Город на холме. 23

Как мы попали в переделку в Сан Джорджо

Вскоре наш лагерь переместился к деревне Сан Валериано, недалеко от Форли. Мы обустроили его по всем правилам военного дела, с рвами и укреплениями. Свободная жизнь закончилась с прибытием кардинала-легата, человека строгих нравов. Шумные развлечения и азартные игры оказались под запретом, и по вечерам мы развлекались только беседами.
 
Однажды, когда мы сидели у костра, подошёл Бомболоньо. Он остановился поболтать и рассказал со смехом, что находившиеся с нами в лагере немецкие наёмники боялись спать по ночам. Они считали  правителя Форли чернокнижником, а потому полагали, что он может в темноте наслать на них какой-нибудь морок.
- Суеверные дураки! – посмеялся один молодой солдат, поджаривавший на огне хлеб, надетый на палку.
-Почему дураки? – возразил ему солдат постарше. – Недаром же сам папа назвал его сыном гнева и погибели, семенем Ханаана.
-А что такое Ханаан? – спросил кто-то.
-Альдо, - окликнули меня, - ты учился в школе, скажи, что это за Ханаан?
Я, конечно, учился, и слово такое слышал, но что-то ничего не мог припомнить, поэтому, сделав серьёзное лицо, произнёс:
-Ханаан, друзья, это такое сложное понятие, которое вам не понять. Даже не пытайтесь.
-Ханаан – это грешная земля, которая пала из-за своей неправды, - сказал сидевший с нами синьор Джованни. – Про неё в Библии написано.
-А почему синьор Франческо – сын гнева и погибели? – поинтересовался кто-то.
-Когда папа отлучил его от церкви, священникам запретили проводить богослужения и таинства для мирян на его землях. Говорят, он пытал и казнил некоторых из них за отказ возобновить обряды по его приказу, — сказал старик Чекко.
-Что там священники, - вмешался Джузеппе, солдат из Кальболи,  - он даже епископа не пожалел. Обложил все церкви Чезены и монастырь Сан Джованни налогами в свою пользу.
-А ты откуда знаешь? – внезапно вмешался Бомболоньо с некоторой горячностью.
-Мои родственники держат землю от Сан Джованни, - ответил солдат и продолжил:- А ещё он обвинил наших синьоров Оргольфи в том, что они гвельфы и разрушил их замок. Из-за этого всем жителям Кальболи  пришлось уйти, чтобы избежать его гнева.
-А что, разве синьоры Оргольфи не гвельфы? – насмешливо спросил Бомболоньо.
-Для него все гвельфы, кто думает, что синьор Франческо ради мира мог бы пойти и поклониться папе, - проворчал солдат. – По одному подозрению в связях с папскими сторонниками он разрушил замки Монте-Борро, Сольяно и Формиджано.

Пока мы стояли в Сан Валериано, отдельные отряды ездили в рейды разорять сельскую местность форлийцев, чтобы лишить их надежды на урожай и прокормить нашу армию. У нас дома тоже были поля и виноградники, поэтому мне было жаль смотреть, как наши солдаты, разломав калитки или перепрыгнув через ограды, вытаптывают поля, сидя верхом на лошадях и охотясь с собаками на дичь в  высокой пшенице.
Однажды капитан послал меня с каким-то поручением в окрестностях лагеря. Проезжая мимо виноградника, я увидел в траве знакомые кожаные штаны, протёртые седлом  до белизны.
-Эй, Бомболоньо, что это ты там делаешь? – окликнул я владельца штанов.
Бомболоньо сел и разразился проклятиями в мой адрес. В руке у него был арбалет.  Неподалёку из травы поднялись головы ещё двух человек.
-Не слишком ли ты разошёлся? – спросил я, останавливая лошадь так, что она в любой момент могла отдавить ему ногу.
-А что я должен сказать? – отозвался Бомболоньо. – Каждый бездельник из вашего отряда, проезжая мимо, считает своим долгом спросить, что это мы тут делаем? С утра уже спросило человек двадцать! Сколько вас там ещё осталось? Двести? Триста? Вы нам всю охоту испортили!

