Снег идет

И его окутало, закружило теплом, светом, праздничным шумом – когда гости собираются, рассаживаются, помогают заканчивать сервировку, перебрасываются короткими веселыми репликами, все вразнобой, отвлекаясь и прыгая с темы на тему – а кто-то еще шуршит куртками в прихожей, обивает у порога налипший на ботинки снег, а кто-то еще в пути – и звонит с извинениями, просит не ждать.
– Заходите, заходите, что вы возитесь?
Он помог жене снять холодное, в блестящих каплях, пальто и пристроил его на вешалке рядом со своим. Жена стянула сапожки, оставила в углу, подхватила подарочные пакеты и упорхнула в комнату, а он сперва возился со шнурками, а потом нависал над зеркалом, приглаживая непослушный чуб и разглядывая гладко выбритый подбородок. Наконец, он сдался, взъерошил волосы посильнее, чтобы они торчали во все стороны и чубу не было одиноко, потянул воротник рубашки за уголки, расправил плечи и шагнул в небольшую, чрезвычайно уютную гостиную, почти целиком занятую богато накрытым столом. Вокруг стола ходили и сидели родственники – и как только он вошел, все стали смотреть на него, здороваться, привставать и хлопать по плечам, а он жал горячие руки, кивал, глупо улыбаясь, отвечал что-то дежурное, чувствовал себя счастливым и искал глазами жену – а она уже хлопотала рядом с сервантом и помогала матери – своей матери, а его теще – с фужерами и графинами.
– После – в бильярд? – мотал головой двоюродный брат – двоюродный брат жены – студент, умница, будущий архитектор и всегдашний, чуть ли не с младенчества, пианист.
И он обещал, что да, в бильярд, обещал машинально, не вдумываясь, не успевая еще обрадоваться планам.
Что-то спрашивала теща; суетилась, передавая из кухни подносы, бабушка, дядя – дядя жены – со скрипом ввинчивал штопор в тугую пробку, дети ютились на узком диванчике и ощупывали хрустящие разноцветные свертки, которыми был уставлен комод, а дедушка – дедушка жены – седой, высокий, с неизменно смеющимися глазами и как-то по-старинному ровной спиной, сидел во главе стола, прислушивался к разговорам, давал комментарии, кивал удовлетворенно – и, увидев его, протянул для рукопожатия широкую, сухую ладонь.
– Нет, мама, – говорила жена, раскладывая свертки под елкой – елка занимала целый угол, раскидывала во все стороны ветви и макушкой упиралась в потолок, моргала гирляндами и бросала на сервант пестрые блики, – мы на машине.
Теща обернулась к нему, посмотрела с укоризной – и весть о том, что они приехали на машине, что он за рулем и потому, понятно, пить будет только сок – или газировку, или минеральную воду – весть эта в один миг облетела гостиную. Повисла пауза – а потом на него накинулись, стали шутливо упрекать, уговаривать и театрально сокрушаться, и больше всех сокрушался дедушка – качал седой головой, всплескивал руками и вздыхал, хотя глаза его при этом, конечно, не переставали смеяться.
И он сперва отшучивался, кивал на погоду, а потом вдруг сам пожалел, что сел за руль, и подумал, что хорошо бы сейчас было – с мороза, с улицы – поднять бокал играющего пузырьками шампанского или темно-рубинового вина, или рюмку чего покрепче – дедушка крутил в руках пузатую бутылку коньяка, дядя водил пальцем по мелко исписанной этикетке, что-то объяснял – и вспомнились ему уютные январские строчки, из Берестова:
И так подходит для пиров
И встреч любой из вечеров.
И жена сперва укоряла тещу и остальных, старалась говорить строго, а потом, видно, и сама пожалела и посмотрела на него вопросительно, как будто даже обиженно.
– Доедь ты до дома, – посоветовал авторитетно дядя. – Машину оставь, и обратно – на такси. Ехать всего ничего.
Ехать и правда было всего ничего – и при желании туда-обратно можно было обернуться за пятнадцать минут.
К тому же не все еще прибыли – и команды садиться еще не звучало.
Идею подхватили, жена подумала и согласилась, дедушка развел руками – хозяин, мол, барин – он прикинул, посмотрел на часы и вернулся в прихожую, стал одеваться.
– Только ты забеги домой, оденься потеплее, – говорила жена, поправляя ему воротник, – пальто легкое совсем.
