Письмо библиотекаря или Адвокатовка

             – Его Сиятельство князь Алексей Николаевич Лобанов-Ростовский!
             Присутствующие встали.
             В небольшой, но уютно обставленной чайной комнате пили чай двое. Теперь они поднялись с диванов, стоящих полукругом у стола, накрытого белой скатертью. На столе стоял самовар, а вокруг него пара чашек с только что налитым горячим чаем. Были тут и некоторые сладости, и разумеется, лежала пара табакерок. Притом, если одна была изготовлена из слоновой кости и инкрустирована камнями, то вторая, хотя и выглядела утонченно, имела совершенно простую гравировку по металлу, да фрагментами была расписана финифтью.
             Владельцем второй табакерки, непременного атрибута светского общества, был уфимский помещик Александр Николаевич Осипов, который и снимал эту квартиру на Греческом проспекте в доходном доме купца Семенова. Квартиранту было около сорока лет, волосы его были в беспорядке, усы и борода нестрижены уже неделю, глаза его впали, а спина ссутулилась. Александр Николаевич был явно обескуражен неожиданным появлением столь высокого гостя. Вечернее его платье было не лучшее из имеющихся, да и чай был заварен не тот, что мог быть куплен для особого случая.
             Компаньон его по чаепитию, Александр Иванович Пильц, человек около тридцати лет, напротив, был одет в отличное платье, да и выбранная им на вечер табакерка могла говорить о том, что он либо планировал произвести впечатление на господина Осипова, либо о его намерении, по завершению данного визита, явиться на раут более высокого уровня. Пильц был невысок, но статен, имел отличную выправку, хотя чин имел гражданский. Правильные черты лица, аккуратная короткая стрижка и широкие усы средней длины, а также уверенный и целеустремленный взгляд хваткого, деловитого человека.
             – Ах, вот Вы где, Александр Иванович! – воскликнул князь, вошедший в чайную и выглядевший, как всегда, ослепительно. Великолепный мундир, шикарные длинные усы и пенсне в золотой оправе на носу очень шли слегка полноватому, высокому и широкоплечему потомку Рюрика. – Прошу прощения, господа, за этот вероломный визит, за то, что нарушил идиллию вашего семейного вечера!
             – Ну, что Вы, князь! Милости просим! – выпалил помещик Осипов, весьма быстро пришедший в себя и сделавший несколько шагов навстречу гостю. Александр Николаевич попутно, разумеется, максимально незаметно для гостей, взглядами и жестами раздавал указания слугам, забегавшим в соседних комнатах.
             Пильц взял инициативу на себя, ведь именно он должен был представить незнакомых людей друг другу, поскольку единственный знал всех присутствующих. А таковых было четверо. Вместе с князем в комнату вошел еще один человек лет сорока. Он был худощав и весьма приятен лицом. Рыжеватая бородка, пенсне, высокий лоб.
             – Ваше Сиятельство, это мой шурин, Александр Николаевич Осипов, надворный советник, член уфимского дворянского собрания, потомственный дворянин.
             – К Вашим услугам! – Осипов поклонился.
             – Юферов Сергей Владимирович, действительный статский советник, библиотекарь Государственной канцелярии, композитор. – Так Пильц представил спутника князя. Осипов вновь отдал поклон.
             – Его Сиятельство князь Алексей Николаевич Лобанов-Ростовский, статс-секретарь Государственной канцелярии, кавалер орденов Святой Анны 3-й степени, Святого Станислава… – Пильц был остановлен жестом высокой персоны.
             – Полно, Александр Иванович! Помилуйте! – отрезал князь, который, безусловно, любил эту часть знакомства, однако всегда предпочитал прервать ее в тот самый момент, когда главные титулы и ордена уже названы. Таким образом, как он полагал, с одной стороны он представал человеком скромным, а главное, с другой стороны, окружающие вполне могли подумать, что ордена у него есть и другие, что список этот неполный, пусть даже неозвученные награды и ниже рангом.
