моей территории?

Бандиты за дверью замерли.

— Кто там? — рявкнул главарь, огромный гоблин.

— Стража, сюда! — заорала Цин-Цин другим голосом, тонким и визгливым, проецируя звук на крышу соседнего дома. — Тут Змеи!

На улице началась паника.

— Это засада! Валим! — крикнул кто-то испуганно.

— Стоять! — орал главарь.

Дверь наконец поддалась и рухнула внутрь. На пороге возвышался тот самый лысый со шрамом, держа факел.

— Я вхожу!

Цин-Цин возникла прямо перед ним, босая, в ночной рубашке, но с трубкой для стеклодува в руках.

— Я же говорила, — спокойно сказала она. — У нас сквозняки.

Она резко взмахнула рукой. Порыв ветра вырвал факел из руки бандита и швырнул его ему же в лицо. Огонь лизнул бороду и брови. А следом Фырка, сидевшая на балке над дверью, опрокинула на входящих ведро с водой, в которое Орсо макал инструменты. Только воду она предварительно нагрела своим телом почти до кипения. Вопли разбудили весь квартал.

— Ведьма! Демоны!

Бандиты, ошпаренные, напуганные голосами «стражи» и летающими факелами, бросились врассыпную.

Цин-Цин подошла к проему, глядя им вслед. Руки у неё дрожали, но она заставила себя улыбнуться выползшему Орсо.

— Кажется, нам нужна новая дверь, мастер. И замок покрепче.

***

Одним вечером, когда они закончили сложный заказ, набор бокалов для дочери губернатора, Орсо достал бутылку дешевого, но крепкого вина и два глиняных кубка.

— За удачу, Лина, — проговорил он, наливая ей. — Ты спасла мою шкуру. С тех пор как ты здесь, Змеи обходят нас стороной. Говорят, у меня живет огненный демон.

Фырка, лежавшая на остывающей наковальне, довольно икнула, выпустив колечко дыма.

— Демон, ха, богиня! — поправила она, но так как рот был занят куском вяленого мяса (Орсо быстро научился подкупать её), прозвучало это как «Бг-гиня».

— Скажи мне, — внимательно посмотрел на Цин-Цин поверх очков старик. — Откуда у тебя такая осанка? Ты носишь этот фартук так, будто это мантия из горностая. И говоришь ты… Иногда мне хочется встать, когда ты входишь. Ты ведь не простая бродяжка, верно?

Цин-Цин покрутила кубок в руках. Вино было кислым, но сейчас оно казалось ей вкуснее лучших нектаров дворца.

— Я была… управляющей, — осторожно подбирая слова, ответила она. — В очень большом доме. Там было много правил, много слуг и очень мало свободы. Я отвечала за всё, но мне ничего не принадлежало.

— А теперь?

— А теперь у меня есть только то, что я могу унести в руках. И этот бокал, который мы сделали сегодня. И, знаешь, Орсо… Мне кажется, это честный обмен.

В этот момент дверь мастерской распахнулась. На пороге стоял не бандит, а посыльный в ливрее губернатора.

— Мастер Орсо! — торжественно провозгласил он. — Его Превосходительство Губернатор Сантарры желает видеть создателя «Поющих бокалов». Он приглашает вас на завтрашний прием в честь Дня Солнцестояния. И вашего подмастерья тоже.

Орсо побледнел.

— На прием? Во дворец? Лина, я… у меня даже камзола нет приличного! Я там со стыда сгорю!

Цин-Цин усмехнулась. Дворец. Снова. Ирония судьбы была беспощадна. Она бежала из одного дворца, чтобы войти в другой через черный ход, в качестве служанки стеклодува.

— Не сгоришь, — спокойно произнесла она. — Мы пойдем. И ты будешь держать голову высоко. Потому что ты мастер, а они всего лишь покупатели.

— Я не пойду, — ныл Орсо, бегая по комнате и пиная осколки стекла. — Посмотри на меня! У меня штаны прожжены в двух местах! А от ботинок пахнет углем!

— Орсо, стой смирно, — держала в зубах иголку Цин-Цин.

Она нашла на чердаке старый кусок бархата, видимо, когда-то служивший шторой, и теперь прямо на старике перешивала его жилет, закрывая дыры элегантными заплатами.

— Но ты! — тыкал в неё пальцем мастер. — Ты идешь в чем? В этом?

Эльфийка посмотрела на своё отражение в полированном медном подносе. Серое льняное платье, купленное на рынке. Простое, грубое. Ни кружев, ни вышивки.

— У меня есть кое-что получше шелка, — усмехнулась она.

Она достала из тайника маленький флакон с порошком, растертая чешуйка Игниса. Смешала с маслом и провела пальцем по швам платья, по подолу и манжетам. Ткань начала едва заметно мерцать, словно в нити вплели звездную пыль.

Затем она распустила волосы, убрав их назад простым кожаным шнурком, и вставила в него осколок янтаря, который нашла на берегу.

— Главное не то, что на тебе надето, — произнесла она, разглаживая складки на плече Орсо. — А то, как ты смотришь на окружающих. Смотри так, будто ты уже купил этот дворец, но тебе не понравился цвет обоев. Понял?

— Попробую, — вздохнул стеклодув, вытирая потные ладони о штаны. — Но если меня спросят про этикет, я скажу, что я глухой.

***

Губернаторский дворец Сантарры оказался жалкой пародией на Фарвелл, но блеска и пафоса здесь хватало с избытком. Золотая лепнина, тяжелые портьеры, дамы в платьях, которые стоили больше, чем вся улица стеклодувов.

Цин-Цин, одетая в простое, но чистое платье из серого льна, которое она купила на рынке, шла на шаг позади Орсо. Старик, в своем лучшем (и единственном) праздничном кафтане, трясся, как осиновый лист.

— Смотри на них, — шепнула она ему. — Видишь того толстяка в бархате? У него пуговица на животе вот-вот отлетит. А та дама с веером? Она натерла ногу туфлей и мечтает только о том, чтобы сесть. Они обычные люди, Орсо. Не боги.

Её спокойствие передалось мастеру. Он расправил плечи.

Когда их представили Губернатору, напыщенному мужчине с напомаженными усами, Орсо смог даже поклониться с достоинством.

— Ваши бокалы, просто чудо, — заявил Губернатор, вертя в руках хрупкое изделие. — Как вы добились такого звона?

— Секрет, Ваше Превосходительство, — ответил Орсо, бросив быстрый взгляд на Цин-Цин.

Вечер шел своим чередом. Музыка, танцы, пустые разговоры. Цин-Цин стояла у стены, наблюдая. Ей было скучно. Смертельно скучно. Она знала этот сценарий наизусть. Кто с кем спит, кто против кого интригует, кто сколько украл из казны, всё это было написано на лицах присутствующих так же ясно, как и в её родном королевстве.

«Существа везде одинаковы, — подумала она. — Власть — это та же печь. Если нет тяги и правильного жара, все превращается в уродливые пузыри».

К ней подошла высокая дама в платье цвета перезрелой сливы. На её шее висело ожерелье, которое весило, наверное, больше, чем голова Фырки.

— Милочка, — процедила дама, брезгливо оглядывая платье Цин-Цин. — Подайте мне бокал вина. И побыстрее.

Эльфийка медленно повернула голову. В её глазах на секунду мелькнул холод, от которого дама поперхнулась.

— Вон там, — изящным жестом указала на официанта Цин-Цин. — Человек в белом. Я здесь не для того, чтобы носить вам напитки. Я здесь, чтобы научить вас, из чего их пить.

Дама открыла рот, закрыла, покраснела и пошла пятнами.

— Какая наглость! Вы знаете, кто я? Я супруга казначея!

— А я помощница мастера, который сделал этот бокал, — взяла она со стола работу Орсо и легонько щелкнула по краю ногтем эльфийка.

Раздался чистый, долгий звон.

— Слышите? Если бы ваш голос звучал так же чисто, а не как скрип телеги, муж слушал бы вас чаще.

Дама задохнулась от возмущения и ретировалась, шурша юбками. Орсо, наблюдавший эту сцену, побледнел до синевы.

— Ты что творишь? Нас казнят!

— Не казнят, — усмехнулась Цин-Цин, беря с подноса тарталетку. — Она даже мужу не пожалуется. Стыдно будет признать, что её уела служанка.

Вдруг в зале воцарилась тишина. К Губернатору подошел человек в черном мундире, явно военный.

— Ваше Превосходительство, — громко, чтобы слышали все, произнес он. — Донесение с побережья. Рыбаки снова видели тень в небе. Говорят, это дракон. Огромный, черный. Он сжег старую башню на утесе.

Толпа ахнула. Дамы замахали веерами активнее.

— Дракон, здесь? — побагровел губернатор. — Немедленно поднять гарнизон! Зарядить баллисты! Я объявляю награду за голову чудовища! Десять тысяч золотых тому, кто принесет мне его сердце!

Цин-Цин похолодела. Игнис. Старая башня на утесе — это то место, где они условились встретиться. Видимо, он случайно задел её огнем или просто решил погреться. Он не нападал, она знала это. Но люди… люди всегда нападают первыми.

Она увидела алчный блеск в глазах офицеров и наемников, присутствующих в зале. Десять тысяч. Это огромные деньги. Началась охота.

— Мне нужно выйти, — шепнула она Орсо. — Свежим воздухом подышать.

— Лина, ты куда? Сейчас же будет фейерверк!

— Боюсь, фейерверк будет куда опаснее, чем вы думаете.

Она выскользнула на террасу, а оттуда в сад. Ей следовало спешить. Если гарнизон выдвинет баллисты, Игнису придется защищаться. А драконья самооборона — это пепелище на месте города.

— Фырка, просыпайся! — похлопала она себя по груди.

— Что? Опять? Я только начала переваривать ту креветку! — сонно возмутилась саламандра.

— Игнис в беде. И этот город тоже. Нам нужно на утес. Быстро.

Она перемахнула через ограду сада. Платье мешало, и она, не раздумывая, разорвала подол до колена. Плевать на приличия. Сейчас она являлась не подмастерьем и не королевой. Она была другом.

Цин-Цин бежала по ночным улицам, вверх, к городской стене. Она слышала, как бьют барабаны, как лязгают засовы ворот. Отряды солдат уже строились.

Эльфийка использовала магию. Ветер подхватил её, ускоряя бег, делая шаги легкими, почти невесомыми. Она перелетела через стену, едва коснувшись камней, и устремилась к темному силуэту утеса на фоне звездного неба.

Когда она добралась до вершины, Игнис-Мортум не спал. Он стоял на краю обрыва, глядя на приближающиеся огни факелов внизу. Его хвост нервно бил по камням.

— Они идут, маленькая королева, — пророкотал он, не оборачиваясь. — Муравьи с жалами. Я мог бы сдуть их одним вздохом, но ты просила не привлекать внимания. Боюсь, я нарушил наш договор. Чихнул во сне. Башня была ветхой, она вспыхнула, как солома.

— Улетай, Игнис! — крикнула Цин-Цин, задыхаясь от бега. — Они везут баллисты с гарпунами!

— Бежать? — повернул к ней голову дракон, и в его глазах полыхнуло уязвленное самолюбие древнего существа. — Я — Игнис-Мортум! Я не бегу от людей. Я дарю им огонь.

— Нет! — встала она между ним и тропой, по которой уже поднимались солдаты. — Если ты сожжешь их, начнется война. Не с этим городом, так с другим. Тебя будут травить, как зверя, по всему миру. Ты хотел свободы? Свобода — это не убивать каждого, кто тебя боится. Свобода — это быть выше этого.

Дракон замолчал, глядя на крошечную фигурку эльфийки.

— Они не поймут, — наконец сказал он.

— А им и не надо понимать. Им нужно шоу.

Цин-Цин подняла руки.

— Фырка, мне нужен твой огонь. Весь, что есть.

— Ты с ума сошла? — высунулась саламандра. — Я лопну!

— Не лопнешь. Давай!

Саламандра, почувствовав решимость хозяйки, выползла на её ладонь и начала разгораться. Сначала она стала красной, потом белой, как маленькая звезда.

Цин-Цин начала плести заклинание. Это была не боевая магия. Это была иллюзия, усиленная стихией воздуха и живым огнем.

— КТО ПОСМЕЛ ТРЕВОЖИТЬ ПОКОЙ ЭТИХ СКАЛ?

Капитан стражи, бежавший первым, затормозил так резко, что задние врезались в него.

— Мать честная… — прошептал он, глядя на пятиметровую сияющую фигуру, которая возникла буквально из пустоты.

— А теперь ты! — шикнула Цин-Цин дракону, не разжимая губ.

Игнис, поняв игру, набрал воздуха и выдал струю пламени, красивую, красную, театральную. Она прошла в метре от «воина».

Тем временем, сияющий гигант поднял «меч» и щит.

