Росреестр

Росреестр

Андрей сидел в очереди и читал Достоевского.
Читать ему мешали два обстоятельства: мелкий шрифт и тупая, ноющая боль в груди – он только-только вернулся с длительного больничного, половину которого провел в стационаре с дренажом под мышкой.
Была и операция – несложная, но, как и все операции, неприятная. Швы понемногу зарастали, болело все меньше, но все-таки болело – и для того, чтобы читать вдумчиво, нужно было искать насколько возможно удобное положение, и потому Андрей сидел беспокойно и понемногу ворочался то в одну сторону, то в другую, прижимался к спинке стула или наоборот сутулил плечи, нависал над книгой, которую придерживал на портфеле с документами.
«Нина Александровна укорительно глянула на генерала и пытливо на князя, но не сказала ни слова. Князь отправился за нею; но только они пришли в гостиную и сели, а Нина Александровна только что начала очень торопливо и вполголоса что-то сообщать князю, как генерал вдруг пожаловал сам в гостиную. Нина Александровна тотчас замолчала и с видимою досадой вернулась к своему вязанью».
Андрей приподнял левое плечо, опустил чуть пониже правое, сделал глубокий вдох и почувствовал резкую боль в груди.
«Болит, зараза, – подумал он. – Всю жизнь, наверное, болеть будет».
И ему стало досадно от того, что боль мешает ему читать, что боль мешает ему сидеть в теплом, светлом зале, ждать своей очереди и волноваться о том, все ли документы он взял или что-то забыл в офисе.
«Двадцать два года, – стыдил он себя, опуская левое плечо и приподнимая правое. – А я как старик. Сейчас чего доброго одергивать начнут».
Он скосился на соседей по очереди, но те не выказывали никакого раздражения по его поводу – слева и справа шуршали бумагами, говорили по телефону и наспех записывали что-то в блокноты.
Перед Андреем вытягивался просторный, ярко освещенный зал – шумный, заполненный людьми. Слева вдоль стены блестели окна регистраторов, разделенные перегородками, справа темнели прямоугольники дверей, между ними стояли стулья, по стенам пестрели стенды со справочной информацией. В дальнем углу зала выгибалась дугой стойка, из-за нее выглядывала макушка администратора.
Под потолком светился широкий экран, похожий на те, что устанавливают в спортивных барах, чтобы следить за счетом.
В левой стороне экрана столбиком выстраивались номера талонов, в правой – номера окон. Один из талонов исчезал, на его месте тут же появлялся другой – моргал синим. Под потолком коротко звякало.
– Талон, – дружелюбный механический голос делал паузу, точно его обладатель вчитывался, боялся перепутать, – Вэ двадцать два – пройдите к окну, – голос снова делал паузу, – семнадцать.
Стул справа от Андрея освободился, и Андрей, до этого плотно стиснутый, сел посвободнее.
Пахло в зале верхней одеждой, сырыми от снега капюшонами и воротниками, и – тепло, горько – чернилами – в окнах гудели, безостановочно печатая, два десятка принтеров.
«Варя воротилась в комнату и молча подала матери портрет Настасьи Филлиповны. Нина Александровна вздрогнула и сначала как бы с испугом, а потом с подавляющим горьким ощущением рассматривала его некоторое время».
«В бане могут решить, – подумал Андрей, прислушиваясь к боли, – что в меня стреляли. Шрамы характерные».