             – Рад знакомству, Александр Николаевич! Признаюсь, помимо, разумеется, чисто деловых соображений, надеялся здесь застать и вашу сестру Евгению Николаевну, – тут он повернулся к Пильцу – вашу прекрасную супругу, Александр Иванович. Однако…
             – Евгения Николаевна захворала. Но переживать не о чем, князь, то все притворное! – поспешил успокоить собеседников Пильц.
             – Прошу, господа, присаживайтесь. – Указал на диваны Осипов. Дополнительные чашки уже были принесены, как и более дорогие угощения, где-то быстро раздобытые смекалистым камердинером. Служащий дома, разумеется, рассчитывал немало содрать с жильца по итогам такого удачного для него вечера. Господа сели.
             – Александр Иванович, Вы были весьма любезны, что оставили этот адрес в собрании. Но, позвольте, Вы же были мной приглашены сегодня туда к девяти, а между тем уже четверть после восьми, уже скоро все там будут, но Вы, как, впрочем, и я, и господин Юферов, мы все тут. – Начал издали беседу князь. – А мне, Александр Иванович, было совершенно необходимо обсудить с Вами некоторые наши вопросики по тому варшавскому делу, притом сделать это нужно именно до собрания! Однако, понимая теперь, как неловко выйдет это по отношению к Вам, Александр Николаевич, – он обратился к Осипову – я право и не знаю, как теперь забрать отсюда господина Пильца, ведь выйдет это совершенно вероломно!
             – Впрочем, – продолжал князь, не давая никому возможности ответить,
 – Мы могли бы выйти из сего неудобного положения, если бы взяли с собой господина Осипова, – тут уфимский помещик чуть привстал, готовый что-то ответить, но князь продолжил мысль – Однако, у меня сейчас родилась иная мысль, пусть она и несколько взбалмошна.
             Лобанов-Ростовский вызвал камердинера, велел подать бумагу и чернила, написал короткую записку, которую приказал передать по адресу «Кузнечный переулок, 20», лично Борису Владимировичу Никольскому. Затем он вновь обратился к присутствующим.
             – Итак, господа, формальности улажены. Сергей Владимирович, я сообщил секретарю собрания, что мы с Вами не явимся, или явимся в лучшем случае к десяти, просил господ начинать без нас. Уверяю Вас, этому обстоятельству все будут только рады, ведь придется пропустить длинную формальную часть и сразу приступить к игре в карты и поглощению мадеры и кюрасо! – князь усмехнулся, Юферов ответил ему улыбкой.
             – Зато теперь, Александр Николаевич, я не украду у Вас зятя, ведь сам не уезжаю, и смогу обсудить наше дело прямо тут, у Вас! Более того, дополнительное время мне совершенно необходимо, до девяти часов мы бы все равно не уложились. Зато теперь мы можем не спешить!
             – Для меня честь принимать Вас у себя, Ваше Сиятельство! – выпалил обрадованный и одновременно расстроенный Осипов.
             – Благодарю за гостеприимство! Однако совесть не позволяет мне приступить к обсуждению дел немедленно, это было бы верхом бестактности. Прошу вас, господин Осипов, рассказать нам с Сергеем Владимировичем что привело Вас в Петербург из Уфы? А может Вы нам поведаете что-то интересное, какой-то произошедший редкий случай или каламбур в вашей провинции?
             – Ваше Сиятельство, к сожалению, ничего хорошего сказать не могу. Я подал в отставку и последние два месяца проживаю тут. Всему виной мое расстроенное здоровье! Поездка в Крым в прошлом году принесла некоторое облегчение, однако, на Урале мое состояние вновь ухудшилось. Оттого все реже приходится бывать в Уфе.
             – Какая досада! – почтительно произнес князь. – уверен, что это хворь временная и в ближайшем будущем Вы вернетесь к службе!