— ИЗЫДИ, ЧУДОВИЩЕ! СИЛОЙ ДРЕВНИХ ЗАВЕТОВ Я ИЗГОНЯЮ ТЕБЯ!

Цин-Цин ударила потоком воздуха в Фырку, и та выдохнула столб пламени, который прошел сквозь «призрачного воина» и ударил в небо, создавая эффект грандиозного магического взрыва.

Игнис, быстро сообразив, что от него требуется, издал душераздирающий рев, притворился, что получил удар, и, картинно взмахнув крыльями, рухнул с обрыва в темноту океана, чтобы тут же выровняться у самой воды и бесшумно уйти на бреющем полете вдоль берега.

Для солдат это выглядело как победа неизвестного, могущественного мага над зверем.

— Смотрите! Он его одолел!

Вспышка погасла. Цин-Цин, обессиленная, опустилась на колени. Иллюзия рассеялась.

Когда капитан стражи, задыхаясь, подбежал к ней, он увидел лишь девушку в порванном платье, сидящую на камнях.

— Где он? — заорал он. — Где маг? Где дракон?

Цин-Цин подняла голову. Она выглядела испуганной, и на этот раз ей не пришлось притворяться, так как сил почти не осталось.

— Он… он улетел, — прошептала она, указывая в темноту. — Здесь был… светлый дух. Он прогнал его. Я видела… видела крылья из света.

Капитан огляделся. Следы когтей на камне, запах серы. И никаких следов крови.

— Ушел, гад, — сплюнул он. — А дух?

— Растворился, — развела она руками.

Когда солдаты ушли, прочесывая берег, она осталась одна. Холодный ночной ветер пробирал до костей через рваное платье.

— Ты как? — тихо спросила Фырка, вылезая наружу.

Она больше не светилась, став тускло-серой, как пепел.

— Жить буду, — прошептала эльфийка. — А Игнис?

— Вынырнул за мысом. Я чувствую его тепло. Он зол, мокр, но цел. Полетел к южным островам, там теплее.

Обратный путь в город стал кошмаром. Она шла босиком, прячась в тенях. Каждый патруль заставлял её вжиматься в стены. В мастерскую она влезла через то самое разбитое окно, которое они заколотили досками лишь наполовину.

Орсо не спал. Он сидел у остывшей печи с кружкой воды. Увидев её — грязную, в лохмотьях, с царапинами на лице, он не задал ни одного вопроса.

Старик просто встал, принес таз с теплой водой и кусок чистой ткани.

— Губернатор был просто в восторге, — тихо пробормотал он, обмакивая тряпку. — Сказал, что это знамение.

— Знамение, — хрипло рассмеялась Цин-Цин, морщась от прикосновения воды к ссадине. — Знамение того, что нам всем повезло.

***

На следующий день в мастерскую Орсо пришел тот же посыльный. Но на этот раз он принес не приглашение, а мешочек с золотом.

— Губернатор заказывает витраж для городского собора, — обрадовал он. — В честь чудесного избавления города от дракона Светлым Духом-Защитником. Вы возьметесь, мастер?

Орсо посмотрел на Цин-Цин, которая меланхолично перебирала осколки цветного стекла.

— Лина?

Она улыбнулась уголками губ.

— Возьмемся, мастер. Я как раз знаю, как должен выглядеть этот дракон. И этот дух. Только давайте сделаем дракона чуть более величественным. Он это заслужил.

Вечером, когда работа закончилась, Цин-Цин вышла на задний двор мастерской. Небо было чистым. Где-то там, высоко, кружил Игнис-Мортум, ожидая, когда уляжется шумиха, чтобы снова встретиться с ней.

Фырка сидела на плече хозяйки, грызя сушеного жука.

— Ну ты и актриса, Цинька, — прочавкала она. — «Изыди, чудовище!». Я чуть со смеху не подавилась, пока огнем плевалась. Игнис потом неделю будет дуться, что его «изгнала» какая-то светящаяся пыль.

— Зато он жив. И город цел.

— И у нас есть заказ на витраж. И крыша над головой. Слушай, а может, ну его, это путешествие? Останемся здесь? Еда тут острая, но я привыкаю.

Эльфийка посмотрела на звезды.

— Мы останемся, — сказала она. — Пока не закончим витраж. А потом… потом посмотрим. Мир велик.

Она достала из кармана кусочек стекла. Он был еще теплым. В нем, искаженный и преломленный, отражался свет луны. Не идеальный, с пузырьком воздуха внутри, но настоящий.

Бывшая королева сжала его в руке. Она больше не правила судьбами тысяч, но впервые за шестьсот лет она чувствовала, что её собственная судьба наконец-то находится в её, и только её, руках.

Она посмотрела на свои ладони. Мозоли от инструментов стали твердыми. Под ногтями въелась сажа, которую не брало ни одно мыло. Сбоку на пальце появился свежий порез от осколка.

Раньше она бы пришла в ужас. Раньше её руки пахли розами и дорогим кремом. Сейчас они пахли трудом и свободой.

— Кстати, — проговорила она, обращаясь к Фырке. — Нам нужно будет придумать, как сделать стекло красным, но прозрачным, как кровь. Для глаз дракона на витраже. Медь дает зеленый, золото, рубиновый, но это дорого…

— Попробуй добавить пепел из моего хвоста, — зевнула саламандра. — Только немного. А то собор сгорит к чертям, и нам опять придется бежать.

Цин-Цин рассмеялась. Звук был легким и звонким.

— Пойдем, Фырка, — сказала она, поворачиваясь к теплому свету мастерской. — Завтра рано вставать. Нужно подобрать правильный оттенок синего для драконьего крыла.

— Только чур я позирую для «Духа-Защитника»! — заявила саламандра. — И требую, чтобы меня изобразили выше ростом!

Дверь закрылась, отсекая ночную прохладу. Впервые за долгие годы Цин-Цин заснула без сновидений, и на её лице играла спокойная, едва заметная улыбка.

***

Работа над витражом для собора Святого Пламени заняла куда больше времени, чем Цин-Цин ожидала. Не потому, что стекло капризничало или Орсо терял терпение, а потому, что она сама не могла остановиться.

Каждый раз, когда очередная панель была готова и остывала на каменном столе, эльфийка склонялась над ней, прищуривала глаза и находила изъян. Тут линия крыла слишком резкая, там переход от алого к золотому напоминает кровоподтёк, а не закатное небо. Она переделывала, разбивала, плавила заново.

Орсо ворчал, что она тратит материал, но втайне гордился. Он стоял за её спиной, скрестив руки на груди, и наблюдал, как тонкие пальцы направляют поток воздуха вокруг горячего стекла, формируя переливы цвета, которых он за сорок лет у печи ни разу не видел.

Фырка, впрочем, гордости не разделяла.

— Ты три раза переплавила левое крыло, — ворчала она из глубины печи, где устроила себе гнездо из углей и старой кольчужной перчатки, которую стащила бог знает откуда. — Три раза! Я не бесконечный источник тепла. Я живое существо. У меня есть чувства. И желудок. И он пуст.

— Ты съела полфунта вяленой говядины час назад, — не оборачиваясь, ответила Цин-Цин.

— Час назад! Час! Ты хоть представляешь, какой у огненной саламандры метаболизм? Мне нужно есть каждые сорок минут, иначе я начинаю тускнеть. А тусклая саламандра, это грустная саламандра. А грустная саламандра, это саламандра, которая случайно поджигает чужие штаны.

Орсо инстинктивно отступил от печи на шаг.

Месяц пролетел незаметно. Сантарра привыкла к «молчаливой эльфийке у Орсо», а Цин-Цин привыкла к Сантарре. Она выучила имена соседей. Булочница Мирта, толстая женщина с вечно мучными руками, оставляла ей лепёшку на прилавке каждое утро. Кузнец Даррел, живший через стену, перестал стучать молотом после заката, когда узнал, что эльфийка ложится рано. Сапожник Ив, кривоногий полуорк с добрыми глазами, починил ей ботинки бесплатно и отказался от денег, буркнув, что «мастеровые своих не обижают».

Цин-Цин впервые в жизни узнала, что такое соседство. Во дворце соседями были стены и портреты предков. Здесь соседями были живые, громкие, пахнущие потом и хлебом существа, которые ссорились через окна, одалживали друг другу соль и сплетничали так усердно, будто от этого зависело вращение солнца.

Она научилась торговаться. Не сразу и не без потерь. Первые попытки были унизительны. Торговцы видели в ней чужачку и задирали цены втрое. Но Фырка, высунувшись из-за ворота и сверкнув угольными глазами, быстро привела рынок в чувство.

— Два медных за эту дохлую рыбину? — прошипела она однажды прямо в лицо рыбнику, коротышке в заляпанном чешуёй переднике. — Она пахнет так, будто умерла ещё до того, как вылупилась. Полтора. И скажи спасибо, что я не подогрела твой прилавок.

Рыбник побелел, уступил и с тех пор при виде Цин-Цин нервно прятал руки за спину.

Странности начались в тот день, когда в мастерскую вошла женщина, которую Цин-Цин заметила раньше, чем та переступила порог.

Эльфийское чутьё, притуплённое годами дворцовой неги, здесь, в Сантарре, обострилось до звериного. Цин-Цин чувствовала запахи, звуки и намерения так, как никогда не чувствовала, сидя на троне. Может быть, потому что на троне ей ничего не угрожало, а здесь каждый день мог стать последним.

Женщину она почуяла за полминуты до её появления. Запах был странным. Горький миндаль, чернила из каракатицы и что-то сладковатое, вроде увядающих лилий. Так пахнут те, кто работает с ядами. Или с алхимией. Или с тем и другим.

Дверь отворилась без стука. На пороге стояла невысокая, коренастая женщина средних лет, или того, что у людей считается средним возрастом. Лицо смуглое, обветренное, с сеткой мелких шрамов на левой скуле, будто когда-то её приложили лицом о кирпичную стену. Волосы собраны в тугой узел на затылке, перетянутый кожаным ремешком. Одежда простая, но добротная. Дорожный камзол из плотного сукна, высокие сапоги, пояс с множеством кармашков и мешочков. Ни оружия на виду, ни украшений.

Но глаза. Глаза были опасные. Светло-карие, почти янтарные, с тем цепким, оценивающим прищуром, какой бывает у менял, лекарей и наёмных убийц.

— Добрый день, — произнесла женщина, окидывая мастерскую быстрым, профессиональным взглядом. — Мне сказали, что здесь делают «Солнечное стекло».

Орсо, стоявший у полки с заготовками, насторожился.

— Делают. А вам какое?

Женщина улыбнулась. Улыбка оказалась ровной, симметричной и совершенно пустой.

— Меня зовут Маэвра Тхал. Я алхимик. Путешествую по Архипелагу, собираю редкие материалы. «Солнечное стекло» используется в некоторых алхимических процессах как линза. Мне нужна пластина, тонкая, не больше ладони, без единого пузырька.

— Без пузырьков в «Солнечном стекле»? — крякнул Орсо, поправляя очки. — Это как без костей в рыбе. Теоретически возможно, практически стоит как парусник.

— Деньги не проблема.

Маэвра положила на прилавок кожаный мешочек. Он звякнул тяжело и убедительно.

Цин-Цин наблюдала из угла, где шлифовала край витражной панели. Она не вмешивалась, но чувствовала, как Фырка под рубашкой напряглась, вытянув шею.

— Мне не нравится её запах, — едва слышно прошипела саламандра. — Пахнет ртутью и враньём.

— Тише, — одними губами ответила эльфийка.

Орсо, однако, был не из тех, кто отказывается от денег, когда они сами падают в руки. Он пересчитал монеты, уважительно кивнул и пообещал выполнить заказ за пять дней.

— Если моя помощница не запорет очередную партию, — добавил он, кивнув на Цин-Цин.

Маэвра повернулась к эльфийке. Их взгляды встретились.

Цин-Цин продолжала шлифовать стекло, не отводя глаз. Она не дрогнула, не улыбнулась, не кивнула. Просто смотрела, как смотрит кошка на незнакомую кошку, пока не решит, стоит ли шипеть.

— Красивая работа, — проговорила Маэвра, указав на витражную панель. — Это для собора?

— Да.

— Вы эльфийка.

— Наблюдательно.

Маэвра снова улыбнулась. На этот раз улыбка дотянулась до глаз, но не потеплела.

— Редко встретишь эльфийку, которая работает руками. Обычно ваш народ предпочитает работать головой. Или магией.

— Обычно, — согласилась Цин-Цин. — Но я необычная эльфийка. Меня уронили в детстве.

Орсо фыркнул. Маэвра вежливо рассмеялась, попрощалась и ушла.

Когда дверь закрылась, мастерская на секунду погрузилась в тишину.

— Она врёт, — объявила Фырка, выбираясь наружу и усаживаясь на край тигля. — Алхимик она или нет, но ей нужно не стекло.

— Почему ты так решила? — спросил Орсо, убирая мешочек с монетами в сундук.