В другой раз мы с синьором попали в отряд, который ездил по деревням в поисках продовольствия. Нужно сказать, что хотя мы стояли  в этих местах примерно вторую неделю, но съели всё, что можно, как египетская саранча. Население настолько уже было в отчаянии, что некоторые люди не боялись высказывать нам всё, что о нас думали. Помню, одна тётка, видя, как солдаты нашли спрятанный мешок с зерном и тащат к нам в телегу из её сарая, начала на меня кричать:
-Да чтобы вас всех разорвало! Да что бы вам подавиться этим мешком! Да чтобы вам немецких наёмников на двор!
Мне с этих её слов стало обидно, и я сказал:
-У нас в Кастель-дель-Пьяно такого никогда не будет!
-У вас в Кастель-дель-Пьяно? – переспросила она со смехом. – Это не ваш ли синьор целовал обувь императору, а теперь перебежал целовать обувь кардиналу?
-Наш синьор пойдёт на любые жертвы, лишь бы спасти нас от войны, у него спина не переломится, - гордо ответил я, не собираясь давать в обиду ни наш город, ни нашего синьора. -  А вот ваш гордо сидит там, за стенами, а вы здесь страдаете из-за него!
Синьор Джованни в это время молча сидел в седле и старался выглядеть спокойным, хотя я знал, что он злится.

Из лагеря в Сан Валериано мы хорошо видели Форли, оплот Франческо Орделаффи. Правитель этого города, заметив, что часть нашей армии отбыла в рейды, а часть строила крепость в деревне Сан Мартино, совсем осмелел и приказал заложить трое из семи городских ворот, а затем, на наших глазах, велел разрушить каменный мост через реку Монтоне.
Недалеко от лагеря и от города располагалось предместье Сан Джорджо. Там находился монастырь, содержавший свой собственный железоделательный завод. На территории монастыря стояли плавильные печи, которые продолжали работать. В предместье мы часто обращались к кузнецам, чтобы подковать лошадей и починить пришедшие в негодность железные вещи.

Однажды по приказу командующего часть отрядов нашей армии отправилась под стены Форли. Растянувшись под ними, солдаты стали кричать: «Церковь! Церковь!» Собравшийся на стенах народ начал отвечать: «Орделаффи! Орделаффи!»
Мы в тот день с  синьором Джованни и с одной из наших лошадей пришли в Сан Джорджо в кузнечную мастерскую поправить одну из подков на передней ноге коня и починить стремя. Там были ещё солдаты одного или двух отрядов, жившие не в лагере, а в монастыре. Оставив коня мастеру, мы пошли посмотреть на то, как наши перекрикиваются с подданными Франческо Орделаффи. Хотя форлийцы и были нашими противниками, но хочу сказать одну вещь. Когда народ стоит на стенах города, объединённый стремлением к его защите, - это величественное и потрясающее зрелище. У меня даже слёзы на глаза навернулись.

В общем, пока мы стояли и смотрели, из боковых ворот вышел хорошо вооружённый отряд, который скрытно приблизился под прикрытием домов, а затем лавиной хлынул прямо в Сан Джорджо. Эти вооружённые люди, горожане и крестьяне, быстро растеклись по предместью, отрезая наши части, находившиеся на открытом месте у города, от Сан Валериано. Мы с синьором Джованни  попытались прорваться к мастерской, где оставалась наша лошадь, чтобы вернуться в лагерь. Однако вокруг началась такая заваруха, что пробиться сквозь толпу отступающих и сражающихся людей было очень трудно. Наш прижало к стене одной из монастырских построек, так что было невозможно вздохнуть, а потом растащило в разные стороны, так что мы едва не потеряли друг друга.

До этого мы, конечно, бродили по монастырю, где было позволено, осматривая его постройки. Однако, мы знали в предместье только те пути, по которым ходили раньше. По ним мы и пытались вернуться к мастерской, чтобы не заблудиться и не попасть в руки противника. В той свалке, что была вокруг, нам пришлось достать оружие, и окружающим скоро стало ясно, к какой из сторон мы принадлежим. Мы оказались смешаны с небольшим отрядом солдат папской армии, которых оттеснили к воротам каменной башни, одной из тех, что строили феодалы в прошлом веке, чтобы спасаться от нападений. Первым владельцам этой башни, должно быть, не повезло, поэтому она вошла в состав монастырских построек и использовалась для хозяйственных целей.