             – Однако, Сергей Владимирович, отчего вы-то вдруг стали так хмуры и тоскливы! Как умеете Вы, однако, сострадать ближнему! – вдруг сказал Пильц и все уставились на Юферова. Он действительно был каким-то печально задумчивым, совсем не таким улыбчивым, каким был при появлении.
             – Господа! – захохотал Лобанов-Ростовский – Господа, я понимаю сплин Сергея Владимировича! И причиной тому точно не расстроенное здоровье Александра Николаевича! – князь продолжал хохотать, а господин Юферов смутился.
             – Прошу простить меня, господа, – прекратил смех Алексей Николаевич. – Проясню, в особенности Вам, Александр Николаевич, какова вышла ситуация! Дело в том, а это вам должно быть известно, что наше «Русское собрание», это не только политическая организация настоящих русских патриотов, но и литературный, художественный клуб. Периодически кто-то зачитывает какое-либо произведение, занятную статью из газеты. Бывает и стихи декламируют и прочее. Разумеется, господин Юферов в этом деле один из первых, ведь он библиотекарь Государственной канцелярии, да еще музыкант. Сергей Владимирович умеет всех удивить забавным, занятным либо увлекательным дельцем, каламбуром или интересным событием. К тому же господин Юферов еще и член Русского генеалогического общества, основанного моим покойным двоюродным братом Алексеем Борисовичем, бывшим министром иностранных дел. Наш собеседник любитель пыльных архивов и старых писем!
             – Так уж совпало, что сегодня Сергей Владимирович вновь планировал зачитать нечто интересное. Обещал еще, что там прозвучит и моя фамилия! Обещал исторический, даже генеалогический казус или, если угодно, узел! А тут, господа, я все задумки порушил, отменив наше появление там!
             – Полно, Ваше Сиятельство! Успеется это! – вымолвил смущенный библиотекарь.
             – Господа, а почему бы нам не зачитать это сейчас, здесь? – загорелся Пильц, – Ваше Сиятельство, Вы, будучи председателем «Русского собрания», любезно звали меня туда сегодня заглянуть, однако лишь на правах гостя, ведь ни я, ни Александр Николаевич тем более не являемся членами данной партии, а значит, что анонсированная сейчас интрига и казус так и останется для нас неведомым, а это, господа, вполне себе жестоко! Так зачитайте это сначала тут, Сергей Владимирович!
             – Александр Иванович, пощадите нашего дорогого библиотекаря! – сказал с улыбкой князь. – Быть может, расчет был на эффект широкой публики, а тут иная, домашняя атмосфера. К тому же, второй раз первое впечатление на мою персону произвести уже точно не получится!
             – Ваше Сиятельство, Вы правы – вздохнул Юферов – однако, теперь мне уже не отступить, ведь иначе Александр Николаевич действительно останется в неведении и интриге. К тому же, как удачно, ранее прозвучали слова про Крым, а про него и будет речь в предлагаемом к чтению документе – тут библиотекарь похлопал себя по карману на груди – Оттого, возможно, Александр Николаевич, вам будет любопытно вдвойне. Ведь Вы там были совсем недавно.
             – Превосходно, господа! – подвел итог князь.
Сергей Владимирович достал из кармана конверт и положил его на стол. Юферов выдержал паузу, убрал руки со стола и положил их в карманы, показав всем своим видом, что пока не собирается его открывать. Чем, разумеется, создал дополнительное напряжение.
             – Господа, я вынужден начать с некоторых разъяснений. Мой прадед Семён Андреевич Юферов родился в 1772 году на Вятке в семье дьяка, отцом которого был священник. Он приехал в Петербург, отучился в водоходном училище для мещан и других недворянских сословий и простым гардемарином поступил на службу во флот. Через два года он отличился в Выборгском сражении, за что был произведен в подпоручики. Через 15 лет он уволился с флота в чине капитан-лейтенанта, однако на гражданской службе дослужился до действительного статского советника при морском министерстве в Николаеве. Именно ему я обязан своим потомственным дворянством.