— Потому что она посмотрела на печь, прежде чем на товар. Покупатели смотрят на товар. Воры смотрят на печь, потому что там жарко и там прячут ценное. А ещё она посмотрела на Цин… на Лину так, будто пыталась прочитать её, как свиток. Я знаю этот взгляд. Так на нас смотрели придворные шпи…

— Фырка! — резко оборвала её Цин-Цин.

Саламандра осеклась, сообразив, что чуть не проболталась.

— …шпинат, — выкрутилась она с натяжной грацией падающего кирпича. — Придворные шпинатоводы. У нас на ферме. Они всегда так смотрели. Подозрительно. На шпинат.

Орсо уставился на ящерицу с выражением, которое обычно приберегал для особенно уродливого брака.

— На шпинат, — повторил он.

— На шпинат! — с нахальным вызовом подтвердила Фырка и нырнула обратно в печь, где её возмущённое бормотание слилось с потрескиванием углей.

Цин-Цин промолчала, но вечером, когда Орсо уснул, она тихо вышла на задний двор. Луна стояла низко, придавая крышам Сантарры вид серебряных волн. Где-то играла тягучая, незнакомая мелодия. Должно быть, в портовой таверне.

— Ты думаешь, она знает? — шёпотом спросила Фырка, устроившись на плече.

— Нет. Никто не может знать. Цин-Цин мертва. Утонула в брюхе подводного чудовища. Тело не нашли. Двор в трауре. Дочь заняла трон.

— А если она ищет не королеву, а что-то другое?

Эльфийка задумалась. На Янтарном Архипелаге хватало своих тайн и без беглых монархинь. Она слышала обрывки разговоров на рынке, в очереди за водой, в тени навесов, где старики пили густой, чёрный напиток из обжаренных зёрен, который здесь называли «каффой». Говорили о контрабанде, о пиратских кланах, о том, что Гильдия Песчаной Змеи, терроризировавшая ремесленников, на самом деле являлась лишь мелкой чешуёй на хвосте чего-то куда более крупного.

— Ладно, — вздохнула Цин-Цин, разминая затёкшую шею. — Будем осторожны, но не параноидальны. Она заплатила хорошие деньги. Может, она и правда алхимик.

— Ага, — скептически фыркнула Фырка. — А я, может, и правда шпинатовод.

***

Пластину из «Солнечного стекла» Цин-Цин делала сама. Орсо, несмотря на весь свой опыт, не мог обеспечить нужной точности. Его руки тряслись после десятилетий работы у горячей печи, и тонкая раскатка требовала терпения, которого у старика никогда не было в избытке.

Эльфийка работала три ночи подряд. Она вытягивала расплавленную массу, золотисто-прозрачную, словно жидкий мёд, и раскатывала её на каменной плите, обдувая магическим ветром со всех сторон одновременно. Фырка сидела в печи и поддерживала температуру с точностью до четверти градуса, что для саламандры было всё равно что для музыканта, взять идеальную ноту.

— Чуть жарче, — командовала Цин-Цин, не отрывая глаз от стекла.

— Ещё? Я уже как головешка!

— Четверть вздоха. Не больше.

— «Четверть вздоха», передразнила Фырка. — Я тебе что, термометр с хвостом?

— Именно.

Результат стоил мучений. Пластина получилась идеальной. Тонкая, как лепесток лилии, она ловила свет и преломляла его так, что по стенам мастерской разбегались радужные блики. Цин-Цин подняла её к окну и посмотрела сквозь неё на утреннее солнце.

— Красиво, — прошептала она.

— Красиво и опасно, — буркнул Орсо, заглядывая через её плечо. — «Солнечное стекло» такого качества можно использовать как фокусирующую линзу. Сконцентрировать луч так, чтобы он прожигал металл. Или кожу.

— Или запускал алхимические реакции, которые требуют чистого, направленного света, — добавила Цин-Цин, и в её голосе прозвучала нотка беспокойства.

Она знала об алхимии больше, чем показывала. В дворцовой библиотеке Фарвелла хранились трактаты, которым было по триста лет, и она читала их все. Не из любопытства, а из долга. Королева обязана знать, чем могут вооружиться её враги.

Маэвра Тхал пришла за заказом точно в срок. Она осмотрела пластину, поднесла к глазу, щёлкнула по краю ногтем, прислушалась к звону и удовлетворённо кивнула.

— Превосходно. Лучше, чем я ожидала. У вас талантливая помощница, мастер Орсо.

— Она упрямая, — проворчал старик. — Это не то же самое, но работает не хуже.

Маэвра убрала пластину в футляр, обитый изнутри бархатом, и повернулась к двери. Потом остановилась, будто вспомнив что-то.

— Кстати, — произнесла она, не оборачиваясь. — Я слышала, что на Калларине, соседнем острове, проводят Фестиваль Янтарных Приливов. Раз в семь лет. Говорят, туда съезжаются мастера со всего Архипелага. Стеклодувы, ткачи, резчики, ювелиры. Победитель получает покровительство Торгового Совета Калларина, а это значит, защита от гильдий и заказы на годы вперёд.

Она обернулась и посмотрела на Цин-Цин.

— Вам стоит поехать. С вашими способностями у вас есть шанс.

И ушла.

Тишина повисла в мастерской, как стеклянная нить перед тем, как застынет.

— Откуда она знает про Змей? — первым нарушил молчание Орсо. — Я ей не говорил.

— Она знает больше, чем показывает, — ответила Цин-Цин, глядя на закрывшуюся дверь. — Но совет хороший.

Орсо сел на табурет и снял очки, протирая их дрожащими пальцами.

— Калларин… Я был там двадцать лет назад. Красивый остров. Фестиваль, да, я слышал. Но туда не пускают кого попало. Нужна рекомендация от местного цеха или приглашение мастера с именем.

— А у тебя есть имя?

— Было, — невесело усмехнулся старик. — Когда я был моложе и глаза не подводили. Я выиграл приз на ярмарке в Порту Горн за набор аптекарских сосудов. Меня знали. А потом пришли Змеи, и всё покатилось. Долги, угрозы, побитые витрины. Ученики разбежались. Покупатели стали обходить стороной. Десять лет я варил дешёвые бутылки для рыбаков, чтобы хоть как-то выжить.

Он замолчал, глядя на свои руки, покрытые старыми ожогами.

— А потом пришла ты. Со своей ящерицей и сквозняками.

— Я не ящерица! — донеслось из печи. — Я огненная саламандра вида «каррадонская пламенная»! Мой род восходит к третьей эпохе! У меня есть родословная!

— Родословная! — хмыкнул Орсо. — У моей кошки тоже была родословная, а она всё равно спала в ведре.

— Сравнил! Кошка! Тварь безогневая, бесполезная, шерстяная! Я…

— Фырка, — мягко остановила изливания Цин-Цин. — Мы едем на Калларин.

Саламандра замолкла. Потом высунула голову из поддувала.

— Мы? Как в «мы все»? Даже я?

— Даже ты.

— А там будет что пожрать?

— Там будет фестиваль. Еда, музыка, тысячи существ.

— И мухи? Жирные, южные, размером с ноготь?

— Обещаю.

— Тогда я согласна. Но если опять придётся лететь на чём-нибудь, я требую персональную корзину с крышкой. И подушку. Бархатную.

***

Дорога до Калларина заняла два дня по морю. Паром «Медуза Грёз», широкое, пузатое судно с парусами цвета ржавчины, вышел из порта Сантарры на рассвете. Цин-Цин стояла на носу, глядя, как городские стены отступают, превращаясь в золотистую полоску на горизонте.

Она впервые путешествовала морем как обычный пассажир. Во дворце морские поездки означали королевскую галеру с сотней гребцов, балдахин от солнца и три перемены блюд на обед. Здесь она сидела на палубе между бочками с солёной рыбой и мешками с пряностями, вдыхая запах смолы и водорослей.

Орсо страдал. Он лежал в каюте, размером с чулан, и стонал при каждом покачивании.

— Море, проклятое изобретение богов, — доносилось из-за двери. — Почему нельзя было сделать мир сплошной сушей?

— Тогда бы не было рыбы, — заметила Фырка, которая, к всеобщему удивлению, оказалась прекрасным моряком.

Она сидела на фальшборте, свесив хвост наружу, и с наслаждением ловила солёные брызги.

— А без рыбы нет рыбного рынка. А без рыбного рынка нет мух. Логическая цепочка, старик. Терпи.

Цин-Цин молчала, наблюдая за попутчиками. Публика на пароме была пёстрой, как лоскутное одеяло. Купцы в полосатых халатах играли в кости на нижней палубе. Семья полуросликов, маленьких, кудрявых существ с босыми ногами размером с лопату, расположилась прямо на мешках и закусывала пирогами, которых у них был целый сундук. Пожилая гномка вязала что-то бесконечное, спицами длиной с локоть, периодически тыкая ими мужа, когда тот засыпал и начинал храпеть.

У борта, чуть в стороне от остальных, сидел молодой человек, которого Цин-Цин приметила ещё на пристани. Худой, жилистый, с коротко стриженными тёмными волосами и длинными, музыкальными пальцами, перепачканными чем-то синим. Рядом с ним стоял плоский деревянный ящик, который он не выпускал из виду.

Он рисовал. Маленьким угольным карандашом, на листе грубой бумаги, он делал быстрые, точные наброски. То море, то чайку, то профиль спящего купца с открытым ртом. Каждые несколько минут он поднимал голову, прищуривался, будто примеривался к чему-то невидимому, и снова склонялся над листом.

— Художник, — шепнула Фырка, заметив направление взгляда хозяйки. — Голодный, судя по тому, как он смотрит на пироги полуросликов. И гордый, потому что не просит.

— С чего ты взяла?

— Он сглатывает каждый раз, когда они разламывают новый. Но делает вид, что рисует волны. Голод и гордость, Цинька. Я тебе как бывшая обитательница королевского дворца говорю, там этого добра хватало.

— Фырка, — предостерегающе прошипела Цин-Цин.

— Ладно, ладно, как бывшая обитательница фермы по выращиванию шпината.

Эльфийка подавила улыбку и подошла к художнику.

— У вас хорошая рука, — произнесла она, кивнув на рисунок.

Молодой человек вздрогнул, прикрыв набросок ладонью, будто она застала его за чем-то постыдным. Потом поднял взгляд. Глаза у него оказались необычные. Один зелёный, другой серый, и оба смотрели с настороженностью бродячего кота, которого слишком часто пинали.

— Спасибо, — коротко ответил он.

— Вы тоже на фестиваль?

— Может быть.

Разговорчивый, как устрица. Цин-Цин узнала этот тип. Она встречала таких при дворе, молодые таланты, которых жизнь уже достаточно поколотила, чтобы научить молчать, но ещё недостаточно, чтобы заставить сдаться.

— Меня зовут Лина, — протянула она руку. — Я работаю со стеклом.

Он посмотрел на её ладонь, на мозоли и мелкие ожоги, и его лицо чуть смягчилось.

— Тавор, — ответил он, пожав руку коротким, осторожным движением. — Я работаю с красками. Когда удаётся.

— А когда не удаётся?

— Мою полы в тавернах.

Он сказал это без жалости к себе, просто констатируя факт, как сообщают время суток или температуру воздуха. Цин-Цин уважала такую честность.

Она села рядом, достала из сумки лепёшку, разломила пополам и протянула ему половину.

— Ешьте.

Тавор посмотрел на хлеб, потом на неё. Гордость боролась с желудком. Желудок победил.

— Благодарю, — тихо пробормотал он и откусил, стараясь жевать медленно.

Фырка с фальшборта одобрительно кивнула и вернулась к охоте на морских мошек.

***

Калларин встретил их запахом цветущего жасмина и грохотом барабанов. Остров был меньше Сантарры, но яростнее, если можно так сказать о земле. Всё здесь выглядело ярче, громче, плотнее. Скалы из красного базальта вздымались прямо из прибоя, увитые лианами с фиолетовыми цветами. Город Калларин, расположившийся в широкой долине между двумя потухшими вулканами, напоминал гигантскую мозаику. Дома были выкрашены в десятки оттенков. Терракотовый, лазурный, лимонный, мятный, и каждый хозяин, казалось, соревновался с соседом в буйстве палитры.

Фестиваль Янтарных Приливов уже начался. Набережную заполнили шатры и павильоны, обтянутые яркой тканью. Пахло жареным мясом, корицей, мускатом и морской солью. Музыканты играли на каждом углу, не всегда согласуясь друг с другом, и получавшаяся какофония, как ни странно, складывалась в нечто хаотично-прекрасное.

Орсо, ступив на твёрдую землю, обрёл дар речи и цвет лица одновременно.

— О, бла-го-дать, — провозгласил он, целуя мостовую. — Если бы мне пришлось провести на этом корыте ещё один час, я бы выпрыгнул за борт и пошёл пешком по дну.

