Француз по длинному борту

Заканчивая очередной договор, я с такой яростью колотил по клавиатуре, что бухгалтерия, уже приступившая к обеду, бросала из кухни удивленные взгляды – а когда закончил, то ткнул пальцем в системный блок, подхватил с вешалки пальто и выбежал из офиса, на ходу застегивая забитый бумагами портфель и подмигивая часам: двенадцать сорок пять.
Я перепрыгнул одну лестницу, вторую, толкнул дверь – в лицо ударил порыв холодного ветра – в три исполинских шага одолел парковку, пикнул ключами, упал на сиденье, завел мотор и, урча двигателем – и животом – покатился к воротам.
А выкатившись на проезжую часть, поддал газу – и тут уже только ветер засвистел в приоткрытых окнах.
В окна то и дело залетали мелкие ледяные капли – кололи шею, врезались в кожаный бок портфеля – с самого утра моросил дождь, небо было плотно затянуто облаками и нависало над городом угрюмое, отяжелевшее.
Как бы в противовес угрюмому небу по лобовому стеклу весело танцевали, смахивая не успевающие упасть капли, дворники, а в тех местах, до которых они не дотягивались, капли ползли снизу вверх – как бы игнорируя законы физики, но на самом деле беспрекословно им подчиняясь – и исчезали за пределами видимости.
Я ехал, сдерживаясь, чтобы не вогнать педаль в пол, издалека упрашивал светофоры еще немного посветить зеленым, поглядывал на часы и тыкал пальцем в магнитолу в поисках Аукцыоновской «Дороги».
На парковку перед кафе я вот уже второй месяц заезжал только под «Дорогу».
«Дорога» нашлась быстро, и я ее почти до конца прослушал, выстукивая такт по рычагу коробки, но потом поставил на паузу, выждал, заворачивая, запустил, открыл окна, выкрутил громкость – и появился на парковке под оглушительное:
– Сам себе й-я! – пауза. – Па-а-ра-ра-ра …
Несколько человек, стоящие у крыльца, обернулись, и, как всегда, мне стало одновременно и неловко – я первый ругал последними словами все эти «бум-бум-бум», от которых в пробке стекла дрожат – и все же так по-мальчишески хорошо, я почувствовал, что горы могу свернуть, что я и ловок, и быстр, и широкоплеч, и точен как никогда, а значит, обед, столь умело мной поделенный на сегменты, рассчитанный по минутам и разложенный по полочкам, обещает доставить море удовольствия и скрасить дождливый, загруженный договорами четверг.
«Дорога» оборвалась на аккорде, я выпрыгнул на серебрящийся мушками асфальт, пикнул ключом, в три шага оказался у крыльца – не закрываясь от дождя, не втягивая голову в плечи, не сахарный! – потянул дверь и шагнул в светлый, пахнущий едой зал. Сразу направился к витринам, пролавировал между столиками, обогнул, придержав за локоть, какого-то здоровяка, вытянул из стопки поднос, кинул на него вилку, салфетку, прижал поднос к металлической – рельсами – стойке и поволок его слева направо, от салатов через первое ко второму и десертам – но уже за салатами встал в галдящую пробку и завис.
С тоской оглядел я пробку, издали примерился ко второму – чтобы потом не тратить время – бросил взгляд на часы в углу, снова оглядел пробку и мысленно вычеркнул из обеда десерт.
«Пирожное, в принципе, можно взять, – подумал я, щурясь на витрину. – Но что за удовольствие – проглотить, не жуя?»
В этот момент чей-то голос над самым ухом удивленно пробасил мое имя – и чья-то тяжелая ладонь опустилась на мое плечо. Я обернулся и увидел того самого здоровяка, которого обогнал в проходе между столиками и поднос которого – двойная порция винегрета и полбуханки хлеба – теперь точно на буксире скользил за моим – мой двигался налегке, катая по спине плошку аскетичного капустного салата.
Здоровяк широко улыбался из-за густой рыжей бороды, глаза его блестели сквозь стекла очков. Он снова повторил мое имя, потом еще и фамилию назвал – пробка снялась с места, и очередь поползла вперед.