             – Перед вами, господа, письмо, которому почти 50 лет. Его получил мой прадед в 1856 году. А писал мой дед, Николай Семенович Юферов, который остался жив в ходе той роковой обороны Севастополя. Но тогда на Малаховом кургане тогда героически погиб его брат, командир 1-й бригады 9-й пехотной дивизии генерал-майор Дмитрий Семенович Юферов. Николай писал отцу о том, как он хоронил брата, о том, как хоронили великого Нахимова.
             – Оно попало в мои руки недавно вместе с кое-каким наследством, среди прочих документов. Добавлю тут то, что мой дед Николай Семенович, как и я сейчас, вполне интересовался генеалогией, а особенно отцовской, вятской священнической веткой.
             Далее библиотекарь Государственной канцелярии открыл конверт, достал письмо и начал читать.
             Содержание письма представляло интерес с исторической, военной и мемуарной точки зрения. Кроме похорон генералов, офицер описывал фортификацию, соотношение сил сторон, характер ранений солдат и офицеров, качество питания и даже помывки. В заключение были подняты некоторые личные, семейные вопросы, не более того. Чтец остановился. Все замерли в ожидании развязки.
             – В конце письма стоит «P.S.». Зачитаю и его, с вашего позволения. Здесь и содержится весьма любопытная информация – произнес Юферов, предвкушая финал.
             «Любезный батюшка!
             Не могу умолчать о событии, что явилось мне среди горестных дней сих, словно светлый луч надежды или, быть может, знак судьбы.
             Из числа прочих достойных офицеров соболезнования мне, брату павшего генерала, выразил и генерал-адъютант Пётр Петрович Ланской, прибывший с полком ополчения, набранным на родной Вятке. Будучи, как и Вы, человеком вятских корней, я не мог не пожелать увидеть хватских земляков, собратьев по крови. Пётр Петрович, по доброте своей, дозволил мне сие.
             При обходе строя, неожиданно для самого себя, вопросил я: «Братцы! Есть ли среди вас носящие фамилию Юферов?» Из строя выступил молодой солдат и доложил, что бабка супруги его была дочерью священника и носила фамилию Юферева. Имя его — Никита Лобанов, родом из деревни Шлыковской Котельничского уезда. Записал я сие для Вас, батюшка; верно, памятны Вам те места.
             Поражённый столь дивным совпадением в час скорби, я счёл это знаком роковым. Уверенный в том, что сей крестьянин — дальний наш родственник, пусть и через предков вековой давности, я испросил у Ланского дозволения обменять его на своего солдата. Назначил я Лобанова денщиком к подпоручику моему, дабы был он на виду.
             Остаюсь преданный Вам сын Николай».
             Юферов Сергей Владимирович закончил чтение и протянул письмо князю, чтобы тот мог ознакомиться лично.
             – Ничего более об этом крестьянине никому в моей семье не известно. Я расспросил родственников. Что с ним было дальше, то осталось загадкой.
             – Однако, господа, представьте себе, каков случай, для крестьянина в первую очередь конечно, что он убывает рекрутом из родного села в неизвестные дали, считай на смерть, а там встречает дворянина, который ему вековой родственник! – не удержался Пильц.
             – Превосходно, Сергей Владимирович! Благодарю Вас за историю! – воскликнул князь Лобанов-Ростовский, разглядывая письмо.
             – Ваше Сиятельство, то, что фамилия крестьянина была «Лобанов» в данном случае лишь занятный факт, не более. Разумеется, это лишь помогло мне заинтриговать Вас накануне – поспешил добавить библиотекарь.
             – Прекрасно! А что Вы скажете, Александр Николаевич? Александр Николаевич, на Вас лица нет! С Вами-то, что случилось? – встревожился князь.
             – Ваше Сиятельство – вымолвил негромко Осипов – Дело в том, что по этому делу мне есть, что добавить, кажется. Тем более, Вы спрашивали меня о какой-то любопытной истории из нашей провинции.
