Моя сладость

Ты позволяешь мне войти в твой свет не для того, чтобы я просто согрел ладони. А для того, чтобы я выпил этот свет до дна — и тогда внутри меня, в самой густой, смоляной ночи, зажглись твои же звёзды.

А я позволяю тебе впустить мою тьму. Не ту, о которой шепчутся в подъездах, не страх в чужой маске. А ту, что дрожит у меня под рёбрами, когда ты смотришь так, будто хочешь либо убить меня, либо раздеть душу. Впусти её глубже. Пусть она обожжёт тебе горло, пусть спустится ниже, туда, где ты прячешь даже от себя — да.

Мы играем в игру без правил. Где проигрыш — это сдаться раньше, чем кончится дыхание. И самое страшное, самое пьяное — нас не исправили. Нас задумали именно такими. Пару тысячелетий назад уставший бог, который уже ни во что не верил, просто пошутил устало. Скрестил перо, чтобы ты летела, и копыто, чтобы я вбивал тебя в эту землю, как гвоздь. И забыл. А мы остались.

Ты — мой прикус. Не просто боль, а та сладкая грань, когда уже не понять — то ли я рву тебя зубами, то ли ты впиваешься в меня ещё до того, как я приблизился. Моя зависимость. Не героин, нет. Хуже. Героин отпускает на минуту. А ты сидишь у меня в крови так глубоко, что я кайфую даже от твоего молчания в трубке. Моя святая вода, от которой чертовски больно. Потому что она жжёт там, где ни один спирт не достанет — по живому нерву, по шву, по тому месту, где я когда-то зашил себя наглухо. А я всё равно пью. С зажмуром. С хрипом. С последним глотком, который должен меня убить, но воскрешает заново — весь в судорогах и с твоим именем между зубов.

А теперь иди сюда. Не подходи. Иди. Слышишь, как гудит воздух между нами? Это горит дистанция. Пусть сегодня я буду твоим личным падшим причастием. Ты проглотишь меня, не жуя. В темноте. На алтаре из простыней. И никто не прочитает «Отче наш». Будет только:

P.S. Я уже там, где ты боишься дышать. Открой.