Он поцеловал ее в пахнущую духами щеку и вынырнул в подъезд, а через минуту уже выезжал с парковки, опустив стекла – чтобы лучше видеть, не едет ли по двору, наперерез ему, кто-нибудь еще – и щурился от заметаемого в салон снега.

Мело, не переставая, уже несколько дней, с самого нового года – и мело весело, празднично, то тише, то шибче, так, как обычно метет только в фильмах да еще в стеклянных шарах с пенопластовой крошкой, если их потрясти. Город таял в белой пелене, и сквозь эту пелену протискивались огни гирлянд, витрин и фонарей. Солнце показывалось по утрам – тогда снег озарялся сиянием, искрился и горел ослепительно – а потом скрывалось в облака и только угадывалось за ними по пятну холодного серебряного света. За утром шли короткие, сонные – точно с полудня начинало уже вечереть – дни, и их уже сменяли долгие, густые вечера с хрустящим снегом и лучистыми звездами, моргающими сквозь метель.
Он выехал из двора, со скрипом поднял стекла, стянул и бросил на сиденье шапку и пополз от перекрестка к перекрестку, от светофора к светофору. По дороге гуляли буранчики, заворачивались спиралями – и автомобили не рисковали разгоняться, тормозили загодя, густо дымили выхлопом и гудели. Он катился вместе со всеми, смотрел по сторонам, вытягивая шею, почти упираясь чубом в лобовое стекло, осторожно поддавал газ – машина порыкивала – видел, как за прыгающими туда-сюда дворниками показываются и пропадают в снегопаде горящие окна – их зажигали рано, не смотря на то, что на улице еще было светло – гирлянды и макушки елок – и чувствовал, как его переполняет горячее, сбивающее дыхание веселье, и ему нравилось ехать в не успевшей остыть машине, нравилась попавшаяся случайно – но как будто не случайно – песня, нравились огни витрин и окон, нравился январь, и снегопад, и уютный, тускнеющий день, готовый упасть в дрожащие сумерки, и то, что его ждут и, по всей видимости, любят.
Он представил, как здорово будет идти после, почти уже ночью, в бильярд, как будет клубиться снег на фоне черного неба, как будут серебриться в лунном свете – и свете фонарей – сугробы, как брат жены будет рассказывать про учебу и про Москву, и как будет приятно ввалиться в шумную просторную бильярдную, пахнущую мелом и кухней, полную глухого перестука шаров и музыки.
Потом он стал вспоминать, какой была зима в прошлом году, а какая в позапрошлом – прошлая была слякотной и серой, «сиротской», а позапрошлая в памяти почти не осталась – потерялась в ремонте и подготовке к свадьбе. И он отметил, что давно не было такой снежной, такой настоящей зимы – только, разве что, в детстве, но в детских воспоминаниях не сохранился снегопад – как будто снег разом появлялся и оставался лежать до весны, а потом также внезапно исчезал – и сохранились только затянутые ледяным узором окна, которые приятно скрести ногтем, и горячая батарея под подоконником.
Он срезал, прогромыхал по кочкам вдоль сквера – в сквере уже бледно светились сквозь ветви круглые фонари – подмигнул угадывающейся за деревьями бильярдной, попетлял, выехал на перекресток, свернул и оказался в своем дворе. На удивление быстро обнаружил свободное место, точно его и ждавшее, припарковался – задом, пришлось приоткрывать дверь и высовываться, смотреть через плечо на низенькую оградку перед тротуаром – натянул шапку и заспешил к подъезду, ладонью загребая с оградки снег.
День истончался – и снегопад был теперь не белым, а синевато-серым, пепельным, и ярче горели в нем прямоугольники окон, рассыпанные над головой, прямо, казалось, по низкому небу. С детской площадки доносился смех, повизгивания, скрипела тугая неуклюжая карусель, и в воздухе стоял особый зимний гул – почти неразличимый, низкий, тоже почему-то кажущийся уютным.

В один миг оказался он у лифта и, пока ехал, смотрел на себя в зеркало и видел, как горят у него глаза, как тает на плечах и на шапке снег, как играет на щеках – совсем как в детстве – румянец. Как вообще-то широки его плечи и как здорово сидит на нем пальто – и даже жаль будет менять его на дутый, бесформенный пуховик. На своем этаже он вышел – и лифт тут же пополз по шахте вверх, за следующим пассажиром – пересек широкую, пропахшую табаком, площадку, свернул и зазвенел ключами, открывая дверь.