Я пригляделся к блестящим глазам и ахнул:
– Коваленко!
И вытянул из-за витрины тарелку с отбивными – Коваленки Коваленками, а график никто не отменял. Отбивные вязли в толченой картошке как в зыбучих песках.
Коваленко раскатисто засмеялся, борода его заколыхалась.
– Вот так встреча! – пробасил он.
Мы обменялись рукопожатиями и даже похлопали друг друга по плечам. Очередь снова притормозила – на кассе кто-то ронял деньги, шарил, согнувшись, по полу и просил прощения за задержку – но потом снова двинулась. Я поставил на поднос стакан сока, протянул было руку к пирожному – но передумал – посмотрел на часы, и только тогда снова повернулся к Коваленко.
С Коваленко мы учились вместе с восьмого по одиннадцатый классы и сидели за соседними партами – через проход. Отношения между нами были приятельскими – если не брать во внимание крохотный эпизод с Катей Синициной – но другом своим я его никогда назвать не мог, и после выпускного связь, что называется, потерялась. За… восемь? девять лет? я видел его дважды или трижды – и всякий раз узнавал с трудом: сперва рослый, но худощавый, угловатый даже, юноша превратился в великана с круглыми плечами, потом – к следующей встрече – обзавелся золотой гривой, падающей на эти самые круглые плечи. Теперь гривы не было, но половину лица закрывала рыжая почему-то, совсем «геологическая», борода.
При виде этой бороды в моей памяти всплыли две фамилии: Миклухо-Маклай и Мамин-Сибиряк. Я почувствовал, что должна быть третья, что вот, я почти вспомнил, на языке вертится – но поднос причалил к кассе, и я торжественно вручил кассиру заранее подготовленную купюру.
– Слушай, – сказал я Коваленке, нетерпеливо поглядывая на кассира, звенящего сдачей. – Я погнал, а ты, если хочешь, подсаживайся.
Коваленко, не переставая лучезарно улыбаться, кивнул, а я с ловкостью эквилибриста промчался через битком набитый зал, перехватывая поднос то одной, то другой рукой и приземлился за столик в самом углу, под телевизором.

Из телевизора кто-то пел писклявым голоском – а кто, я видеть не мог, потому как неудобно было выворачивать шею. Да и плевать мне было, кто там поет писклявым голоском – я дернул рукав, сверился с графиком и набросился на отбивные.
К тому моменту, как тарелка наполовину опустела, Коваленко водрузил на столик свой поднос и сел напротив.
– Приятного аппетита, – пожелал он, улыбаясь.
Я кивком поблагодарил.
Коваленко аккуратно расставил по подносу тарелки, потер ложку салфеткой и принялся за борщ.
– Вот это скорость, – удивился он, глядя на то, как я расправляюсь с отбивными. – По-армейски прям.
Я смутился, поперхнулся и стал есть медленнее – заручившись поддержкой часов на запястье: из графика не выбиваюсь.
– Как сам? – задал я дежурный, ни к чему не обязывающий вопрос, не переставая жевать.
Коваленко отодвинул от себя борщ и стал рассказывать, а потом остановился и спросил:
– Часто здесь обедаешь? Первый раз тебя вижу.
Я прожевал и объяснил, что обедаю здесь один раз в неделю – и обедаю быстро, не рассиживаясь.
Коваленко кивнул.
– А я чуть ли не каждый день тут, – пояснил он. – Работаю недалеко.
И он стал рассказывать про свою работу, изредка отвлекаясь то на борщ, то на салат. Не договорив про работу, вспомнил школу, залепленные с изнанки жвачками парты, дежурства с метанием тряпок, разборы полетов от классной. Каждое воспоминание сопровождалось раскатистым хохотом, под конец он аж покраснел.
Отдышавшись, он понизил голос и проговорил заговорщически:
– А недавно, представь себе, Катьку встретил. Синицину.
И он снова добродушно засмеялся.