Он ухмыльнулся, вернулся в начало страницы и перечитал ее заново. Вспомнил, как легко и с каким запалом читал эту же книгу перед больницей – в этом же зале, также сидя в очереди с полным портфелем документов. Как проваливался в текст, переставал слышать и видеть все, что происходило вокруг – и только каким-то мозжечком вычленял из общего гула дружелюбный механический голос, надеясь, что его талон еще далеко, что он еще посидит вот так, почитает всласть – надо же когда-то начать читать всласть – и только потом будет подавать бумаги, расписываться, подкладывать новые доверенности, а затем ехать через весь город в офис, продумывая отчет для начальства и предугадывая вопросы, которые будут заданы – и при этом как бы параллельно вспоминая прочитанное. И сколько-то он успел почитать – всего ничего, только удивился, что вот Достоевский, которым так пугали, а читается легко и интересно – удивился и два или три дня читал при первой возможности, урывками, даже пока чай кипятил в офисной кухне, а потом зачем-то оставил книгу в столе и наутро перед самым выходом на работу вдруг почувствовал, как потянула, ударилась в лопатку и разлилась по груди боль, отпросился, побрел, дымя сигаретой, ничего особенного не ожидая, в поликлинику – и уже через полтора часа ехал в скорой, разглядывая рентгеновские снимки с покатыми, похожими на две лесенки, ребрами.
В больницу взял что-то несерьезное – и хорошо, что не взял Достоевского, потому что даже несерьезное читалось из рук вон плохо – сказывались обезболивающие и общее состояние – Андрей терял нить, отвлекался, вдруг ловил себя на том, что понятия не имеет, о чем читает, но зачем-то продолжает перешагивать взглядом со строки на строку, самые простые страницы приходилось перечитывать, напрягаясь, и все равно в итоге текст вылетал из головы, как только книга закрывалась. А под самую выписку он вместе со всей палатой затемпературил, затрясся в кашле, опасаясь, что разойдутся швы, выписался и еще полторы недели лежал дома, как маленький, в носовых платках, в ворохе таблеток, с термосом в обнимку. Родители забыли, что ему двадцать два, а не двенадцать, и обеспечили такую трогательную заботу, что у Андрея слезы на глаза наворачивались; даже младший брат то и дело заходил и спрашивал, не надо ли чего, интересовался самочувствием и предлагал смотреть фильмы.
Читал он все то же несерьезное – дочитывал, раз уж взялся – но в итоге бросил, не добрав сорока страниц – понял, что не помнит твердо, что было на первых двустах, стал встречать каких-то нелепых персонажей, угадал вслепую один сюжетный поворот, другой и затосковал по Достоевскому. И когда вышел на работу, то первым делом полез в ящик, вынул тяжелый коричневый том из-под договора подряда и переложил в портфель.
И теперь он сидел в очереди, прислушивался к механическому голосу, поглядывал на табло и вчитывался в тонкие, плотно уложенные друг на друга строки, придерживал подушечками среднего и указательного пальцев страницу на сгибе, отмечал, что народу сегодня в Росреестре больше обычного, радовался этому, и время, проведенное в больнице казалась ему причудливым, непонятным сном. Он силился вызвать его в памяти, и перед ним начинали кружиться какие-то обрывки, лоскуты: мутные пузыри в дренажной трубке, тускло освещенные, с гулким ночным эхом, коридоры, ранние сумерки и какая-то трогательно-бесстыдная обстановка в палатах, когда никто не стесняется выглядеть плохо, казаться слабым, кашлять и вздыхать. Вспоминались вечерние обходы с уколами, рябой экранчик принесенного кем-то и водруженного на холодильник телевизора, храп в несколько голосов – все это налетало со всех сторон, мелькало, путалось, закрывало собой все остальное и тут же пряталось, исчезало в гуще – и каждая картина была до осязательности яркой, протяни руку и потрогай, но все они кружились вразнобой и отказывались соединяться в целое, и потому казались чем-то нереальным, случившимся во сне… да и случившимся ли?
Если бы не боль в груди, Андрей мог бы всерьез решить, что даже сон этот снился не ему, а кому-то другому, а он только слышал о нем, и не из первых уст, и что ничего этого нет и никогда не было.
В зале раздались недовольные голоса, возникла какая-то суматоха. Андрей, не глядя, понял, что дело снова в терминале, выдающем талоны.