— По дну? — уточнила Фырка, выглядывая из переноски, которую Цин-Цин сшила из старого кожаного мешка, прорезав в нём окошко. — Старик, ты бы утонул, не дойдя до первой ракушки.

— Зато с достоинством.

Регистрация участников проходила в Ратуше, здании с куполом из жёлтого стекла, которое ловило солнце и разбрасывало по площади тёплые блики. Очередь растянулась вокруг фонтана, в чаше которого вместо воды плескалось нечто маслянистое и золотистое, пахнущее ладаном.

Орсо нервно потирал руки.

— Лина, тут мастера со всего Архипелага. Я видел знак Гильдии Стеклодувов Порта Горн. И клеймо Каменотёсов Тирры. Это серьёзные люди.

— Мы тоже серьёзные, — спокойно ответила Цин-Цин.

— Мы, старик с трясущимися руками, беглая… эм… фермерша, — покосился на неё Орсо, — и ящерица с дурным характером.

— Я не ящерица! — привычно возмутилась Фырка.

Когда подошла их очередь, клерк за стойкой, тощий эльф с вытянутым, как у борзой, лицом, поднял на них усталый взгляд.

— Имя мастера, специализация, место работы.

— Орсо из Сантарры, — ответил старик, выпрямляясь. — Стеклодувное дело. «Солнечное стекло», витражи, посуда.

Клерк записал, не меняя выражения лица.

— Рекомендации?

Орсо замялся. Цин-Цин шагнула вперёд.

— Мастер Орсо выполняет заказ для Собора Святого Пламени в Сантарре по личному поручению Губернатора. Вот печать.

Она положила на стойку грамоту, которую выпросила у губернаторского посыльного перед отъездом. Цин-Цин не зря провела шестьсот лет при дворе, она знала, что бумажка с печатью открывает двери быстрее, чем меч.

Клерк посмотрел на печать, чуть приподнял бровь и поставил отметку в реестре.

— Принято. Вам выделен стенд номер сорок семь в павильоне «Огневых ремёсел». Конкурсное задание будет объявлено завтра на рассвете. Удачи.

Стенд номер сорок семь оказался зажат между гончаром с острова Тирра, молчаливым великаном с предплечьями, как бочки, который лепил из глины фигуры размером с ребёнка, и ювелиршей из Порта Горн, эльфийкой с ледяным взглядом и пальцами, унизанными собственными изделиями.

Ювелирша окинула Цин-Цин взглядом, каким оценивают конкурентов или насекомых.

— Какое милое… хм… место, — процедила она, глядя на их скромное оборудование. — Вы привезли только одну печь? Переносную?

— Нам хватит, — ответила Цин-Цин.

— Ах, ну конечно, — улыбнулась ювелирша. — Минимализм. Как мило.

Фырка высунулась из переноски и показала ювелирше раздвоенный язык.

Вечером, когда они устроились в дешёвой гостинице «Соляная бочка», названной так потому, что комнаты действительно по размеру и форме напоминали бочки, Цин-Цин достала свои записи.

Она вела дневник. Не из сентиментальности, а из привычки. Шестьсот лет протоколов и декретов приучили её фиксировать всё. Только теперь вместо государственных дел она записывала рецептуры стекла, температуры плавления, пропорции красителей и свои ошибки.

Орсо уже храпел на соседней койке, положив очки на живот.

Фырка сидела на подоконнике, грея бок о нагретый за день камень, и меланхолично жевала мотылька, залетевшего на свет.

— Цинька, — позвала она тихо.

— Мм?

— Ты счастлива?

Вопрос был настолько неожиданным, что эльфийка оторвалась от записей. Фырка редко спрашивала о чувствах. Обычно она констатировала их, как погоду, и давала непрошеные советы.

— Я… не знаю, — честно ответила Цин-Цин. — Я устала. У меня болит спина. Завтра мне придётся соревноваться с мастерами, у которых втрое больше опыта и вчетверо больше оборудования. И у меня вот тут, под рёбрами, живёт страх, который не даёт дышать полной грудью. Страх, что меня узнают. Что всё рухнет.

Она помолчала.

— Но когда я работаю. Когда стекло поддаётся и начинает петь. Когда я вижу, как свет проходит через то, что я создала своими руками. Тогда да. Я думаю, это оно и есть.

— Хм, — протянула Фырка. — Неплохо. Для тебя. Я, например, счастлива, когда ем. Всё остальное, это детали.

— Спасибо за глубину, Фырка.

— Пожалуйста. Кстати, этот мотылёк был горький. Как твоя философия.

***

Конкурсное задание объявили с помоста, украшенного гирляндами из янтарных бусин. Главный судья, массивная женщина-орк в парадных доспехах из полированной бронзы, с голосом, от которого стаканы на столах подпрыгивали, встала перед собравшимися мастерами и развернула свиток.

— Тема конкурса этого года, — прогрохотала она, — «Память о том, чего никогда не было». Каждый мастер должен создать предмет, воплощающий воспоминание, которое не принадлежит ему. Чужую радость. Чужое горе. Чужую мечту. Техника и материал, на усмотрение мастера. Срок, три дня. Начинайте.

По толпе прокатился ропот. Тема была абстрактной, философской, и многие ремесленники, привыкшие к конкретным заданиям вроде «вазы высотой в локоть» или «ожерелья из семнадцати камней», растерялись.

Орсо побледнел.

— «Память о том, чего никогда не было»? Что это значит? Как я сделаю стакан о чужой мечте? Это же… это же чепуха! Философская чепуха!

Цин-Цин молчала. Тема попала в неё, как стрела. Она стояла посреди шумной площади, окружённая сотнями чужих голосов, и вдруг почувствовала себя пронзительно, болезненно одинокой.

Память о том, чего никогда не было.

Она знала, что это такое. Она прожила с этим шестьсот лет. Она помнила, как могла бы жить, если бы не была королевой. Помнила, как могла бы путешествовать с Эриком, мужем, который умер четыреста лет назад, по дальним землям. Помнила, как могла бы вырастить дочь сама, а не через нянек и наставников. Помнила, как могла бы просто сидеть у окна и смотреть на закат, не думая о том, что за окном, тысяча решений, которые ждут утра. Воспоминания, которых не было. Целая жизнь, которую она не прожила.

— Я знаю, что делать, — тихо сказала она.

Следующие три дня Цин-Цин не спала. Точнее, она спала урывками, по часу, прямо у печи, свернувшись калачиком на мешке с песком. Фырка накрывала её хвостом, самой тёплой частью своего тела, и плевалась на каждого, кто приближался.

Орсо помогал с заготовками, плавил шихту, подавал инструменты. Но основную работу выполняла эльфийка.

Она создавала шар. Не простую стеклянную сферу, а нечто, чего никто из мастеров на фестивале прежде не видел.

Шар был размером с два кулака, из «Солнечного стекла», прозрачного, как воздух горной вершины. Внутри него, запаянные в толщу, находились слои цветного стекла, тончайшие, как паутина, переплетённые в узор, который менялся в зависимости от угла зрения.

Если смотреть сверху, виднелось дерево. Не конкретная порода, а ощущение дерева, ветви, тянущиеся к свету, корни, уходящие в темноту. Если повернуть шар набок, дерево растворялось, и вместо него проступали две фигуры, стоящие рядом. Не лица, не тела, а силуэты, наполненные тёплым, медовым светом. А если посмотреть снизу, через основание, казалось, что внутри шара горит огонёк, маленький, живой, пульсирующий.

Это был не фокус и не иллюзия. Это была чистая работа. Каждый слой стекла, каждая цветная нить, каждый воздушный пузырёк, на этот раз намеренный, были рассчитаны и размещены так, чтобы свет, проходя через них, рождал образ.

Магия Цин-Цин участвовала. Она направляла потоки воздуха, контролируя положение каждой нити, пока стекло застывало. Фырка поддерживала температуру с убийственной точностью. Но это была не магия в грубом смысле. Она лишь обеспечивала невозможную точность, а красоту создавали руки.

На второй день к их стенду подошёл Тавор. Художник стоял и молча смотрел, как Цин-Цин работает, минут десять, не шевелясь.

— Вы плачете? — наконец спросил он.

Цин-Цин коснулась щеки. Действительно, мокрая.

— Это от жара, — солгала она.

— Нет, — покачал головой Тавор. — Это от того, что вы делаете. Вы вкладываете в этот шар что-то настоящее. Что-то, что болит.

Она не ответила. Но когда он ушёл, работать стало легче. Будто кто-то признал, что боль имеет право быть.

На третий день, за час до конца срока, шар был готов. Цин-Цин положила его на подставку из чёрного дерева, которую Орсо выточил из обломка старого руля, подобранного на берегу.

Мастер смотрел на изделие, и его глаза за толстыми линзами подозрительно блестели.

— Что это? — спросил он хрипло.

— Память, — ответила Цин-Цин. — О жизни, которую я не прожила. О доме, в котором мы с мужем состарились бы вместе. О детях, которые росли бы у меня на руках, а не в руках чужих людей. О закатах, которые я смотрела бы не через окно тронного зала, а с крыльца маленького дома у моря.

Она осеклась, поняв, что сказала слишком много.

Орсо долго молчал.

— Кто ты, Лина? — тихо спросил он, и в его голосе не было требования, только усталая нежность старого человека, который видел слишком многое, чтобы судить.

— Та, кем хочу быть, — ответила она. — Разве этого не достаточно?

Старик вздохнул, снял очки, протёр их подолом фартука и водрузил обратно на нос.

— Достаточно, — пробурчал он. — Более чем.

***

Судейство проходило в большом зале Ратуши. Работы выставили на длинных столах, застеленных чёрным бархатом. Судьи, семеро мастеров из разных цехов и орк-председательница, ходили от стенда к стенду, рассматривая, трогая, иногда кивая, иногда качая головой.

Конкуренция оказалась свирепой. Гончар с Тирры представил урну, из которой, если наклониться, доносился еле слышный шёпот, записанный в саму структуру глины при обжиге. Ювелирша из Порта Горн сделала брошь в виде бабочки, крылья которой были составлены из осколков зеркала, и каждый осколок отражал не лицо смотрящего, а чужое, незнакомое. Кузнец с острова Фесса выковал розу из чёрной стали, лепестки которой можно было развернуть, и внутри обнаруживался крошечный колокольчик, звонивший нотой, которая, по словам мастера, соответствовала последнему вздоху его покойной матери.

Зал был полон зрителей. Город пришёл смотреть, и не только город. Цин-Цин заметила в толпе Маэвру Тхал. Алхимик стояла у стены, скрестив руки на груди, и наблюдала с тем же непроницаемым выражением. Их глаза встретились на секунду. Маэвра едва заметно кивнула.

Когда судьи подошли к их стенду, Цин-Цин отступила в тень, предоставив Орсо говорить. Старик нервничал, запинался, путал слова, но когда он поднял шар и поймал луч солнца из окна, зал ахнул.

Свет прошёл сквозь стекло и рассыпался по стене призрачным деревом, фигурами, огоньком. Образы двигались, потому что Цин-Цин, стоя в тени, едва заметно шевелила пальцами, вращая воздушные потоки вокруг шара, заставляя его медленно поворачиваться.

Тишина длилась пять ударов сердца. Потом кто-то захлопал. Потом ещё. Потом весь зал.

Орсо стоял, держа шар, как держат новорождённого. Руки у него тряслись, но глаза были яснее, чем Цин-Цин когда-либо видела.

Жюри совещалось долго. Два часа. Цин-Цин провела их на набережной, сидя на тёплых камнях, свесив ноги над водой. Фырка дремала, свернувшись в кармане. Тавор нашёл её там.

— Вы не волнуетесь? — спросил он, присаживаясь рядом.

— Я волнуюсь за Орсо. Для него это важно. А для меня… Я уже получила то, зачем пришла.

— И что же?

— Доказательство. Что я могу создать что-то красивое. Не из-за крови, не из-за титула. Просто потому, что научилась.

Тавор помолчал, обдумывая её слова.

— А знаете, — произнёс он задумчиво, — я тут порисовал кое-что. Вы не против?

Он протянул ей лист. На нём, угольным карандашом, были нарисованы руки. Женские руки, с мозолями, с ожогами, с въевшейся сажей под ногтями. Руки, держащие стеклянный шар, внутри которого сиял свет.

Под рисунком было написано: «Мастер».

Цин-Цин долго смотрела на лист. Потом аккуратно свернула его и спрятала во внутренний карман.

— Спасибо, Тавор.

— Не за что, Лина, — ответил он. — Или как вас там зовут на самом деле.

Она посмотрела на него, и он поднял ладони.

— Я ничего не спрашиваю. Мне всё равно. Я рисую то, что вижу, а вижу я мастера. Этого хватает.

В этот момент с площади донёсся рёв толпы. Фырка проснулась и подскочила.

— Что? Пожар? Вторжение? Бесплатная еда?

— Объявляют победителей, — ответила Цин-Цин, поднимаясь.