Оказавшись в квартире, он скинул пальто, не разуваясь, раскачиваясь на пятках, шагнул к вешалке и снял с нее пуховик. И уже погрузил одну руку в плотный тяжелый рукав – но остановился и замер, а потом вернул пуховик на место, сунул влажную шапку в оттопыренный карман и медленно опустился на пуфик под вешалкой.
Горячее веселье, наполнявшее его, стало еще горячее, заметалось в груди, ударилось в живот. Он выпрямил спину, положил ладони на колени и прислушался.
Слышно было, как гудит, проползая мимо этажа, лифт – с пассажиром. Из кухни урчал холодильник, откуда-то – то ли из-под пола, то ли из-за потолка долетали глухие голоса соседей. В прихожей витал не успевший рассеяться аромат подаренных жене духов, пахло домом, кошачьим кормом, в открытую дверь комнаты видно было рассыпанные в беспорядке вещи – собирались наспех, боялись опоздать.
Он посидел немного, прислушиваясь к ощущениям, достал и повертел в руках телефон – но потом медленно, стараясь не шуметь, разулся, шагнул в кухню и зажег свет. Налил воды, выпил, открыл переставший урчать холодильник и оглядел полки, заставленные контейнерами. Потянулся за чем-то, но передумал и решил не портить аппетит – и только тогда подошел к окну и вызвал такси, а закончив разговор, остался стоять, отодвинув занавеску и глядя за окно.
За окном по-прежнему мело, пушистые хлопья катались по подоконнику с той стороны, липли на щербатые края откосов. Метель была серо-синяя, густая – и заметаемый ею двор был серо-синий, и автомобили – его стоял ровненько-ровненько, перпендикулярно заборчику, как по линейке – и горки, по которым сновали дети, и плотные кроны невысоких, высаженных совсем недавно, рябин – все было серо-синее. Двор выгибался кольцом, сквозь снег моргали окна, переливались гирляндами. Там, где кольцо разрывалось и между двумя домами вставала широкая щель – с клумбами и выгибающимся тротуаром – угадывалось белое полотно реки, но противоположный берег, обычно хорошо просматриваемый, высокий, усыпанный прямоугольниками крыш, исчезал в метели, и за рекой словно сразу начиналось небо – взмывало ввысь, разворачивалось шатром – и только светились неярко над рекой два робких, похожих на звезды, огонька.
Он смотрел на реку, на метель, на прижимающееся к домам небо, искал за огоньками горизонт и думал о том, что вот сейчас, вроде бы и не далеко, а, кажется – на другом конце земли от него трещит под весом подносов стол, над столом клубятся ошеломительные, дурманящие запахи, блестят в свете люстры бокалы, блюдца и вазочки, а вокруг стола ходят и разговаривают, смотрят на пышную, в огнях и игрушках, елку, рассаживаются по местам – и одно из мест предназначено ему и ждет его. И о нем, быть может, говорят, и жена поглядывает на часы, прикидывая, как скоро он вернется. Думал о такси, о том, что сейчас спустится и будет трястись в жарком, запотевшем салоне, а потом его ждет долгий, наполненный разговорами и смехом, воспоминаниями и подарками вечер.
И так ему стало хорошо от этих мыслей, так трепетно-радостно, так тесно и приятно дышать, что ему подумалось: уйти и вернуться – лучше, чем вообще не уходить; что как же это прекрасно, что сперва они поехали на машине и что ему пришлось возвращаться домой и стоять сейчас в теплой, светлой кухне – тесной и родной – у окна, за которым метет метель и тает в белизне противоположный берег.
В кухню вошла – из комнаты, через прихожую – щурясь от яркого света, кошка, потерлась о ногу, мяукнула. Он наклонился, погладил тонкую, в блестящей шерсти, спину и тронул кончиком пальца прохладный нос. Потом выпрямился, посмотрел на часы, вернул занавеску на место – но идти вниз и ждать такси на крыльце не хотелось. Хотелось растянуть оказавшееся в его руках мгновение – и он даже рад был, что такси не приехало сразу, как это обычно бывает, а задерживается – вероятно, из-за снегопада. Он прошелся по кухне, выпил еще воды, подвигал стоящие на плите сковородки, чтобы они стояли как можно ровнее, шагнул к деревянной полочке с книгами, висящей на стене, проскользил взглядом по корешкам и стянул купленный не то в конце ноября, не то в начале декабря сборник рождественских стихов – мягкий, праздничный, в снежно-голубой обложке. Раскрыл наугад в середине, прислонился плечом к дверному косяку и стал читать, шепотом, почти беззвучно шевеля губами.