На излете десятого класса нас с ним угораздило влюбиться в Катю Синицину – гордость школы, волейболистку с ящиком медалей. Месяц или два Катя принимала ухаживания от обоих, ходила в кино то с ним, то со мной, гуляла по парку и выслушивала пламенные объяснения – но дистанцию держала по-спортивному и никого не обнадеживала, оставляя соперников обмениваться через проход презрительными взглядами – а потом вдруг сообщила мне, что зря я потратился на очередные билеты и попросила больше никуда не звать, потому что теперь встречается с Коваленко. Коваленко три недели ходил ферзем, пересел к Кате и все время накрывал ее левую ладонь своей правой – отчего на уроках почти ничего не писал – и в гардеробе помогал ей накидывать на плечи спортивную курточку. Я эти три недели страдал, недоедал и исписал общую тетрадь душераздирающими стихами. По прошествии же трех недель Коваленко вернулся на свое место, посерел, перестал причесываться и на уроках сидел, подперев подбородок кулаком – Катя его бросила ради первокурсника-тяжелоатлета, гордости местного физвоса. Через месяц мы с Коваленко вновь стали здороваться – и перекидывались время от времени короткими репликами через проход – но натянутость в отношениях держалась до самых каникул.
– Представляешь, – фыркнул Коваленко, собирая ложкой остатки борща, – за ним и замужем.
Я кивнул, внутренне порадовался за Катю, потому что считал ее с тяжелоатлетом хорошей парой – уж куда лучше ее и Коваленко – допил сок и ударил пустым стаканом о поднос.
Оставался салат.
– А куда ты, позволь поинтересоваться, так торопишься? – спросил Коваленко, приступая ко второму.
Я сперва замялся, а потом в двух словах описал ему мою новую – относительно – причуду: раз в неделю обедать не в офисе, а в кафе с тем, чтобы после еды мчаться в местную бильярдную и полчаса – не больше и не меньше, до писка таймера – играть в пустом, тихом зале наедине со своими мыслями.
– Поиграю, – говорил я переставшему жевать Коваленке, – и так, знаешь, хорошо становится. И с новыми силами – на работку.
Я договорил, встал, чуть не ударившись макушкой в телевизор – телевизор теперь хрипло бормотал под тягучий, заедающий ритм – и стянул с вешалки пальто.
Коваленко приподнял над вторым руку, призывая меня не убегать так сразу.
– Знаешь, – проговорил он, пряча в бороде смущенную улыбку, – я ведь, признаться, большой любитель русского бильярда.
Он помолчал немного.
– Может быть, я смогу составить тебе компанию?
Не дожидаясь ответа, он в три взмаха опустошил тарелку, опрокинул в бороду стакан компота, бросил туда же пирожное и, кажется, проглотил, не жуя.
Я, что называется, подвис – с одной стороны слишком дорого мне было мое бильярдное уединение, тишина и возможность играть в свое удовольствие, не оглядываясь на компаньона, а с другой Коваленко уже заматывался в шарф и хлопал по карманам в поисках телефона.
– Я только в офис позвоню, – пояснил он, плечом прижимая найденный телефон к щеке. – Скажу, что чуть задержусь.
Он прищурился и затряс головой – все, мол, нормально, поймут. Потом жестами показал на дверь – одевайся, мол, я тебя на крыльце подожду – и двинулся к ней, протискиваясь между столиками.
Я в замешательстве оделся, даже немножко приуныл – но потом посмотрел на часы и понял, что если не стартану сейчас, то не поиграю вообще – один или не один. И почти бегом бросился к выходу.
– Обратно я сам, ты не переживай, – успокаивал меня Коваленко, садясь на пассажирское и приглаживая мокрые от дождя волосы. – Хорошая машина, кстати.
Он пальцем постучал по панели.
Я крякнул что-то, завел мотор, и в салоне громыхнула последними нотами «Дорога» – Коваленко подпрыгнул. Я извинился, сделал тише, пустил «Дорогу» сначала – и мы поехали в бильярдную.