Они не выиграли. Первое место досталось кузнецу с Фессы, и это было справедливо. Его роза была шедевром, который объединял мастерство, горе и любовь в единый, безупречный жест.

Но Орсо получил второе место и специальный приз за «Новаторское использование материала». Это означало знак Торгового Совета Калларина, бронзовую печать в виде двух переплетённых волн, которая давала право торговать на всём Архипелаге без уплаты гильдейских сборов.

Когда старику вручали грамоту, он плакал. Не стесняясь, открыто, как ребёнок. Слёзы бежали по морщинам и капали на парадный кафтан, который Цин-Цин перешивала второй раз.

— Лина, — прошептал он, вернувшись к ней с грамотой и печатью в руках. — Это ты. Это всё ты.

— Это мы, — поправила она. — И Фырка. Без неё стекло не дотянуло бы до нужной температуры.

— Фырка требует официального упоминания в грамоте, — заявила саламандра. — «Фырка, огненная саламандра, каррадонская пламенная, незаменимый источник жара и мудрости». Так и запишите.

— Мудрости? — переспросил Орсо.

— А что? Кто вам сказал не выкидывать те бракованные бусины, которые потом пошли на отделку подставки? Я! Кто подсказал добавить щепотку серы в красный краситель? Я! Кто ночью караулил печь, пока вы оба храпели, как два борова? Я!

— Она не совсем неправа, — признала Цин-Цин.

***

Вечером, после церемонии, город гулял. Калларин превратился в реку из музыки, смеха и мерцающих фонариков, развешанных между домами на верёвках. Пахло жареной рыбой, пряным вином и нагретым камнем.

Цин-Цин сидела на ступенях Ратуши, держа в руках глиняную кружку с чем-то горячим и терпким, что местные называли «огненным пуншем». Фырка сидела рядом, макая хвост в лужицу пролитого пунша и слизывая капли.

— Не напейся, — предупредила эльфийка.

— Я, — икнула саламандра, — я не могу напиться. У меня огненный метаболизм. Алкоголь сгорает быстрее, чем доходит до мозга.

— Тогда почему ты покачиваешься?

— Ветер. Сильный ветер. С юга.

Ветра не было.

Цин-Цин улыбнулась и подставила лицо ночному небу. Звёзды здесь были другими. Не холодными серебряными точками, как над Фарвеллом, а крупными, тёплыми, почти золотыми, словно кто-то рассыпал по небу янтарную крошку.

К ней подсела Маэвра Тхал. Как всегда, бесшумно, словно тень.

— Поздравляю, — произнесла алхимик. — Красивая вещь. Настоящая.

— Спасибо.

Некоторое время они молчали, слушая музыку.

— Вы не алхимик, Маэвра, — вдруг произнесла Цин-Цин, не поворачивая головы. — Вернее, не только алхимик. Вы наблюдатель. Вы пришли в мастерскую не за стеклом. Вы пришли за мной. Или, по крайней мере, за информацией обо мне.

Маэвра выдержала паузу. Потом медленно кивнула.

— Вы умнее, чем притворяетесь, Лина. Или как вас зовут по-настоящему?

— Лина. Это единственное имя, которое имеет значение.

— Хорошо. Лина.

Маэвра достала из кармана маленький свиток, перетянутый синей лентой.

— Я работаю на Торговый Совет Калларина. Мы следим за новыми талантами. И за старыми угрозами. Гильдия Песчаной Змеи, та, что терроризирует мастеров в Сантарре, часть большой сети. Она контролирует контрабанду редких материалов по всему Архипелагу. «Солнечное стекло» в том числе.

Цин-Цин повернулась к ней.

— И какое отношение это имеет ко мне?

— Прямое. Вы подрали им шкуру. Дважды. Они это запомнили. Мои источники сообщают, что глава Змей в Сантарре, некто Бреган Косс, поклялся, что мастерская Орсо не переживёт следующей луны. Он нанял людей. Не тех дубинщиков, что приходили раньше. Настоящих.

Фырка, которая, оказывается, не дремала, а внимательно слушала, вжала голову в плечи.

— Какое определение «настоящих»? — уточнила саламандра.

— Молчаливые. Быстрые. Те, что не бьют дубинкой по двери, а входят через окно и уходят так, что тело находят только утром.

Тишина повисла тяжело, как мокрый парус.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила Цин-Цин.

— Потому что Торговый Совет хочет избавиться от Змей. Они мешают торговле, душат мастеров, отпугивают купцов. Но Совет, это торговцы, а не воины. Нам нужны люди на местах. Люди, которым доверяют ремесленники.

— Вы хотите, чтобы я стала вашим агентом?

— Я хочу предложить вам защиту. И цель. Вы явно из тех, кому нужно за что-то бороться, иначе вы начинаете скучать.

Цин-Цин допила пунш и поставила кружку на ступеньку. В ней боролись два чувства. Первое, привычное, ледяное, , где правительница видит ловушку в каждом предложении. Второе, новое, горячее, какой-то зуд в ладонях, желание действовать, строить, защищать, но не с трона, а на земле, рядом с теми, кого защищаешь.

— Мне нужно подумать, — ответила она.

— Конечно, — положила свиток рядом с кружкой Маэвра. — Здесь адрес и способ связи. Если решите, напишите. Если нет, забудьте. И Лина…

— Да?

— Кем бы вы ни были раньше, сейчас вы на своём месте. Это видно.

Алхимик встала и растворилась в толпе с ловкостью, выдававшей долгие годы практики.

Фырка проводила её взглядом.

— Ну вот, — вздохнула она. — Опять политика. Я думала, мы от неё сбежали.

— Мы сбежали от короны, — задумчиво ответила Цин-Цин, вертя свиток в руках. — Но не от самих себя.

— Это что, цитата?

— Это правда.

— Одно другому не мешает. Цинька, если ты ввяжешься в войну с бандитской гильдией, нам понадобится больше, чем мои плевки и твои сквозняки.

— Я знаю, — кивнула эльфийка.

Она посмотрела в ту сторону, где за тёмным морем лежала Сантарра. Мастерская Орсо. Соседи. Булочница Мирта. Кузнец Даррел. Сапожник Ив. Люди, которые стали для неё ближе, чем любой придворный за шесть веков.

— Фырка.

— М?

— Помнишь, я сказала, что мы останемся, пока не закончим витраж?

— Помню.

— Я думаю, мы останемся дольше.

Саламандра тяжело, по-стариковски вздохнула, щёлкнула языком, поймав ночного мотылька, и прожевала его с выражением глубокой, философской обречённости.

— Я так и знала, — проворчала она. — Вот всегда так. Сначала «просто передохнём», потом «просто витраж», теперь «просто повоюем с бандитами». В следующий раз ты скажешь «просто свергнем местного тирана». Я тебя знаю.

— Фырка.

— Что?

— Спасибо, что ты со мной.

Саламандра замерла с мотыльковым крылышком на губе. Её угольные глаза мигнули, и на долю секунды в них мелькнуло что-то, чего Цин-Цин никогда раньше не видела, мягкость.

— Ну, а куда я денусь, — буркнула Фырка, отворачиваясь. — Без меня ты даже печь не растопишь. Чисто технически я незаменима. Это не сентиментальность. Это факт.

Цин-Цин улыбнулась, подняла саламандру и посадила на плечо.

— Факт, — согласилась она.

Они сидели на ступенях Ратуши, две маленькие фигуры на фоне праздничного города, и смотрели, как янтарные фонарики поднимаются в небо, словно стая светляков, улетающих к звёздам.

Где-то далеко, за горизонтом, над тёмным океаном, чёрная тень скользила среди облаков, невидимая и свободная. Но это была другая история. А здесь, на тёплых камнях Калларина, начиналась новая.

***

Возвращение в Сантарру вышло менее торжественным, чем отъезд. Паром «Медуза Грёз» привалился к причалу косо, словно пьяница к дверному косяку, и выплюнул пассажиров на мокрые доски в предрассветных сумерках.

Орсо нёс грамоту с печатью Торгового Совета за пазухой, прижимая к сердцу, как священную реликвию. Он не выпускал её из рук даже во сне, и к концу плавания пергамент изрядно пропитался стариковским потом.

— Ты помнёшь её, — заметила Цин-Цин, когда они сошли по трапу.

— Пусть мнётся. Зато при мне, — ответил мастер, озираясь по сторонам с видом кота, вернувшегося на территорию, где в его отсутствие могли нагадить чужаки.

Мастерская встретила их нетронутой. Дверь, починенная после последнего визита Змей, стояла на месте. Окна целы. Печь холодна, но невредима. Цин-Цин провела пальцем по верстаку, собрав серую полоску пыли.

— Пять дней без нас, — пробормотала она. — И никто не вломился.

— Это потому что они ждут, — мрачно сказала Фырка, обнюхивая углы. — Крысы тоже не лезут в ловушку, пока сыр не положишь. Мы вернулись. Мы и есть сыр.

Слова оказались пророческими.

На второй день после возвращения, когда Орсо ушёл на рынок за углём, а Цин-Цин разжигала печь, в дверь постучали. Не ударили, не пнули, а именно постучали, вежливо, тремя костяшками.

Эльфийка насторожилась. Вежливый стук в квартале ремесленников был более тревожным знаком, чем ругань и грохот. Ругань означала дурака, а вежливость означала того, кто умнее дурака и потому опаснее.

Она открыла.

На пороге стоял человек, которого она раньше не видела. Среднего роста, худощавый, одетый в тёмно-серый камзол без единого украшения. Лицо было из тех, что забываешь через минуту после встречи, правильное, невыразительное, будто его лепили, стараясь не придать ни одной запоминающейся черты. Только глаза выдавали блеск. Они были бесцветными, как вода в луже, и абсолютно неподвижными.

— Добрый день, — произнёс он голосом, лишённым всякого выражения. — Меня зовут Бреган Косс. Я бы хотел поговорить с хозяином мастерской.

У Цин-Цин похолодело внутри. Это имя она уже слышала. Маэвра называла его, сидя на ступенях Ратуши в Калларине. Глава Гильдии Песчаной Змеи в Сантарре. Тот, кто поклялся, что мастерская Орсо не переживёт следующей луны.

Он пришёл сам. Лично.

— Хозяин вышел, — спокойно ответила она, загородив дверной проём плечом. — Могу ли я чем-то помочь?

— Вы и есть та самая помощница?

Бреган Косс позволил себе тень улыбки, которая не затронула ни глаз, ни скул, ни единой мышцы выше подбородка.

— Та, что ломает носы моим людям и обваривает их кипятком. Мне рассказали. Забавная история.

— Рада, что развлекла.

— О нет. Я не развлечён. Я раздосадован. Мои люди выглядели глупо, а я не люблю, когда то, что принадлежит мне, выглядит глупо. Это портит репутацию.

Он заглянул ей через плечо, осматривая мастерскую цепким, хозяйским взглядом, каким оценивают имущество перед описью.

— Милое место. Старая печь, побитый верстак. И где-то здесь, говорят, живёт огненная тварь, которая плюётся магмой. Я правильно осведомлён?

— Она не тварь, — ответила Цин-Цин. — Она фамильяр. И у неё скверный характер. Не советую проверять.

— Не буду. Я пришёл не драться. Я пришёл предложить. Мастер Орсо должен Гильдии. Не деньги. Деньги меня не интересуют. Он должен лояльность. Все ремесленники этого квартала платят за защиту. Все, кроме него. Это нарушает порядок. Порядок, это то, что позволяет этому городу функционировать. Без порядка начинается хаос. А в хаосе горят мастерские.

Он произнёс последнюю фразу тем же ровным, бесцветным тоном, каким сообщают прогноз погоды. Именно от этого у Цин-Цин побежали мурашки.

— Что вы хотите? — прямо спросила она.

— Половину. Половину выручки, половину заказов, половину того, что старик зарабатывает. Взамен вас не тронут. Ни вас, ни старика, ни вашу ящерицу.

— Я не ящерица! — приглушённо донеслось из печи.

Но Фырка, к её чести, не высунулась. Она чувствовала опасность, как чувствуют перемену ветра.

— Это грабёж, — тихо произнесла Цин-Цин.

— Это бизнес, — поправил Бреган Косс. — У вас неделя на размышление. Потом я приду снова. И разговор будет другим.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, вниз по улице, растворяясь в утреннем свете, как тень, у которой отобрали стену.

Цин-Цин закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось быстро, зло, настойчиво.

— Фырка.

— Я слышала, — выбралась наружу саламандра.

Её обычная ехидность пропала, уступив место чему-то жёсткому, собранному.

— Этот, в сером. Он не из тех, кого можно напугать кипятком и трюками с ветром. Он из тех, кто присылает кого-то ночью, и утром находят пустой дом.

— Я знаю.

— И что ты собираешься делать?