«Укрощение строптивого, акт двадцать седьмой», – усмехнулся Андрей про себя, зажал книгу пальцем и стал смотреть, как вокруг терминала собирается толпа, как голоса становятся все громче, как на железные плечи опускаются негодующие ладони, призванные поторопить, вразумить, как от стойки с уставшим видом семенит администратор – крошечная тетушка с взглядом философа – а терминал стоит себе, прижавшись к стене, гордо выпятив железную грудь и невидяще смотрит зависшим экраном на лампы под потолком, и чихать он хотел на толпу, на режим и на негодующие ладони.
Андрею надоело смотреть на укрощение, он снова поерзал, устраиваясь как можно удобнее, раскрыл книгу и вернулся к чтению – «Совсем потерявшийся Ганя отрекомендовал ее сперва Варе, и обе женщины, прежде чем протянули друг другу руки, обменялись странными взглядами» – но спустя страницу втиснул в разворот закладку, и листал в самое начало, до тех пор, пока, перешагнув название романа, не оказался лицом к лицу с бледной черно-белой фотографией автора.
Достоевский сидел, нахмурившись, смотрел в объектив с каким-то не то озабоченным, не то отрешенным взглядом, сидел, закинув ногу за ногу, опершись обеими руками на подлокотник и оттого всем корпусом подавшись влево, так, что одно плечо оказывалось выше другого – и можно было представить, что у него, Достоевского, тоже что-то болит.
«Живой человек», – подумал Андрей, рассматривая фотографию и водя плечом из стороны в сторону. Он вспомнил, что книга – в составе собрания – всю жизнь маячила перед его глазами, смотрела с полки коричневым, в мелких трещинках, корешком, но сперва – в детстве – казалась предметом интерьера, а потом долгие годы оставляла равнодушным, как будто не суля ничего примечательного. Ребенком Андрей ползал по ковру перед книжным шкафом на четвереньках, чмякал соской и норовил ухватить за хвост кота, потом он провел тысячу часов на диване напротив шкафа – уставившись в телевизор, не моргая то перед мультиками, то перед боевиками, то перед видеоиграми; по праздникам в центр комнаты выносили расправляющий тяжелые крылья стол, и Андрей сидел спиной к шкафу, упираясь коленками; на третьем или четвертом курсе он оставил детскую брату и перебрался в комнату со шкафом, и спал уже только в ней – из нее удобно было совершать ночные вылазки в подъезд, на общий, продуваемый всеми ветрами, балкон; и все это время книга смотрела на Андрея, ждала своего часа – и вот, дождалась, и теперь он сидит в зале росреестра с аккуратно зашитыми отверстиями в груди, читает ее, удивляется ей и радуется, что не взялся за нее – вообще за Достоевского – раньше, что в школе считал ворон и бежал от классики так, что пятки сверкали – радуется, потому что точно знает: тогда ничего бы не понял, ни абзаца, ни строки.
И Андрей порадовался тому, что теперь он – ого-го, теперь он уже не тот, что раньше, повзрослел, совсем уже мужчина, юрист с зарплатой и собственным рабочим местом, с доверенностью от директора, с личными ключами от офиса, которыми может воспользоваться хоть ночью, и в бане точно решат, что в него стреляли.
На стул справа опустилась высокая, с прямой спиной и вздернутым подбородком, девушка в жестком пальто – и Андрею стало неловко ерзать. Он медленно выдохнул из легких весь воздух, кашлянул в кулак, сделал вид, что тянется к штанине, чтобы отряхнуть ее – и в результате сел поглубже, чуть наклонившись вбок и перенеся вес тела на одну ногу.
Сел и не поверил своим ощущениям – боли не было. Совсем не было, ни капельки. Ни йоты. Андрей замер и стал дышать тихо-тихо, боясь спугнуть – а потом даже глаза прикрыл от удовольствия, так ему стало вдруг хорошо.