             – Будьте любезны, Александр Николаевич!
             – Ваше Сиятельство, это удивительно! История Сергея Владимировича действительно меня поразила. Я поясню почему. Но для этого, господа, мне тоже придется начать с некоторого вступления, без которого не совсем ясны будут определенные обстоятельства. – Начал уфимский помещик.
             – Извольте!
             – Дело в том, что, когда умер наш папенька, маменька раздала нам некоторое наследство. Не буду утомлять вас полным отчетом, сколько и каких поместий досталось моим сестрам: Евгении Николаевне, жене уважаемого Александра Ивановича, – Тут он слегка наклонил голову в сторону зятя – что досталось Любови Николаевной, жене господина Грунского, управляющего банком в Уфе. Не буду мучить и полным раскладом по имениям моего брата статского советника Петра Николаевича, да и по своим активам я умолчу.
             – За исключением одной моей проблемной усадьбы. Она как раз и касается этого удивительного письма. Усадьба называется «хутор Никольский». Она досталась мне от маменьки в 1896 году, когда умер папа. При этом ранее, в 1890 году отец заложил его Уфимскому дворянскому банку. Дело известное, ничего удивительного! Банк сдавал эти земли, получал ренту, брал процент, а доходик отдавал мне. Все бы тут ничего, но однажды на моем пути появился некий стерлитамакский адвокат господин Павел Максимович Верхотуров. Этот ловкий человек давал в долг башкирцам, а в счет долга забирал у них земли, якобы в залог лет на пятнадцать, по истечении которых положено было долг вернуть в полном объеме, иначе земля становилась его. Разумеется, земля эта стоит в разы дороже суммы долга, да и все эти годы он получает с нее хороший доход, раздавая ее кусочками в аренду безземельным крестьянам, переселенцам с других губерний.
             – И вот, так вышло, что некоторые такие его «покупки», этого «нового Чичикова», оказались на землях моего имения. Не знаю куда смотрели в земельном комитете, но так вышло. Разумеется, начались судебные тяжбы. А у меня, знаете, там хоть и небольшая, но усадьба, два пруда. Земли вокруг.
             – Мне пришлось лично в этом всём разбираться. Слава богу, Александр Иванович об этом знает, что я когда-то обучался в Петровской земледельческой и лесной академии в Москве, кончил полный курс наук со степенью кандидата сельского хозяйства, имел командировки в Европу, работал в конторе в Петербурге. Да мало того, в момент начала тех судебных тяжб я занимал должность земского начальника того участка уезда! В вопросах управления землями я компетентен, поверьте, господа. Но адвокат этот оказался неприлично изворотлив!
             – Однако не буду более мучить вас деталями сего дела, его сутью и его завершением. Для письма господина Юферова тут важно другое! А такое долгое вступление тут нужно было лишь для того, чтобы Вам, господа, стало понятно мое полное погружение в это дело. Я изучил каждый документ, а некоторые по нескольку раз вычитывал. В том числе документы безземельных крестьян, поселившихся на моей земле, которую в свою очередь им раздал господин Верхотуров.
             – Так вот, Ваше Сиятельство, в документах на выдачу ссуды от Крестьянского поземельного банка, да и в купчей на землю, есть списки крестьян с указанием места их исхода. И там, сразу на первой странице, которую я открывал и закрывал уже раз сто, под вторым номером записан некий безземельный крестьянин, переселенец с Вятки, а именно из деревни Шлыковской Котельничского уезда. А имя этому крестьянину – Наум Никитин сын Лобанов. И это, я уверяю вас, точно так! Повторю, что я все документы изучил многократно, аж до такой степени, что они мне снились не раз, я ими был одержим! Я бредил! Да и именно на этой нервной почве, на фоне судов, я и подорвал свое здоровье! Ах, эти суды!