К белым звездочкам в буране,
Тянутся цветы герани
За оконный переплет…
Стихи вытягивались столбиком по центру страницы, их с обеих сторон сжимали широкие, сероватые поля. Сборник был куплен совершенно случайно, взгляд сам упал на него, почему-то выделив яркий корешок из числа многочисленных соседей.
Снег идет, снег идет,
Словно падают не хлопья…
Он осекся и поймал на себе внимательный взгляд желто-зеленых глаз. Кошка сидела на полу, вскинув маленькую треугольную голову, и смотрела на него.
– Ну? – спросил он, опуская руку с книгой. – Тебе тоже почитать?
Кошка мяукнула – точно поняла.
– Проще простого!
Он подтянул к себе стул, сел и прочистил горло. Кошка помяла линолеум передними лапками, замерла.
– Снег идет, снег идет! – воскликнул он. – Словно падают не хлопья! А в заплатанном салопе сходит наземь небосвод!
Молчал холодильник, не слышно было ни беспокойного лифта, ни соседей. Даже часы над дверью, казалось, то ли вовсе перестали тикать, то тикали куда осторожнее обычного.
– Снег идет, густой-густой! В ногу с ним, стопами теми!..
Он разошелся, то вскрикивал и басил, то возвращался к шепоту, растягивал слова, гнул интонацию – и сам радовался от того, как хорошо у него получается читать и как приятно его, наверное, сейчас слушать.
Кошка сидела неподвижно, смотрела загадочно – не то восхищенно, не то ошарашенно – и только пушистые бока плавно, чуть заметно ходили туда-сюда.
В кармане задрожал беззвучно телефон – он нащупал и сбросил.
– Снег идет, снег идет… Снег идет и все в смятеньи… - выдыхал он. - Убеленный пешеход. Удивленные растенья, – он выдержал паузу, прислушался к плотной, теплой тишине. – Перекрестка поворот…
Он закрыл книгу, поднялся со стула и отвесил кошке поклон. Потом присел на корточки, почесал благодарного слушателя за ухом – благодарный слушатель заурчал, потерся лбом о запястье, извернулся и засеменил к миске с кормом – подпрыгнул к окну и посмотрел вниз.
Перед подъездом тарахтело, вытянув лучи фар и уткнувшись ими в стену, такси. Водитель, навалившись на стекло, обивал дворники от снега. Телефон снова задрожал, он прижал его плечом к уху, защелкал выключателями, вынырнул из кухни и плюхнулся на пуфик.
– Ты куда пропал? Садимся уже!
За голосом жены слышны были разговоры, позвякивание посуды. Он различил писк детей, дядин бас и негромкую, похожую на перезвон капели, музыку – умница-брат играл на пианино в дальней комнате.
Кошка выглянула из кухни, посмотрела с интересом, потом зевнула и прогарцевала в комнату.
– Бегу, бегу, – бормотал он в трубку, влезая в пуховик, вываливаясь в подъезд и звеня ключами. – Такси…
Он подбежал к лифту, ударил по кнопке, услышал, как где-то далеко загудело, как по шахте зазвучали эхом голоса, и решил не ждать – толкнул дверь, ведущую на лестницу, и помчался вниз, перепрыгивая через ступени.
– Снег идет, снег идет, – выдыхал он радостно, хватаясь для равновесия за перила и чувствуя, как успокоившееся было веселье снова закипает в нем.
И на каждом этаже, пролетая мимо узких, дышащих холодом подъездных окошек, он видел краем глаза, что снег действительно идет, что это уже не метель, а плотный, ровный снегопад, тяжелый и пушистый – но видел мельком, не видел даже, а только отмечал, не задумываясь и не всматриваясь, потому что мыслями уже сидел за горячим, шумным столом, держал за стеклянную ножку бокал и думал над тем, какой тост будет говорить, когда настанет его очередь.