Когда первые ряды стоявших перед нами солдат пали от рук горожан, полукругом окруживших площадку перед башней, нас окликнул знакомый голос:
-Синьор Джованни, сдавайтесь! Я буду свидетелем, что вы оказались на той стороне не по своей воле!
Честно сказать, мы в этот момент вместе с ещё несколькими солдатами были заняты тем, что пытались сбить замок, висевший на цепи, продетой в петли, с двери башни. Обернувшись на голос, мы увидели синьора Гвидо в доспехах и верхом на коне. Меня его преображение не удивило. Синьора Джованни, казалось, тоже.
В этот момент одна из петель была сорвана, и мы с оставшимися в живых солдатами ввалились внутрь, заперев дверь изнутри на засов. Наши противники, уязвлённые тем, что добыча от них ускользнула, с грохотом обрушились на дверь, словно огромная приливная волна. Внутри царила темнота. В затхлом воздухе стоял запах старого сена, остатки которого были рассеяны по полу. Судя по ударам снаружи, древняя, давно не чиненная дверь, вот-вот должна была рухнуть.
В таких башнях всегда есть несколько этажей. На наше счастье, там же находилась и колченогая приставная лестница. Мы влезли на второй этаж и втянули её за собой. Сердце моё колотилось от возбуждения и мысли о том, что вот так, должно быть, чувствовали себя мои предки, когда в их владения вторгались противники: гибеллины или горожане – сторонники Коммуны.

Помещение, в которое мы попали, было полутёмным и освещалось лишь через одно небольшое окошко. Синьор Джованни предложил подняться на последний, третий этаж. Всем известно: чем выше этаж, тем больше окна. Это позволило бы нам выглянуть наружу и узнать намерения противника.
Между тем, наружная дверь не выдержала и распахнулась. Вбежав внутрь и увидев, что мы находимся на втором этаже, форлийцы начали выкрикивать угрозы. Одни из них предлагали принести лук или арбалет, другие думали, где они могут достать вторую лестницу. Несколько человек отправились на её поиски. Синьор Гвидо тоже зашёл в башню и снова стал уговаривать нас сдаться:
-Синьор Джованни, - кричал он, - будьте благоразумны, слезайте оттуда! Вам всё равно некуда деться! Вы ещё можете перейти на правильную сторону! Я выступлю в вашу защиту и объясню синьору Франческо, что с вами случилось! Я ручаюсь, что с вами будут хорошо обращаться! Альдо Кавальканти, убеди своего синьора! Синьор Джованни, слезайте, ради памяти своего отца!

Сначала я слушал эти речи с беспокойством. В конце концов, почему синьор Джованни должен был хранить верность нашему городу? Это наш городской совет обманом вытащил его из темницы, куда его бросили представители опять же нашей гвельфской партии. Это наши городские заседатели вынудили его вступить в брак, гнобили на заседаниях, на каждое его слово говорили поперёк десять своих, а затем вытолкнули в папскую армию защищать наши интересы почти без ничего.

Впрочем, я зря волновался. Судя по лицу синьора Джованни, уступать он не собирался с самого начала, а уж когда синьор Гвидо неосторожно намекнул на хорошее обращение в форлийской тюрьме и помянул его отца, то и вовсе укрепился в своём мнении. На губах нашего господина заиграла недобрая усмешка, после чего он велел мне помочь ему поставить лестницу, чтобы влезть на третий этаж.
-Синьор Джованни, не делайте глупостей! – взывал снизу синьор Гвидо.  -Не злите людей, иначе я не смогу защитить вас!
Никто из нас не собирался его слушать. Я менее всего хотел провести, быть может, несколько лет в форлийской тюрьме, и в этом был полностью согласен с синьором Джованни.