Цин-Цин посмотрела на свои руки. Мозолистые, обожжённые, с въевшейся сажей. Руки мастера. Но под этими мозолями текла кровь, в которой горели шесть веков власти, войн и решений, от которых зависели жизни тысяч.

— То, что умею лучше всего, — ответила она. — Планировать.

***

Первым делом она написала Маэвре Тхал. Не по адресу, указанному в свитке, а через старого Ива, сапожника-полуорка, который, как выяснилось, давно работал на Торговый Совет курьером. Это открытие застало Цин-Цин немного врасплох.

— Ив? — переспросила она, когда полуорк, смущённо переминаясь на кривых ногах, признался, что Маэвра предупредила его о возможном обращении. — Ты?

— А что? — обиделся Ив, скрестив мускулистые руки на груди. — Думаешь, сапожник не может быть шпионом? Я знаю каждый ботинок в этом городе. Знаю, кто куда ходит, по стоптанности подошвы. Знаю, кто бегает от долгов, по тому, как снашивается каблук. Ботинки не врут, Лина. В отличие от их хозяев.

Маэвра ответила через два дня. Её записка, доставленная в подошве туфли, была краткой.

«Косс контролирует порт и нижний рынок. Людей у него около тридцати, из них семеро опасных. Штаб-квартира в подвале «Солёной розы», таверны на Канатной улице. Слабое место, это поставки «чёрного порошка» с материка. Без него он не может запугивать. Порошок прибывает на шхуне «Крысиный хвост» каждое новолуние. Следующее через пять дней. Действуй. Совет прикроет, но войска не даст.

«Ну отлично. Просто прекрасно».

— Пять дней, — произнесла Цин-Цин, сжигая записку в пламени. — Нам нужно пять дней.

Орсо, узнав о визите Косса, впал в такое отчаяние, что Цин-Цин пришлось его успокаивать.

— Лина, это конец! Надо бежать! Собрать инструменты, взять печь и на первый паром!

— Орсо. Слушай меня. Мы не побежим.

— Но он сожжёт…

— Не сожжёт. Потому что мы сожжём первыми. Фигурально. Почти фигурально.

Старик посмотрел на неё с тем выражением, с каким смотрят на сумасшедших, перед тем как решить, восхищаться ими или вызывать лекаря.

— Ты ведь не та, за кого себя выдаёшь, правда, Лина?

— Я та, кем стала, Орсо. Этого достаточно. А теперь сядь и слушай. Мне нужна твоя помощь. И помощь каждого мастерового на этой улице.

***

Следующие четыре дня Цин-Цин провела в лихорадочной подготовке, которая со стороны выглядела, как обычная работа мастерской. Она варила стекло. Много стекла. Но не бокалы и не вазы.

Она делала шары. Десятки стеклянных шаров, размером с кулак, тонкостенных, заполненных изнутри особым составом, который Фырка нагревала до нестабильного состояния. Смесь мелкого песка, порошковой серы и пыли из чешуйки дракона, которую Цин-Цин берегла на крайний случай. При ударе о твёрдую поверхность шар лопался, и содержимое вспыхивало ослепительной белой вспышкой, безвредной, но ошеломляющей. На несколько секунд человек, попавший под эту вспышку, не видел ничего, кроме белого пятна перед глазами.

— Что это? — спросил Орсо, разглядывая шар на свет.

— Слепящие сферы, — ответила Цин-Цин. — Оружие, которое не убивает, но отнимает зрение. Временно. Так, на всякий случай. Хотя я думаю, что до этого не дойдёт, если всё пойдёт по плану.

— Ты этому где научилась?

— В большом доме, где я работала управляющей, — с невозмутимым лицом ответила эльфийка. — Там часто возникали… трудовые конфликты.

Фырка фыркнула так громко, что из печи вылетел сноп искр.

Параллельно Цин-Цин обходила квартал. Она разговаривала с каждым мастером, с каждым лавочником, с каждой прачкой и водоносом. Не как королева обращается к подданным, с приказами и обещаниями, а как соседка, которая просит помощи.

— Мирта, — говорила она булочнице, сидя на перевёрнутом ведре у задней двери пекарни. — Ты платишь Змеям?

— Каждый месяц, — мрачно отвечала та, месившая тесто с яростью, которую следовало бы направить в иное русло. — Двадцать медных. Мне! Вдове с тремя детьми! Это треть моего заработка!

— А если я скажу, что можно перестать платить?

— Скажу, что ты свихнулась, девочка. Они же нас…

— Мирта. Послушай. Ты сильная женщина. Ты каждый день встаёшь до рассвета и печёшь хлеб для сотни ртов. Ты не трусиха. Ты просто одна. Но если ты будешь не одна?

Булочница перестала месить и подняла на неё глаза, покрасневшие от муки и недосыпа.

— Что ты задумала?

Подобные разговоры Цин-Цин вела с кузнецом Даррелом, с ткачихой Рут, с рыбником Гулом, который когда-то обсчитал её, а теперь кланялся при встрече, потому что Фырка однажды подпалила ему прилавок «совершенно случайно». Она говорила с портнихой Вессой, с аптекарем Нолем, со стариком Хеммом, который чинил крыши и знал каждый чердак, каждый лаз и каждую щель в квартале.

Она не командовала. Она спрашивала. Слушала. Предлагала. И каждый раз находила в человеке ту точку, где страх уступал место злости, а злость, надежде.

— Ты прирождённый полководец, — зевнула Фырка, наблюдая, как хозяйка рисует план квартала углём на стене каморки. — Или заговорщик. Не знаю, что хуже.

— Ни то ни другое, — ответила Цин-Цин, нанося на карту крестики, обозначавшие посты Змей. — Я просто знаю, как работают люди. Чего они боятся. Чего хотят. И что случается, когда тем, кто боится, дают шанс перестать бояться.

— И всё это ты узнала, выращивая шпинат?

— Именно, — ответила Цин-Цин с невозмутимым лицом. — Шпинат очень многому учит.

***

Ночь новолуния пришла без ветра, без облаков, без луны. Город лежал в темноте, как зверь, затаивший дыхание. Портовые фонари отбрасывали тусклые, жёлтые пятна на воду, в которой покачивались лодки.

Цин-Цин стояла на крыше мастерской, глядя на бухту. Рядом, на коньке крыши, сидела Фырка, разогревшаяся до тёмно-вишнёвого свечения. Ночной холод её раздражал, и она грелась изнутри, периодически выпуская через ноздри тонкие струйки пара, которые поднимались в чёрное небо, как призрачные змейки.

— Вон она, — прошептала Цин-Цин.

В бухту бесшумно скользила шхуна. Узкая, низкобортная, с чёрными парусами, которые сливались с ночью. «Крысиный хвост». Корабль вошёл в порт без огней, без флага, без единого звука, кроме тихого плеска воды о борт. Швартовка заняла минуту. С берега к пристани уже шли люди. Пять силуэтов, темнее темноты, двигавшихся быстро и слаженно, как стая.

— Сколько на борту? — спросила Цин-Цин.

— Четверо, — ответила Фырка, у которой ночное зрение было во много раз острее эльфийского. — Капитан на корме, двое у мачты, один в трюме. Груз выносят. Четыре бочонка, маленьких, тяжёлых. Порошок.

— Хорошо. Начинаем.

Эльфийка спустилась с крыши по верёвке, которую заранее привязала к трубе. Она была одета не в серое льняное платье мастеровой, а в тёмную, облегающую одежду, собранную по частям, штаны у Даррела-кузнеца, куртку у Ива, мягкие сапоги у Вессы-портнихи, которая подогнала их за ночь, ворча, что «шить на бродяжек, это благотворительность, а не бизнес».

Волосы убраны под шарф. Ни единого блеска, ни единого звука. Шестьсот лет назад, в молодости, Цин-Цин проходила обучение у Ночной стражи Фарвелла, элитного подразделения, которое охраняло королевскую семью. Она тогда была принцессой и учила это ради забавы. Кто бы мог подумать, что забавы юности окажутся полезнее любого государственного декрета.

Она скользнула в темноту переулков. Маршрут был отработан. За четыре дня она прошла его семнадцать раз, днём и ночью, запоминая каждый камень, каждый выступ, каждую лужу, в которой можно поскользнуться.

На первом перекрёстке её ждал Даррел. Кузнец стоял в тени, огромный, как шкаф, с молотом, который он держал в одной руке так, будто это была столовая ложка.

— Готов? — шепнула Цин-Цин.

— Нет, — честно ответил кузнец. — Но я зол. Этого хватит.

— Даррел, помни. Ты не бьёшь первым. Ты стоишь на перекрёстке и не пропускаешь никого. Если кто-то побежит в эту сторону, ты выходишь из тени и показываешь молот. Только показываешь.

— А если не испугаются?

— Тогда бей.

На втором перекрёстке стояла Мирта с двумя подмастерьями из пекарни, вооружёнными скалками и железными противнями. На третьем, Ив и трое портовых грузчиков, которых сапожник привлёк обещанием бесплатной починки обуви пожизненно. На чердаке углового дома сидел старик Хемм с ведром черепичных осколков, которые он был готов сбрасывать на головы бегущих.

Цин-Цин расставила людей, как шахматные фигуры. Не для боя. Для загона. Она не собиралась сражаться с тридцатью бандитами лицом к лицу. Она собиралась отрезать им пути отхода, загнать в ловушку и лишить главного козыря.

«Чёрный порошок», о котором писала Маэвра, оказался не взрывчаткой, как Цин-Цин поначалу опасалась, а кое-чем похуже. Это был алхимический состав, при сжигании которого выделялся густой, едкий дым, вызывающий удушье и панику. Змеи использовали его как оружие террора. Забросить горящий мешочек в окно мастерской и подождать, пока хозяин выбежит наружу, задыхаясь. Потом поджечь пустой дом. Просто и жестоко.

Без порошка Гильдия теряла своё жало. Без жала змея становилась просто длинной, бесполезной верёвкой.

Цин-Цин добралась до порта за двадцать минут. Она двигалась вдоль стен, используя магию ветра, чтобы гасить звук своих шагов. Воздух вокруг её ног завивался мягкими спиралями, поглощая каждый шорох, каждый скрип подошвы о камень.

У причала шла разгрузка. Бочонки переносили быстро, передавая из рук в руки, как горячий уголь. Бреган Косс стоял в стороне, наблюдая. Его серый камзол сливался с ночной мглой, и только бесцветные глаза поблёскивали в отражённом свете портовых фонарей.

«Семеро опасных», вспомнила Цин-Цин слова Маэвры.

Она пересчитала фигуры у причала. Девять. С учётом команды шхуны, тринадцать. Многовато для одной эльфийки, даже с боевой магией.

— Фырка, — едва слышно позвала она.

— Тут, — откликнулась саламандра откуда-то снизу. Она передвигалась по земле, юркая и почти невидимая в темноте, как угольный ручеёк.

— Ты помнишь, что делать?

— Обижаешь. Я, может, и выгляжу как ящерица…

— Саламандра.

— …как саламандра, но память у меня лучше, чем у любого мага. Я иду к шхуне. Жду сигнала. Потом делаю то, что делаю лучше всего.

— Правильно.

— Ем?

— Нет. Другое.

— А, жгу. Ладно, тоже неплохо.

Саламандра скользнула в сторону пристани, петляя между бухтами каната и ржавыми якорями.

Цин-Цин заняла позицию на крыше портового склада. Отсюда причал был виден, как на ладони. Она села на корточки, расслабив плечи, и начала дышать, глубоко, ровно, размеренно, как учили наставники Ночной стражи. С каждым выдохом она чувствовала, как магия поднимается из глубины, тёплая, тягучая, знакомая. Не ветер на этот раз. Огонь.

Она редко использовала боевую магию. Во дворце в этом не было нужды. Для войн существовали генералы, для казней, палачи. Королева повелевала, но не пачкала рук. Однако магию она знала. Знала назубок, как знают молитву, которую твердят каждый день, даже не задумываясь над словами.

Огонь жил в ней всегда. Не такой, как у Фырки, не стихийный, животный, а контролируемый, хирургически точный. Она могла зажечь свечу на расстоянии в тридцать шагов. Могла нагреть металл до белого каления одним прикосновением. Могла швырнуть сгусток пламени с точностью лучника. Но могла и убить. И именно этого она делать не собиралась.

Убивать было бы просто. Слишком просто и не интересно. Одно заклинание, и причал превратился бы в костёр. Бреган Косс и его люди сгорели бы заживо, вместе со шхуной, порошком и всей своей мерзкой маленькой империей. Цин-Цин чувствовала, как эта возможность пульсирует в кончиках пальцев, горячая и соблазнительная.

Но она сотни лет отдавала приказы. И знала, что лёгкие решения всегда обходятся дороже всего.

Бочонки перенесли на берег. Косс сделал знак, и двое его людей погрузили их на тележку. Остальные построились в колонну. Процессия двинулась по Канатной улице, в сторону «Солёной розы».