             – Таким образом, Сергей Владимирович, если вам и неизвестно ничего о судьбе того Никитки Лобанова, то мне известно о судьбе его уже пожилого сына, вероятно. То есть это невероятно! Больше вам скажу, этого Наума я видел лично, с ним беседовал, потому как он среди старейшин того общества вятских крестьян, с которыми мне приходилось встречаться по моему земельному делу.
             – Действительно, невероятно! – Юферов был впечатлен неподдельно, даже не удержался от того, чтобы не пожать хозяину руку. – Александр Николаевич, благодарю Вас за такие сведения и за вашу прекрасную память!
             – Господа, это удивительный случай! Теперь точно и непременно надо его представить публике на нашем собрании! – воскликнул князь Лобанов.
             – Ваше Сиятельство, прошу дозволения отложить теперь этот вопрос – неожиданно для всех произнес господин Юферов, – дело в том, что для полного эффекта нам будут необходимы новые документы! Александр Николаевич, не будете ли Вы столь любезны предоставить мне какую-то одну страницу, пусть даже список с нее, где был бы указан этот Наум Никитин сын Лобанов? Чтобы непременно с именем отца и названием вятской деревни!
             – Разумеется, господа, это можно. Правда, это займет время. Нужно написать в Уфу брату. Петр Николаевич сейчас управляет там моими делами. Он бы мог сделать список с того документа, да и выслать мне его – ответил Осипов.
             – Ваше Сиятельство, к тому же, для усиления эффекта, предлагаю в намеченный день пригласить в собрание, среди прочих, Виктора Михайловича. Того художника, что часто бывает у нас, чьи работы Вас так впечатлили. Васнецова! Я как-то с ним общался доверительно и оказалось, что он сам родом с Вятки, да еще и сын священника!
             – Превосходно! – воскликнул князь – Ах, Вы старый лис, господин библиотекарь! – добавил довольный Алексей Николаевич.
             – Александр Николаевич, Вы превзошли мои ожидания, и даже перескакали сегодня господина Юферова. Впрочем, это вышло у Вас совместно с ним, этот эффект случился по совокупности ваших усилий! Благодарю, господа! – продолжал князь – Теперь же, когда мы вполне развеялись и развлеклись, прошу Вас простить нас с Александром Ивановичем, поскольку нам совершенно необходимо уже приступить к обсуждению наших щепетильных, даже щекотливых дел. Потому прошу, Александр Николаевич, выделить нам иное помещение, где мы могли бы с вашем зятем тет-а-тет обсудить вышеуказанное.
             Уфимский помещик поспешно встал и пригласил Лобанова-Ростовского в гостиную, где, к удивлению хозяина, неожиданно был идеальный порядок. Разумеется, благодаря опыту и ловкости камердинера. Вместе с князем в гостиную проследовал Пильц.
             Им действительно было, что обсудить. Дело в том, что Алексей Николаевич Лобанов-Ростовский совсем недавно получил повышение до статс-секретаря Государственной канцелярии, а до этого занимал должность Варшавского вице-губернатора. Разумеется, Пильц, будучи чиновником по особым поручениям при том же варшавском генерал-губернаторе, был с князем «на короткой ноге».
             Как раз часом ранее прибытия неожиданных гостей Пильц рассказывал шурину о том, что Лобанов протежирует его назначение на более высокую и доходную должность, а конкретно, должность вице-губернатора Калишской губернии. И что, разумеется, сам Пильц в будущем вообще метит в губернаторы.
             Пока чиновники обсуждали свои дела в гостиной, господа Осипов и Юферов в чайной говорили о Вятке и Уфе. Затронули, впрочем, и Петербург, и Крым, и даже заграничные командировки члена уфимского помещика.
             Когда дела были улажены, уже вновь вчетвером, в чайной, господа провели легкую светскую беседу о погоде, искусстве и, конечно, о политике. Затем все обменялись благодарностями, и высокие гости откланялись. Осипов остался один.
             Вечер был уже поздний, наступала ночь, и Александр Николаевич вновь почувствовал себя худо. Он выпил еще чаю, затем лауданум. В спальне переоделся в сорочку, лег и завернулся в одеяло.