Дождь усилился, по дороге расползались лужи, и пешеходы, чтобы добраться до зебры, балансировали на бордюрах, размахивая для устойчивости зонтами. Дворники затанцевали активнее, слышно было, как шумит у колес вода. Мы в три минуты проехали улицу из начала в конец, свернули, обогнули изумрудный, светящийся влажной зеленью, сквер и остановились у самого крыльца вытянутого, похожего на ангар, здания с узкими, далеко отстоящими друг от друга, окнами.

– Надо же, – радовался Коваленко, вываливаясь под дождь. – А я ведь здесь никогда не был!
Я многозначительно поднял палец вверх – места надо знать – и прыгнул на крыльцо, распахнул дверь, сделал приглашающий жест.
– Только после вас, – отказался, улыбаясь, Коваленко.
Я пожал плечами, тоже улыбнулся и вошел внутрь. Бросил взгляд на зал и заспешил навстречу маркёру, вытягивая руки – одну для рукопожатия, другую для коробки с шарами.
– Четвертый нам, пожалуйста.
Маркёр отдал шары, склонился над компьютером, и в сумрачной глубине зала один из столов озарился сиянием.
Я пружинящей походкой шагал между темных, неподвижных рядов, прислушивался к постукиванию шаров в коробке, втягивал ноздрями пропитанный мелом воздух и чувствовал, как нарастает в душе волнительное предвкушение игры.
Коваленко спешил следом и ахал.
– Пусто, – восхищался он. – Совсем пусто!
Он воскликнул негромко: «Ау!» – и под высоким потолком заметалось эхо.
В бильярдной действительно не было никого – редко, очень редко в такое время я здесь был не один.
Мы добрались до четвертого стола, я переложил шары из коробки в треугольник, еще раз огляделся – телевизоры по стенам молчат, окна закрыты тяжелыми пыльными шторами, и бильярдная тонет в полумраке: кажется, что уходящие в тень ряды столов не заканчиваются, караванами вытягиваются далеко за неясные стены, что столов не три десятка, а три сотни – огляделся, вздохнул довольно и выставил пирамиду.
Коваленко уже стоял по другую сторону стола с кием наперевес – и выглядел совершенно счастливым.
Я бросил пальто на вешалку, сверил время – вместо получаса в моем распоряжении было всего двадцать пять минут – запустил таймер и побежал вглубь зала искать кий.
– Я разобью пока, – предложил Коваленко, выставляя биток.
– Конечно! – откликнулся я через плечо.
Когда я оглядывал пятый или шестой кий, прокручивая его прямо в полке, тишину бильярдной – а вместе с ней и выставленную мной пирамиду – расколол глухой, рассыпающийся на перестук, удар.
«Сильно ударил, – отметил я. – Чтоб не затягивать».
Мой кий – «прикормленный» – обнаружился в дальнем конце зала у стола для «американки». Кажущийся великаном в строю коротких – для «американки» же – собратьев, истертый тысячей ладоней, в причудливом узоре из облупившейся краски, он молчаливо смотрел перед собой самой яркой деталью узора – крошечной композицией из кружка и полоски под ним, в которых я видел, как на фотографии, луну и гладь тихой реки и по которым узнавал полюбившийся инвентарь в общей массе – и с готовностью прыгнул в руки, едва я его коснулся.
– Прикормленный, – потряс я кием, подбегая к четвертому.
Коваленко улыбнулся, понимающе прикрыл глаза, потом показал на сукно – по которому разметались созвездиями шары.
– Я не забил, – беспечно рассмеялся он.
Я оглядел карту, примерился и отправил одну из звезд в среднюю лузу – кометой.
– Отлично, – похвалил Коваленко.
Я поскреб кий мелком, навис над столом и закатил в ту же лузу еще один шар – на этот раз свояка.
– Супер, – отозвался Коваленко.
Третий удар не удался, шар на полпути зацепил боком соседа, и на столе началась суматоха.
Я вынул из лузы забитое, выставил на полку. Коваленко тем временем подождал, пока суматоха уляжется, подошел к столу и с силой ударил в самую гущу.
Шары, только успокоившиеся, запрыгали по сукну, сталкиваясь и сбиваясь к бортам.