Цин-Цин подождала, пока они отойдут от причала на сотню шагов, и подала сигнал. Она подняла правую руку и щёлкнула пальцами. Звук был тихим, сухим, как треск сломанной спички. Но в кончиках пальцев вспыхнула искра, крохотная, яркая, красная, и взлетела вверх, как светлячок.

Фырка увидела.

Саламандра, затаившаяся под причалом, в щели между досками, принялась действовать. Она вскарабкалась по швартовому канату «Крысиного хвоста» с ловкостью, которую было трудно ожидать от существа с такими короткими лапами, и нырнула в трюм через дренажное отверстие.

Через минуту из трюма повалил дым. Густой, чёрный, жирный. Фырка подожгла запасы. Не порошок, так как его уже выгрузили, а всё остальное. Паруса, канаты, смолу, провизию. Она жгла методично, яростно, с профессиональным удовольствием.

— Пожар! — заорал вахтенный на шхуне. — Горим!

Капитан, оставшийся на борту, выскочил из каюты. На палубе уже плясали языки пламени.

Бреган Косс, услышав крики, обернулся. Лицо его не изменилось, но челюсть сжалась так, что на скулах проступили желваки.

— Двое, к кораблю! — скомандовал он. — Остальные, за мной! Быстро!

Колонна раскололась. Двое побежали обратно к пристани, где «Крысиный хвост» уже полыхал, как праздничный фонарь. Оставшиеся семеро, включая Косса, ускорили шаг по Канатной улице, толкая тележку с бочонками.

Цин-Цин спрыгнула с крыши, приземлившись мягко, как кошка, и побежала параллельным переулком.

Она обогнала колонну за две минуты. Вышла на Канатную с дальнего конца и встала посреди улицы. Одна. Босая, потому что сапоги Вессы она сняла, чтобы не скользить на булыжнике. Волосы выбились из-под шарфа, и серебристые пряди ловили отсвет далёкого пожара.

Колонна остановилась, уставившись на преграду.

— Опять ты, — ровным голосом произнёс Бреган Косс. — Помощница стеклодува.

— Опять я.

— Уйди с дороги. Ты не понимаешь, с кем имеешь дело.

— Понимаю лучше, чем ты думаешь, — ответила Цин-Цин, и в её голосе прорезалась сталь, которая заставляла замолкать генералов и послов. — Ты маленький человек, Бреган Косс. Ты хозяин подвала и нескольких десятков головорезов, которых держишь на коротком поводке страхом и деньгами. Ты думаешь, что это власть. Но это не власть. Это жалкая имитация, которая рассыпается в тот момент, когда кто-то перестаёт бояться.

Косс шагнул вперёд. За его спиной шестеро потянулись к оружию.

— Красивые слова. Но слова не останавливают клинки.

— Ты прав, — согласилась Цин-Цин.

Она подняла обе руки.

Первый жест был простым. Указательный и средний пальцы правой руки сомкнулись, и с них сорвались две искры, красная и белая. Они ударили в булыжник перед ногами Косса, и камень лопнул с громким треском, разлетевшись осколками. Из трещины поднялся столб пара, горячего, обжигающего, но безвредного на расстоянии в три шага. Бандиты отпрянули.

— Это предупреждение, — произнесла Цин-Цин. — Следующее попадёт ближе.

Один из бандитов, тот самый лысый со шрамом, которому она когда-то сломала нос, не выдержал и бросился на неё с мечом. Он был быстр и зол, и лезвие рассекло воздух в сантиметре от её лица.

Цин-Цин не отступила. Левая рука легла на плоскость клинка, и металл раскалился мгновенно, от рукояти до кончика. Лысый взвыл, разжал пальцы, и меч упал на мостовую, оставляя на камне чёрное, дымящееся пятно.

Второй жест. Обеими ладонями вперёд, пальцы растопырены. Порыв горячего ветра ударил в грудь лысого с силой таранного удара, отшвырнув его на трёх товарищей. Они покатились по мостовой клубком рук и ног.

— Лежать! — рявкнула Цин-Цин, и в этом крике не было ничего от тихой, сдержанной «Лины».

Это был приказ. Голос, привыкший командовать армиями.

Трое остались на земле, оглушённые. Ещё двое замерли, глядя на свою «добычу» с выражением людей, которые пришли охотиться на кролика, а обнаружили тигрицу.

Бреган Косс не двинулся с места. Его бесцветные глаза оценивали ситуацию с холодным расчётом.

— Маг, — произнёс он. — Боевой маг. Интересно. Что ж, у меня тоже есть кое-что.

Он опустил руку в карман камзола и достал небольшой стеклянный флакон, наполненный чёрной жидкостью. Движение было нарочито медленным, демонстративным.

— Знаешь, что это? — спросил он. — «Слёзы мантикоры». Алхимический яд. Достаточно разбить об стену, и всё живое в радиусе двадцати шагов перестаёт дышать. Я умру тоже, но я успею бросить.

Цин-Цин замерла. Она знала об этом яде. Читала в трактатах. Смертельный, мгновенный, без противоядия. Если он не блефует, они оба мертвы.

— Тупик, — чуть ухмыльнулся Косс. — Ты убьёшь меня, но я убью тебя. И всех на этой улице. Стоит ли оно того, помощница стеклодува?

В этот момент сверху, с крыши, упало что-то маленькое, тяжёлое и раскалённое.

Фырка спланировала на Косса, как миниатюрная комета. Она приземлилась ему на руку, ту самую, что держала флакон, и вцепилась зубами в запястье. Её челюсти сомкнулись, как раскалённые щипцы.

Косс закричал. Не крикнул, не взвыл, а именно закричал, тонко и пронзительно, как человек, которого прижгли калёным железом. Потому что его и прижгли. Зубы Фырки были горячее углей в кузнечном горне.

Пальцы разжались. Флакон выскользнул. Цин-Цин была готова. Ветер подхватил падающий флакон, завернул его в воздушный кокон и мягко, как пёрышко, опустил на ладонь эльфийки. Стекло было тёплым, почти горячим, и внутри чёрная жидкость лениво переливалась, как живая.

— Спасибо, Фырка, — поблагодарила она.

— Не за что, — промычала саламандра, не разжимая зубов. — Эта тварь на вкус, как старый сапог. Но я не отпущу, пока ты не скажешь.

— Отпусти.

Фырка разжала челюсти и спрыгнула на мостовую. На запястье Косса остался полукруглый ожог, красный, вздувшийся, идеальный слепок саламандровой пасти.

Бреган Косс стоял на коленях, баюкая руку. Впервые на его лице читалось выражение. Боль. И страх.

В этот момент с обоих концов улицы вышли люди. Даррел с молотом. Мирта с противнем. Ив с грузчиками. Ткачиха Рут с тяжёлым утюгом. Аптекарь Ноль с мешочком, от которого несло чем-то таким, что бандиты попятились, закрывая носы. Старик Хемм с черепицей. И ещё двадцать, тридцать, сорок человек, жители квартала, вооружённые всем, что попалось под руку, от кочерег до рыбацких багров.

Они вышли из домов, из переулков, из-за углов. Молча, без криков, без бравады. Просто встали стеной.

Цин-Цин посмотрела на Косса.

— Вот что такое власть, Бреган, — тихо произнесла она. — Не страх. Не деньги. Не яд. А люди, которые решили, что с них хватит.

Она обвела взглядом его бандитов. Те уже побросали оружие. Против разъярённого квартала, вышедшего на улицу в полном составе, шестеро избитых головорезов были не более опасны, чем мокрые котята.

— Забирайте его, — приказала Цин-Цин, обращаясь к Иву. — Свяжите. Утром вызовем портовую стражу. У Маэвры Тхал есть на него достаточно материала, чтобы он не увидел солнца лет пятнадцать.

— А порошок? — спросил Даррел, кивнув на тележку с бочонками.

— В море. Все четыре бочонка. Сейчас.

— А корабль?

Все посмотрели в сторону порта. «Крысиный хвост» догорал, освещая бухту неровным, оранжевым светом. Команда, высадившаяся на берег, уже была перехвачена грузчиками Ива.

— Корабль, — задумчиво протянула Цин-Цин, — позаботился о себе сам.

Фырка, сидевшая на булыжнике и вылизывавшая лапу, как кошка, подняла голову.

— Я, между прочим, чуть не утонула, пока выбиралась из трюма, — сообщила она с достоинством. — Воды было по колено. Для огненной саламандры это всё равно что для вас, людей, оказаться по горло в лаве. Требую компенсацию. В форме мёда. Много мёда. Цветочного. И чтобы без примесей.

— Будет тебе мёд, — пообещала Мирта, подобравшая саламандру и устроившая её на своём тёплом, мягком плече. — У меня племянник на пасеке работает. Привезу тебе целый горшок.

— Два горшка.

— Два так два.

— И сыру. Того, с плесенью. Который воняет, как портянки орка.

— Фырка! — возмущённо вскинулся Ив.

— Я в общем смысле, не про тебя лично. Хотя…

— Фырка, — устало сказала Цин-Цин. — Хватит.

Ночь растворялась. На востоке, над горбатым хребтом острова, небо начинало светлеть, переходя от чернильного к лиловому, а потом к бледно-розовому. Первые чайки проснулись и кричали над портом, кружась над останками шхуны.

Бандитов увели. Бочонки утопили. Квартал возвращался к жизни, медленно, как человек, приходящий в себя после долгой болезни. Кто-то уже подметал осколки. Кто-то ставил чайник. Мирта вернулась в пекарню, и через полчаса по улице поплыл запах свежего хлеба, обычный, земной, невыносимо прекрасный.

Цин-Цин сидела на пороге мастерской и смотрела на рассвет. Руки не дрожали. Пальцы пахли серой. Флакон со «Слёзами мантикоры» лежал в кармане, тяжёлый и страшный, и она думала о том, что завтра отдаст его Маэвре. Пусть алхимики разберутся с этим.

***

Следующие две недели стали самыми спокойными в жизни Цин-Цин за последние полгода. Портовая стража, подкреплённая ордером Торгового Совета Калларина, арестовала Брегана Косса и двенадцать его ближайших подручных. Маэвра Тхал лично доставила доказательства судье Сантарры, толстому, сонному гному, который проснулся мгновенно, когда увидел печать Совета. Суд был коротким. Косс получил двадцать лет каторги на солевых копях острова Грихем, места, откуда, по слухам, не возвращался никто.

Остатки Гильдии Песчаной Змеи рассыпались, как стеклянная крошка. Без главы, без порошка, без денег, мелкие бандиты разбежались по окрестным островам, растворившись в портовой швали.

Квартал ремесленников ожил. Это было заметно не сразу, не в один день, а постепенно, как оживает сад после засухи. Даррел стал стучать молотом веселее. Мирта начала печь булочки с корицей, которые раньше не могла себе позволить, потому что корица была дорогой, а Змеи забирали каждый лишний медяк. Рыбник Гул впервые за пять лет покрасил прилавок.

Орсо заканчивал витраж. Работа шла гладко, потому что старику больше не нужно было оглядываться через плечо. Он пел за работой, фальшиво и громко, старые гномьи песни, которые выучил в молодости, когда подмастерьем работал у гномьего мастера в Порту Горн.

Цин-Цин помогала, но что-то в ней изменилось. Она стала тише. Задумчивее. Она подолгу стояла у окна, глядя на небо, и Орсо замечал, что её пальцы, обычно занятые инструментом, теперь часто замирали. Да и сама эльфийка имела вид, будто прислушивалась к чему-то далёкому.

Фырка тоже заметила. Саламандра знала свою хозяйку почти шестьсот лет и чувствовала перемены в ней, как чувствуют перемену температуры, кожей.

— Ты собираешься уходить, — проговорила она однажды вечером, без вопросительной интонации.

Цин-Цин не ответила сразу. Она сидела на заднем дворе, глядя на звёзды, и вертела в пальцах тот самый кусочек стекла, с пузырьком воздуха внутри, свою первую удачную работу.

— Мне нужно, — наконец произнесла она. — Я чувствую, как корни начинают прорастать. Ещё месяц, и я останусь навсегда.

— И что в этом плохого?

— Ничего. Для кого-то. Но я не для этого ушла из Фарвелла, Фырка. Я ушла, чтобы быть свободной. А свобода, это движение.

— Философия, — зевнула саламандра, показав крошечные зубы. — Ладно. Когда?

— После витража. Когда мы его закончим и установим. Я хочу увидеть, как он выглядит в соборе.

— А старик?

Цин-Цин сжала кусочек стекла в кулаке. Его грани впились в ладонь.

— Старику будет больно, — тихо сказала она. — И мне тоже.

***

Витраж установили в собор Святого Пламени в последний день месяца. Работали с утра. Три часа поднимали тяжёлые панели на леса, закрепляли, подгоняли. Цин-Цин командовала, Орсо суетился внизу, а Фырка сидела на подоконнике и критиковала.

— Левое крыло кривовато.

— Нет.