             Мысли его одолевали тревожные:
             «Ах, этот адвокатишка со своей хитрой улыбкой! Будь проклят этот Верхотуров! Только удалось отойти от этого неприятного дела в сторону, как тут вновь пришлось его вспоминать, да еще Петру придется писать о том! А ведь я намеренно дела передал брату, потому как сам уже с ума сходил от переживаний! Надо было, черт, еще в самом начале этого процесса просто уступить усадьбу этому кровопийце! Чтобы последние несколько лет он кровь пил не мою, а чью-то иную! Ах, зачем сюда явился этот князь! Вот же, делать мне больше нечего, нежели запрашивать бумажку на какого-то крестьянина! Лобанов! Что этот князь Лобанов, что крестьянин Лобанов, зачем они на мою голову свалились вместе с мерзким Верхотуровым? Ах, еще этот рвач камердинер к утру выставит мне приличную сумму!».
Неизвестно, написал ли Александру Николаевич своему брату, а если и написал, то ответил ли тот ему. И был ли произведен нужный эффект на публику в «Русском собрании»?
             Уфимский помещик выздоровел и спустя несколько лет вновь находился на службе – получил должность агронома в Могилевской губернской землеустроительной комиссии. Вероятно, что получил вполне неслучайно, поскольку его зять стал губернатором именно Могилевским. Впоследствии Александр Иванович Пильц также занимал должность Иркутского военного генерал-губернатора, затем служил в Одессе, а в гражданскую был помощником генерала Врангеля в Крыму. Иммигрировал в Болгарию, где погиб в 1944 году под американскими бомбежками.
             Петр Николаевич Осипов распродал все свои и все имения брата в Уфимской губернии, а отдельные и вовсе передал земству даром. Он переехал в Петербург и служил в Государственной канцелярии, а гораздо позже, уже в советское время, в Наркомате путей сообщения. Его сыновья Николай и Дмитрий стали выдающимися музыкантами, поочередно руководили Государственным оркестром СССР, которому в последствии было присвоено имя старшего брата: «Государственный Русский народный оркестр имени Заслуженного артиста РСФСР Николая Петровича Осипова».
             Юферов Сергей Владимирович написал несколько опер и симфоний для симфонического оркестра, стал европейской знаменитостью, главой Императорского Русского музыкального общества в Херсоне. Собрал великолепную личную библиотеку. Умер в Германии в 1927 году.
             Князь Алексей Николаевич Лобанов-Ростовский дослужился до сенатора, а после революции иммигрировал в Женеву, где и скончался в 1921 году. Его сын Николай дожил до 1976 года.
             Другой Лобанов, крестьянин Наум Никитич, со временем расплатился по ссуде Крестьянского банка за арендованную землю. Его дети и внуки выжили в непростые годы войн и революций.
             Сегодня по всей России, не только в Башкирии, живет множество потомков рекрутированного в 1855 году Никиты Лобанова. Все потому, что молодого рекрута провожала в вечность не только его жена Анастасия, одним из предков которой действительно был поп Юферев. Тогда в последний раз обнимали папу два маленьких сына Наум и Павел. Внуки их правнуков продолжают вести род в будущее своими победами и поражениями, успехами и неудачами, своими благими и худыми делами. В их жилах течет кровь простых, обычных людей – древних пращуров, имена которых, быть может, забыты безвозвратно.
             Хутор Никольский же, в котором жил Лобанов, после успешного для Павла Максимовича суда, стал называться фамилией нового владельца – «Верхотурский», а с 1908 года во всех справочниках и на всех картах за ним закрепилось необычное для деревни название «Адвокатовка». О дальнейшей судьбе этого ловкого законника ничего не известно, однако он сделал немало для истории всего юридического дела России, ведь в нашей стране больше нет ни одного населенного пункта, названного в честь этой безусловно нужной и важной профессии.