По тому, как Коваленко стал, по тому, как он опустил на сукно ладонь, по тому, как уводил левое плечо от кия и вихлял локтем при прицеливании, по тому, наконец, как он отдернул руку после удара, я понял, что…
С другой стороны – ведь не запрещено большим любителям плохо играть?
Через несколько минут партия закончилась – всухую. Я кинул на стол треугольник и стал собирать шары. Коваленко смотрел на меня восхищенно и только головой качал.
– Я, признаться, и не ожидал такого, – говорил он, поглаживая бороду.
Очки его блестели в свете ламп, и в них отражалась зелень сукна.
– Мы это, – продолжал он, – с друзьями иногда ходим… Но чтобы вот так…
Я смутился, выставил биток и – чтобы не затягивать – разнес пирамиду в пыль – я как раз недавно приноровился бить сильнее, нашел нужное положение руки, и при ударе стал приподнимать правое плечо, расслабляя при этом кисть.
Шары долго рисовали по столу зигзаги, один подкатился к краю лузы, постоял, вращаясь, точно раздумывал – так сомневается ныряющий с бортика в бассейн – а потом все же ухнул вниз.
Коваленко защелкал пальцами правой руки – специальные бильярдные аплодисменты – хотя закатился явный дурак, гревшийся в центре пирамиды. Я обошел стол, вогнал в лузу чужого, но потом досадно промахнулся, не рассчитав винт.
Коваленко, качая головой, подошел к столу, наклонился, долго целился, рисовал локтем восьмерки – и со скрипом закатил-таки шар в среднюю.
– Отлично, – похвалил я и обернулся на таймер.
Одну точно успевал – про вторую думать не приходилось, не настолько я хороший игрок.
И верно, партия растянулась – шары разбрелись по бортам, встали у них, скучая, и их приходилось от бортов отгонять. В итоге из трех попыток успехом увенчивалась одна – и то, при хорошем раскладе.
Но Коваленко, казалось, ничего не замечал – и кружил вокруг стола в искреннем восторге. Он старался, целился, еще пару раз забил – но бил неправильно, стоял неправильно, ладонь – мост – выкладывал не правильно, и после каждого удара подбрасывал кий носом вверх, едва не задевая лампы. Удивительно было, что при такой манере ему вообще что-то удается.
Каждое мое попадание он сопровождал щелканьем и ставил шары на полку с таким довольным лицом, словно полка была не моя, а его.

Зато вот оказалось, что по части бильярдных метафор он просто мастер – и тут уже я нарадоваться не мог, потому как бильярд искренне и давно любил.
– Бильярд… – Коваленко подыскивал нужные слова. – Бильярд мне напоминает… Только не смейся… Ловлю жемчуга!
Я целился, но потом поднимал голову и растроганно смотрел на него.
– Серьезно! – Восклицал Коваленко, точно я с ним спорил. – Смотри! Сукно, – он провел пальцем по зеленому, крапинками, сукну, – это как бы дно в водорослях. Шары – понятно, жемчуг. Где-то даже черный, – он кивнул на дремлющий у дальнего борта биток. – Ну… Почти черный. Мы, как какие-нибудь ихтиандры, ныряем в зеленую глубину и собираем жемчуг в сеточный мешок.
Я оглянулся на сетку лузы – действительно, все сходилось.
– Ну ты завернул, – в восхищении выдохнул я, и одна из жемчужин покатилась сквозь водоросли – да в них и завязла.
Коваленко довольно подбоченился.
– Мы не так часто играем… – повторил он, прицеливаясь. – Но это такое удовольствие…
Его жемчужина завязла рядом с моей, я взялся их распутывать.
– Или вот, – мечтательно продолжил Коваленко, глядя на лампы. – Бильярд – это же… Я много думал! Это же живопись! Торжество формы и цвета! Густо-зеленый против ослепительно-белого, плоскость против шара, и рядом – изящество вытягивающегося луча.
Под лучом он, понятно, имел в виду кий. Я ударил, одна жемчужина отскочила от другой и с шорохом упала в сеть. Удар вышел отличный, Коваленко защелкал, я осмотрелся и решил попытать счастья – забить-таки француза, который в игре с соперником мне не давался ни разу.