— Кривовато! Я говорю!

— Фырка, это обман зрения. Снизу оно будет выглядеть ровно.

— А я тебе говорю, кривовато! Вот увидишь, через пятьдесят лет какой-нибудь знаток придёт, посмотрит и скажет: «Левое крыло кривовато». А ты уже будешь далеко, и некого будет обвинить, кроме меня, потому что я, как обычно, останусь крайней.

Когда последняя панель встала на место и мастера отступили, в соборе наступила тишина.

Солнце стояло в зените. Луч прошёл через витраж и рассыпался по каменному полу тысячей цветных осколков. Дракон, чёрный, величественный, с алыми глазами, которые горели, как живые угли, распростёр крылья над сияющим воином из света. Фигуры были огромны. Они заполняли всё окно, от пола до свода, и казалось, что витраж дышит, что стекло живёт.

Настоятель собора, тощий старик в золочёной рясе, стоял с открытым ртом.

— Это… — начал он и не закончил.

Орсо снял очки и протёр их. Потом надел, посмотрел снова и снова снял.

— Красиво, — вздохнул он наконец. — Чертовски красиво.

Цин-Цин стояла в тени колонны и молчала. Она смотрела на дракона, которого создала из стекла и света, и думала о настоящем драконе, который ждал её где-то за горизонтом.

***

Она сказала Орсо вечером того же дня. Не стала тянуть, не стала искать удобного момента. Удобных моментов для таких разговоров не существует.

Они сидели в мастерской, как сидели сто раз до этого, за верстаком, с глиняными кружками недорогого вина. Печь тихо гудела. Фырка спала в углях, свернувшись в тугой клубок, и по её чешуе пробегали сонные волны тепла, то красные, то оранжевые.

— Орсо, — мягко произнесла Цин-Цин. — Мне нужно уйти.

Старик не вздрогнул. Не уронил кружку. Не ахнул. Он просто перестал дышать на секунду, а потом выдохнул, медленно, тяжело, как выдыхают, когда узнают то, что давно знали.

— Я знал, — вздохнул он. — С того дня, как ты вошла в мою дверь. Такие, как ты, не задерживаются. Вы как ветер. Пришли, перевернули всё вверх дном, и дальше.

— Орсо…

— Дай мне договорить, — поднял он руку, и жест был до того властным, что Цин-Цин замолчала, повинуясь инстинктивно.

Стекольщик улыбнулся.

— Вот видишь? Ты слушаешься. Ты, которая ломает носы бандитам и швыряет огонь, как фокусница. Ты слушаешься старика в прогоревших штанах. Знаешь почему?

— Потому что ты мой мастер, — тихо ответила она.

— Вот именно. И как твой мастер я тебе скажу. Ты готова. Я научил тебя всему, что знаю. Нет, вру. Ты научилась сама. Я просто стоял рядом и ворчал. Но если ты думаешь, что я буду плакать и хвататься за твою юбку…

Его голос дрогнул. Он замолчал, сделал глоток вина, закашлялся и продолжил, уже хрипло:

— …то ты совершенно права, потому что именно это я и собираюсь сделать.

Его подбородок задрожал. Очки запотели, и он снял их, обнажив глаза, влажные, красные от усталости и от чего-то другого, что старики не любят называть вслух.

— Лина. Или как тебя там. Ты вернула мне ремесло. Ты вернула мне руки. Нет, не руки, ты вернула мне веру в то, что мои руки ещё на что-то способны. Понимаешь? Я уже собирался закрыть мастерскую. Продать инструменты на лом и пойти побираться. А потом ты вломилась в мою дверь, побила моих мучителей, поселила в моей печи огненную ящерицу…

— Саламандру, — сонно поправила Фырка из углей.

— …саламандру, и заставила меня снова почувствовать себя мастером. Не старым развалиной, который варит бутылки для рыбаков, а мастером. Орсо из Сантарры, второе место на Фестивале Янтарных Приливов.

Он поставил кружку и взял Цин-Цин за руку. Его ладонь была шершавой, горячей, покрытой мозолями, которые перекликались с её собственными.

— Спасибо тебе, — сказал он просто. — За всё. А теперь иди куда тебе нужно, пока я не передумал и не запер дверь.

Цин-Цин смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри неё ломается, тихо, бережно, как ломается стеклянная нить, когда отделяют готовое изделие от трубки. Не больно, но необратимо.

Она наклонилась и обняла старика. Он пах углём, вином и «Солнечным стеклом», тёплым, сладковатым запахом, который она запомнит навсегда. Орсо вздрогнул, будто не привык к объятиям, а потом неуклюже похлопал её по спине, как хлопают ребёнка, который плачет.

— Ну-ну, — бормотал он. — Ну-ну. Хватит. Промочишь мне кафтан, опять стирать.

Она отстранилась. Щёки были мокрыми, и она не стала их вытирать. Пусть.

— Я оставлю тебе инструменты, — проговорила она ещё неокрепшим голосом. — И рецепт красного красителя. Того, с пеплом.

— Ты забираешь ящерицу?

— Саламандру! — рявкнула Фырка, окончательно проснувшись.

— Забираю, — кивнула Цин-Цин.

— Жаль, — вздохнул Орсо. — Она экономила мне кучу угля. И крысы пропали.

— Ты справишься. У тебя теперь есть печать Совета. И заказы. И репутация.

— И одиночество, — тихо добавил старик, но тут же встряхнулся, надел очки и придал лицу привычное ворчливое выражение. — Ладно. Найму нормального подмастерья. Не эльфийку-беглянку, а приличного парня, который не будет ломать бандитам носы и поселять в печи адских тварей. Тихого. Послушного. Скучного.

— Скучного, — повторила Цин-Цин с улыбкой.

— Смертельно скучного. Чтобы за ним не гонялись гильдии и не взрывались стеклянные шары.

Он помолчал.

— Лина.

— Да?

— Кем бы ты ни была, королевой, ведьмой, беглой принцессой, мне плевать. Для меня ты навсегда останешься той девчонкой, которая не могла выдуть ровный пузырь и чуть не сожгла мне брови. И это лучшее, что я могу о ком-то сказать.

Цин-Цин встала. Подняла дорожный мешок, тот самый, с которым пришла. Он был легче, чем казался. Одежда, пара инструментов, фляга с водой, свиток с рецептами. И кусочек стекла с пузырьком внутри.

На пороге она обернулась.

— Орсо.

— М?

— Если когда-нибудь эльфийка попросится к тебе в подмастерья, бери не раздумывая. Они упрямые. Но работают неплохо.

— Проваливай, — отмахнулся старик. — И скажи своей ящерице, что я буду скучать. Только ей не говори, что я так сказал. А то зазнается.

Цин-Цин улыбнулась, перешагнула порог и пошла по ночной улице, не оглядываясь.

Фырка сидела у неё на плече, тёплая, тяжёлая, привычная. Саламандра молчала. Это было так непохоже на неё, что Цин-Цин заподозрила неладное.

— Ты плачешь? — спросила она.

— Нет! — огрызнулась Фырка. — У меня… конденсат. От перепада температур. Печь была горячая, улица холодная. Чистая физика. Никаких чувств.

— Конечно.

— И вообще, он старый зануда. Вечно ворчит. И ботинки у него воняют. И борода колючая. И он ни разу не назвал меня по имени, всё «ящерица» да «ящерица». Не буду по нему скучать. Ни за что.

— Конечно, не будешь.

— Ни капельки.

— Я тебе верю.

— …ладно, может, чуть-чуть. Самую малость. Из-за печи. У него была хорошая печь. Уютная. С правильной тягой.

Они шли молча через спящий город, мимо закрытых лавок и погашенных фонарей. Ноги сами несли Цин-Цин привычным маршрутом, мимо булочной Мирты, мимо кузни Даррела, мимо будки Ива. Мимо жизни, которую она построила и теперь оставляла, как оставляют дом, который сам научил тебя, что значит слово «дом».

***

Тропа на утёс была знакомой. Цин-Цин поднималась по ней в темноте, ступая уверенно, как ходят по местам, которые знаешь наизусть. Камни под ногами были ещё тёплыми от дневного солнца. Пахло сосновой смолой и солью.

На вершине дул ветер. Он нёс запах океана, бескрайнего, тёмного, полного тайн и земель, которые она ещё не видела.

Она села на край обрыва, свесив ноги в пустоту. Внизу, далеко, разбивались волны, и их шум казался дыханием спящего великана.

— Игнис, — позвала она негромко, зная, что он услышит.

Дракон всегда слышал.

— Прилетай.

Сначала ничего. Только ветер и волны. Потом, очень далеко, на грани слуха, тяжёлый, ритмичный звук, как удары огромного сердца. Крылья.

Он появился с юга, из-за горизонта, огромная чёрная тень, заслонившая звёзды. Игнис-Мортум летел низко, едва не касаясь воды, и от его крыльев на поверхности океана расходились длинные борозды, словно невидимый плуг вспахивал море.

Дракон сделал круг над утёсом, оценивая обстановку вертикальным зрачком, потом приземлился, аккуратнее, чем в прошлый раз. Когти вонзились в камень, хвост обвил скалу, и гигантская голова склонилась к фигурке на краю.

— Маленькая королева, — пророкотал он. — Ты пахнешь дымом и стеклом. И печалью.

— Я пахну свободой, — ответила Цин-Цин, вставая. — Здравствуй, старый друг.

— Здравствуй. Мне рассказали чайки, что ты устроила войну. Я обиделся, что не позвали.

— Это была не война. Так, уборка.

— Чайки врут?

— Чайки преувеличивают.

Игнис выдохнул, и тёплый воздух, пахнущий серой и раскалённым железом, обдал её лицо.

— Куда теперь? — спросил он.

Цин-Цин посмотрела на юг, туда, где за чернотой океана лежали земли, которых она не знала. Имена, которых не слышала. Народы, которых не встречала. Целый мир, огромный, странный, опасный, красивый.

— Туда, — указала она в темноту. — За горизонт. Говорят, на южных берегах есть земли, где деревья растут корнями вверх, а реки текут вспять.

— Врут, — фыркнул дракон.

— Может быть. Но я хочу проверить.

Она закинула мешок за спину и забралась на привычное место, у основания шеи, между двумя гребнями. Чешуя была тёплой, шершавой, знакомой. Она застегнула перевязь, подтянула стремена. На этот раз у неё имелось настоящее седло, грубое, самодельное, но настоящее. Ив сшил его из кожи и набил конским волосом.

— Фырка, устраивайся, — скомандовала Цин-Цин.

Саламандра забралась во внутренний карман куртки, покрутилась, устраиваясь, и высунула голову.

— Требую корзину с крышкой, — заявила она. — И подушку. Бархатную. Ты обещала.

— В следующем городе.

— Ты всегда так говоришь. «В следующем городе». «На следующем острове». «После следующей войны». Я начинаю думать, что подушка, это метафора.

— Фырка.

— Что?

— Закрой рот и наслаждайся полётом.

Игнис-Мортум расправил крылья. Их размах закрыл половину неба. Мышцы под чешуёй напряглись, перекатились, и дракон оттолкнулся от скалы мощным, упругим движением, от которого утёс содрогнулся.

Они поднялись вверх, пронзив слой тёплого воздуха, потом холодный, потом снова тёплый. Сантарра осталась внизу, россыпь жёлтых огоньков на тёмном берегу. Мастерская Орсо была одним из этих огоньков, маленьким, тёплым, еле заметным.

Цин-Цин не оглянулась. Не потому, что ей было всё равно. А потому, что если бы она оглянулась, то развернула бы дракона обратно.

— На юг, Игнис, — произнесла она. — К новым берегам.

— Как пожелаешь, маленькая королева.

— Я не королева. Я мастер.

— Ты и то, и другое. И ещё кое-что, чему я пока не подобрал слова.

Дракон набрал высоту, поймал южный поток и лёг на крыло, скользя в ночном небе, как чёрный наконечник копья, брошенного в бесконечность.

Фырка завозилась в кармане.

— Цинька.

— М?

— Ты взяла с собой тот сыр, который Орсо оставил на столе?

— Нет.

— Как нет! Тогда разворачивай дракона.

— Нет.

— Но это был хороший сыр! С плесенью! Мой любимый!

— Фырка, мы летим навстречу неизвестности. Новые земли, новые народы, новые приключения. Тебе не кажется, что сыр, это мелочь?

— Нет. Сыр, это никогда не мелочь. Запомни это, бывшая королева. Империи рушатся, троны ломаются, драконы стареют, но хороший сыр с плесенью остаётся вечной ценностью.

Цин-Цин рассмеялась. Смех унёс ветер, раскидав его по небу, как семена, из которых, может быть, вырастут новые истории.

Внизу спал океан. Впереди ждал горизонт. А над ними горели звёзды, огромные, тёплые, золотые, как янтарные бусины на нитке бесконечности.

— Летим, — прошептала Цин-Цин.

И они полетели.