Он осторожно, двигая одной кистью, перелистнул страницу и продолжил читать – и читалось ему уже легко, гладко, также, как тогда, прежде, и он даже удивлялся: неужели дело в неприятной, но все же вполне ведь терпимой, ерундовой, по сути, боли? или так действует улучшившееся настроение?
А потом Фертыщенко, пренепреятнейший скользкий тип, обратился к князю, комментируя его знакомство с Настасьей Филипповной:
– О, Господи, каких бы я вещей на такой вопрос насказал! Да ну же... Пентюх же ты, князь, после этого!
И Андрей чуть было не фыркнул, потому что не мог предположить, что во времена Достоевского употреблялось слово «пентюх». Он отвлекся от чтения и представил себе Невский проспект без автомобилей и трамваев, представил лошадей, запряженных в кареты, котелки, зонтики и чепцы, кавалеров под руку с барышнями, пиликанье скрипки, «бонжуры», «оревуары», «извольте, милостивый государь», и вдруг – «пентюх».
Андрею стало смешно, и он даже покосился на девушку – не заметила ли она, что ему смешно? Но девушка, прикрыв глаза, читала договор, который презрительно держала в вытянутой руке.
И тут сквозь цоканье копыт по Невскому, сквозь бонжуры и оревуары, сквозь сладкое ощущение удобной позы издалека дотянулся до Андрея дружелюбный механический голос:
– Талон номер… Пройдите к окну…
Натренированный мозжечок забил в колокол, но Андрей решил удостовериться – вдруг нет? вдруг еще не пора? – оттопырил локоть, чтобы не коснуться девушки, и полез в карман в поисках талона – смятого, притаившегося, конечно, на самом дне, под перчаткой и ключами. Грудь тут же заныла, и Андрей с досадой скривился – а, достав и развернув талон, вздохнул обреченно.
– Талон номер… – повторил настойчивее голос. – Пройдите к окну…
Андрей щелкнул портфелем, втиснул в него книгу, наугад выхватил пачку документов, захватив и то, что не требовалось, и, прижимая портфель к груди, прошагал к нужному окну, уселся перед ним, высыпал документы на стойку, уронив доверенность, поймав ее на лету и почувствовав, как тянется из-за окна сладкий, приторный даже аромат духов.
– Здравствуйте.
Строгого вида дама по ту сторону окна кивнула.
– Что у вас?
Андрей принялся проталкивать в окно бумаги, скривившись, выдернул из внутреннего кармана паспорт, долго искал по портфелю квитанцию.
Дама принимала документы, внимательно осматривала и откладывала в сторону – что-то сразу бралась копировать, ксерокс усердно гудел – а потом застучала ногтями по клавиатуре.
Андрей поерзал, обхватил поудобнее портфель, подпер подбородок кулаком и стал ждать. Из-за спины печатающей дамы вставало окно – настоящее – и к нему вплотную прижималась пышная, густо укрытая снегом, ель. Андрей вспомнил, что в прошлый раз за окном лил дождь, и синие еловые лапы тяжело клонились, гладили мокрое стекло, и в уголке окна, за разводами, видно было серое, низкое небо.
Теперь уголок светился холодной синевой – а от снега на ветвях лилось какое-то металлическое, прозрачно-золотое сияние – день стоял погожий.
Дама обернулась, позвала кого-то из другого окна, уточнила, брать ли оригинал протокола или будет достаточно копии, потом взялась перепроверять документы. Андрей заметил на краю стола, у самой перегородки, рядом с стоящими по стойке смирно папками, книгу. Вытянул шею, прищурился – Чехов.
Андрей сразу повеселел – и даже боль как будто притихла.
Он даже подумал, не выложить ли на стойку Достоевского? – но постеснялся.
– Постойте… – протянула дама, закончив перебирать документы и заглядывая под крышку ксерокса. – А где же справка?
Андрей замялся.
– Справка… – проговорил он. – Справка…
Он подтянул к себе документы, перелистал, посмотрел вокруг, даже под стул скосился и полез в портфель.