– А тени! – восклицал Коваленко. – Посмотри на тени!
Я присмотрелся – за каждым шаром разворачивались четыре овальных, полупрозрачных крылышка – от четырех ламп.
Я примерился на левый – к лузе – винт и мягко накатил биток на ближайший, стоящий у борта, шар. Шар отпрянул, а биток, изящно вращаясь, заскользил к лузе.
Я затаил дыхание, Коваленко замер с вскинутой рукой.
У самой лузы биток взял правее, чем нужно, и прислонился к борту, не прекращая вращения.
– Ну, знаешь ли, – изумленно замотал головой Коваленко. – Я такого вообще никогда не видел.
Он стукнул наугад, выгнал тот же – капризный – биток на центр стола, и я с грохотом заколотил его в дальнюю угловую.
В этот момент запищал таймер – а я, признаться, так разошелся, что был почти готов звонить за отгулом.
Который мне, конечно, бы не дали.
– Если ты не против, – говорил Коваленко, пока мы дожидались маркёра, – давай еще соберемся. Я прямо под впечатлением.
Я смущенно встряхивал коробку с шарами.
Повисла тишина.
– Ты стоишь неправильно, – сказал я. – И руку не совсем так кладешь. Поэтому иногда уходит удар. Я вообще не люблю навязываться с рекомендациями, но если хочешь, в следующий раз… ну, покажу, как правильнее.
Коваленко затряс головой, борода его заколыхалась.
– Конечно! Еще как хочу!
Спустился со второго этажа маркёр, принял шары, рассчитал нас, отщипнув от положенной цены скидку – «для своих».
Коваленко посмотрел восхищенно, вслед за мной пожал маркёру руку, и мы вышли на крыльцо.
По тугим кронам сквера барабанил ливень, встающие вдалеке дома таяли в пелене, сквозь пелену за деревьями показывались и пропадали огни фар. Было совсем прохладно – и сладко пахло листвой. Мы жались под козырьком крыльца – и по нему ливень точно дробью звенел.
– Может, подбросить все-таки? – спросил я.
Но Коваленко уже вызывал такси.
– Все в порядке, все в порядке, – заверил он. – У меня времени – вагон.
И он повысил голос, перекрикивая шум дождя.
– Когда в следующий раз соберемся? – он посмотрел вопросительно. – Может, сегодня вечером, а?
Я замялся – на сегодняшний вечер был запланирован просмотр фильма: раз в две недели старый приятель собирал у себя полон дом народа и крутил на огромном экране кино. Кино заходило через раз – в половине случаев приятель останавливался на чем-нибудь авторском, трехчасовом и хорошо если цветном. В прошлый раз было более или менее интересно – значит, в этот нужно было готовиться к борьбе.
Конечно, приятель был человек специфический, но занятный, общительный – и потому даже тоскливые вечера казались проведенными не зря, а после еще и обсуждали, спорили, и тут уж вечер набирал обороты, снаряжались экспедиции в ближайший супермаркет…
– А давай!
Коваленко просиял.
– Номерами обменяемся, и ближе к вечеру по времени определимся, – предложил он.
Я записал его номер, продиктовал свой, мы крепко, от души, пожали друг другу руки, и я, натянув пальто на макушку, побежал через парковку к машине. За деревьями уже мелькали, раскачиваясь на кочках, фары подъезжающего такси.

В офис я вернулся в прекрасном настроении – хоть и опоздал немного. Насвистывая «Дорогу», прощеголял к столу, пристроил портфель в нишу и разбудил рисующий на экране водопровод компьютер.
– Свистунов на конный двор, – донеслось от бухгалтерии.
Бухгалтерия всегда остро реагирует на свист.
Я вытянул последнюю трель, щелкнул пальцами – одинокий бильярдный хлопок – и прошагал в кухню.
«Вот, – думал я, глядя, как в прозрачном животе чайника танцуют пузырьки, – вот ведь как бывает на свете. Сколько же лет прошло?..»
Я посчитал: с выпускного – восемь. Причем почти ровно восемь – за окном зеленел пусть и дождливый, а июнь.