На третьем этаже не было ничего, кроме большого окна, а пол был засыпан перьями и толстым слоем старого голубиного помёта. Форлийцы, по-видимому, так и не нашли лестницу, однако они не собирались оставлять нас в покое. Некоторое время мы сидели, не показываясь, но затем шум снаружи и крики вынудили нас снова выглянуть наружу. Хотя рядом с тем местом, куда я высовывал голову, почти сразу прилетела стрела, я успел разглядеть то, что меня сильно обеспокоило.
-По-моему, они обкладывают башню хворостом и собираются выкурить нас дымом, - сказал я синьору.

Мы огляделись. В крыше, покрытой черепицей, был люк, оставленный, чтобы её можно было ремонтировать. Синьор Джованни предложил вылезти на крышу. Солдаты, бывшие с нами, ответили, что не полезут, так как это  - чистое безумие. Они заявили, что если башню всё-таки подожгут, то они заберут лестницу и попробуют сдаться. Синьор Джованни попросил, чтобы они дали нам сначала вылезти на крышу, а потом поступили с лестницей по своему разумению. Солдаты выразили согласие. В этот момент в окно пахнуло дымом.
-Альдо Кавальканти, - сказал синьор Джованни, положив руки мне на плечи, - я освобождаю тебя от службы. Если ты хочешь, ты можешь пойти и попытаться спасти свою жизнь. Я ни в какую тюрьму больше не пойду.
-Синьор, вы правда думаете, что можно спастись, попав в руки людей, чей господин не пощадил даже епископа? – рассмеялся я. – Синьор, я лучше полезу за вами.
В общем, мы вылезли наверх, а солдаты стали спускаться вниз. Мне кажется, что я видел, как они выбежали из башни, но я не могу утверждать наверняка, так как нам вскоре стало очень не до них. Может, форлийцы и в самом деле сначала хотели нас лишь выкурить дымом, однако из-за поднявшегося ветра хворост занялся, и вскоре башню до половины охватили высокие языки пламени. Нам сверху было видно, как синьор Гвидо приказал приставить снаружи лестницу, но она была слишком короткой, чтобы мы могли ею воспользоваться, да мы и не хотели.
Оглядевшись, мы увидели, как вдалеке, на фоне заката, пылают палатки нашего войска, а между ними мечутся черные фигурки людей и взбесившихся испуганных лошадей.

Владельцы башни, на которой мы застряли, видимо, были людьми с ограниченными средствами, а, может быть, просто не успели её достроить. Из-за этого она была не очень высокой, и вскоре черный дым дотянулся до нас и стал очень досаждать. Мы начали заходиться в кашле, лёгкие загорелись, а глаза наши стали слезиться и заболели. Черепица под ногами потрескивала от жара.
 Рядом с башней стояла ещё одна постройка с двускатной черепичной крышей. Между ней и башней было небольшое пространство, а расстояние между крашами одного и другого строения равнялось примерно полтора человеческих роста.
-Синьор, - сказал я, - нам придётся прыгать, иначе мы погибли. Правда, я не могу сказать, мы сломаем что-нибудь, если рухнем на крышу, или она проломится под нами.
-Пока не попробуешь, не узнаешь, - ответил синьор.
Если бы не отчаянное положение, я бы никогда не прыгнул, однако черный дым мешал нам видеть реальную картину, так что соседняя крыша не казалась такой уж далёкой. Вообще я заметил, что если падаешь куда-то и не успеваешь ни о чём подумать, то часто отделываешься лёгким испугом. Наверно, поэтому пьяницы, падая с самой невероятной высоты, нередко, к изумлению окружающих, остаются невредимыми.  В тот раз я упал, как кошка, на четвереньки, и даже не почувствовал боли.
Синьор прыгнул вслед за мной и попал на край крыши. Я протянул ему руку. Он стал подниматься с колен, однако кто-то, кто внимательно следил за нами с земли, запустил в него камень и попал в плечо. Синьор Джованни резко выпрямился, и тут мне показалось, что время остановилось: так медленно он, глядя мне в глаза, стал падать назад. К счастью, я вовремя очнулся, схватил его за запястье и резко дёрнул на себя. Мы оба потеряли равновесие, повалились на крышу и в обнимку покатились по её скату, сумев каким-то чудом удержаться на самом краю. С другой стороны, уже в сумерках, мы увидели сложенные для железоделательных печей дрова. Моего роста как раз хватало, чтобы достать ногами до верхушки поленницы. Хоть и с трудом, я слез вниз, а потом помог слезть синьору Джованни. То ли мы наступили не туда, то ли поленница не выдержала двоих, но внезапно она разъехалась, и мы съехали, как с горки, на землю. Не обращая внимания на синяки и ссадины, мы бросились бежать, благо, уже почти совсем стемнело. На окраине пригорода мы наткнулись на чей-то огород, окружённый оградой, перемахнули через неё и залегли в кустах. Мы сидели там, затаив дыхание, пока с улиц не исчезли последние люди с факелами и не затихли последние крики. Когда наступила глубокая ночь и похолодало, мы выбрались и, замирая от каждого звука, направились в лагерь. Мы то и дело спотыкались в кромешной тьме, несколько раз наталкивались на погибших. Больше всего мы боялись в последний момент попасть в руки противника. Впрочем, мы зря опасались. Горожане и крестьяне – ещё те вояки, которые с курами идут спать и покидают позиции, если наступил сенокос.