– Справка… – бормотал он. – Должна быть…
– Если нет, потом донесете, – строго сообщила дама. – Сдавайте то, что есть.
– Нет-нет, должна же быть… Точно помню… Куда ж я без справки…
Он по локоть засунул руки в портфель, а потом воскликнул победно, выхватил справку и потряс ею.
– Ну и славненько, – смягчилась дама и приняла находку из рук Андрея.
Андрей, довольный, что справка нашлась, что не нужно будет затягивать или чего доброго переподписывать ее у директора, сидел и постукивал пальцами по стойке.
– Я же помню, – усмехнулся он. – Поехал бы я без справки.
Дама, не отрываясь от монитора, улыбнулась.
– Пентюх бы я был, поедь я без справки, – ввернул он и рассмеялся.
Дама перестала улыбаться и перевела строгий взгляд на Андрея, укоризненно склонила голову.
И потом уже она молча, не глядя на него, занималась документами, печатала расписки и заявления, и с лица ее не сходило строгое выражение – она даже губы держала поджатыми, словно обиделась.
Андрей растерялся, заерзал нервно, оглянулся на очередь, нашел в ней девушку с договором, бросил на нее ищущий поддержки взгляд. Боль под мышкой усилилась. Он дважды или трижды порывался пояснить – так и во времена Достоевского выражались, и вот в романе, пожалуйста, написано – но всякий раз осекался. Достал из портфеля и выложил перед собой книгу, так, чтобы видно было корешок, постучал по ней пальцами, но потом вернул обратно.
И только перед тем, как вставать со стула, спросил как бы невзначай, неловко, зачем-то растянув фамилию:
– Че-ехова читаете?
Дама одарила его долгим взглядом.
– Читаю.
Андрей закивал уважительно.
– А я – Достоевского, – пробормотал он.
Дама вздохнула, посмотрела устало. Андрей попрощался, встал, за его спиной уже топтались приглашенные механическим голосом посетители.
Андрей подобрал поудобнее портфель, крякнул досадливо, но потом улыбнулся сам себе, покачал головой и, посмеиваясь, двинулся к выходу из зала. Девушка с договором по-прежнему сидела в очереди и задумчиво осматривала маникюр. Проходя мимо нее, Андрей галантно кивнул – не удостоверившись, подняла она на него глаза или нет.
Не переставая посмеиваться, он прошел через длинный, запруженный людьми коридор, пересек пахнущий кофе – в углу моргал лампочками автомат – холл, надел шапку, застегнул пуховик и вышел на крыльцо.
Тут же в ноздри ему ударил плотный, совсем ледяной воздух, по шее и щекам дохнуло колюче. Андрей остановился на верхней ступеньке, поправил болтающийся на ремне портфель, сунул руки в карманы и медленно, но глубоко вздохнул, чувствуя, как наполняются, наливаются холодом легкие, расправляются во всю ширь, упираются в ребра. Кольнуло под мышкой – но совсем слегка, жалобно. Перед Андреем вытягивалась, расходилась рукавами в разные стороны, аллея. Вдоль дорожек густо стояли ели, тянули в разные стороны лапы, и спешащие по дорожкам люди задевали их плечами, портфелями – и с них сыпался мукой снег. Дорожки были плотно стиснуты сугробами, все сверкало и искрилось, в ветвях мелькали синицы, толкали лапками подвешенную кем-то кормушку. По ту сторону аллеи за деревьями виднелась дорога, по ней мелькали автомобили, но гул, рассыпаясь о ветви, таял и глох, точно тонул в снегу.
Над козырьком крыльца, над белоснежными верхушками елей уходило ввысь чистое, глянцево-синее, точно ледяной коркой покрытое, небо.
Андрей задержал дыхание, потом медленно выпустил в воздух облачко пара, сошел с крыльца и, посмеиваясь, веселясь случившемуся, фыркая и покашливая, двинулся к парковке.