Наш лагерь наполовину сгорел, но форлийцы не смогли взять его, благодаря рвам и деревянным укреплениям. Счастливо миновав часовых, мы не смогли соориентироваться, поэтому оставили поиск места своей палатки до утра, прибившись к какому-то чужому костру.
-Альдо Кавальканти, - сказал синьор, - боюсь, что теперь я ещё более нищий, чем когда-либо. Если хочешь, ты можешь покинуть меня и поискать себе господина получше.
-Что вы опять начинаете, синьор Джованни? - перебил его я. – Куда вы меня без конца гоните? Да, я не спорю, что злился на вас, когда вы отправили выкуп синьора Гвидо и львиную часть вашего жалованья в Кастель-дель-Пьяно на починку ворот. Но теперь выходит, что этим вы спасли кучу денег, так что поступили правильно.
-Однако сейчас у нас ничего нет, а просить ни у городского совета, ни у синьоры я не стану, - сказал он с глубокой печалью.
-Зачем вам у них просить, - возразил я, - если у нас есть мой старший брат? Да после того, как, глядя на вас, меня пробила совесть, и я половину жалованья отдал Роберто на восстановление нашей старинной церкви, знаете, как он вас уважает? Мой брат считает, что вы оказываете на меня положительное влияние. А когда он услыхал про деньги на ворота, то вообще сказал, что наконец-то нашему городу повезло с синьором. Неужели вы думаете, что он, командуя целым отрядом, позволит нам спать под открытым небом и даст умереть с голоду?
-Но ты даже не знаешь, где сейчас находится твой брат, - сказал синьор.
-А зачем мне?  - пожал плечами я. – Главное, я знаю, что он сейчас в другой части нашей армии. Стало быть, он не был в лагере и не пострадал. Вести разносятся быстро, так что через несколько дней он услышит о произошедших здесь событиях. Роберто – любящий брат, так что сразу бросится меня искать. Потерпите несколько дней, и он нас выручит.

Мы помолчали немного, после чего синьор сказал:
-Как ты думаешь, наш раздолбай, кони и собака живы?
-Думаете, Филиппо мог скрыться с нашими вещами?
-Имей я его характер, я бы именно так и поступил.
-Синьор, не в обиду вам будь сказано, но где он найдёт такого снисходительного господина, как вы, сможет столько бездельничать и при этом иметь кров и еду?
-Я что, со стороны так жалко выгляжу? – нахмурившись, спросил синьор Джованни.
-Ну, что вы, синьор, да вы - мечта любого слуги и оруженосца, - постарался исправить ситуацию я.
-Я что-то не пойму, Альдо Кавальканти, ты меня хвалишь или насмехаешься надо мной? – напрягся он.
-Если бы я насмехался, стал бы я из-за вас прыгать с крыши? – заявил я с самым честным из всех возможных выражением лица.
-Это верно, - пробормотал он сонным голосом.
С этим мы легли спать прямо на землю возле костра, решив, что утром пойдём искать место, где стояла наша палатка.