«Восемь лет! – продолжал думать я. – Со всеми связь потерялась, никто не пишет, не звонит, рассыпался класс как горох – и вдруг появляется Коваленко, огромный, бородатый, и надо же, сравнивает бильярд с ловлей жемчуга».
Я заварил чай, долго искал по шкафчикам сахарницу, наконец обнаружил ее в холодильнике – между сметаной и пучком укропа. Достал в задумчивости – ледяную – зачерпнул две ложки и вернул в холодильник.
Кто эту бухгалтерию разберет?
«Восемь лет! – восторгался я, возвращаясь на свое место и открывая один договор за другим. – Восемь лет!»
Мне вспомнился выпускной, душный, моргающий огнями клуб, Катя Синицына в салатовом платье, с волосами башенкой, грохот музыки, стук передаваемых из-под стола бутылок. Потом вспомнился бледно-розовый рассвет над рекой, белые рубашки, галстуки, хлопки по плечам и обещания «не пропадать», чувство какого-то щемящего единения – хотя класс наш никогда дружным не был. Вспомнилось шампанское в хлипких пластиковых стаканах, вздрагивающие перила понтонного моста, расхаживающий по берегу физрук в песочном пиджаке – а потом прощания, объятья, сонные, довольные взгляды и – в конце концов – пустая, холодная с ночи остановка у самой дороги, светлеющая набережная, горящие солнечными лучами окна вверх по бульвару.
Я напряг память и ахнул – последними на остановке оставались мы с Коваленко: сидели на шершавых лавках, всматривались в конец улицы – мне нужен был троллейбус, Коваленке – его младший брат автобус – путано и лениво переговаривались, вспоминали что-то, обменивались впечатлениями от вечера.
Первым подошел троллейбус – мы с Коваленко попрощались, обнялись в порыве братского чувства, и я запрыгнул в гудящее троллейбусное нутро, плюхнулся на сиденье.
И теперь мне уже казалось, что не было у меня в школе друга ближе Коваленки – я переписывал договоры, отвечал на звонки, ходил с повинной головой к начальнику отдела, а сам думал: «Вот ведь как бывает! Разнесет людей по разным уголкам, а потом р-раз – и обратно».
«Кто знает, вот как сдружимся сейчас по новой – да и на всю жизнь. Будем, может, как братья. В бильярдную вместе ходить будем, к киносеансам его подтяну – красота!»
– Ты чего это такой довольный? – спрашивали подозрительно в бухгалтерии. – И куда сахарницу дел?
Я хитро улыбался.
Дождь то слабел, то усиливался, уютно стучал по подоконнику, и приятно было составлять один за другим договоры, попивать чай и мурлыкать под нос «Дорогу» – раз уж свистеть нельзя. В офисе сперва было сумрачно, потом – несмотря на время – зажгли все лампы, и в окне, на фоне серых облаков, отражались столы, стеллажи с папками, стена в сертификатах, приоткрытая дверь кухни.
Ближе к четырем я снова заглянул на кухню, заварил еще чаю – на этот раз сахарницы не было и в холодильнике – и позвонил Коваленке, договорился на восемь.
– Замечательно! – обрадовался Коваленко.
Потом я набрал приятеля-киномана и извинился за то, что не смогу прийти.
– Жаль, – протянул тот. – Совсем мало народу будет – а такой фильм…
И он начал рассказывать про фильм – про то, какие награды брал на фестивалях, какие режиссеры его цитировали позже в своих работах, какое влияние он в целом произвел на мировой кинематограф.
– Только хронометраж, конечно… – подвел итог киноман. – Но ты, если надумаешь, приходи все же.
– Хорошо.
С договорами я разобрался к пяти, к половине шестого собрал в горсть, прицелился и закрыл мелкие поручения, заранее подготовил отчет, собрал вещи и приготовился досидеть полчаса в блаженном бездействии – но в офис влетел исполнительный директор и с легкой руки насыпал всем задач.
Мне досталась самая громоздкая – и самое спешная.
– Кровь из носу, – кривился исполнительный директор, точно у него и вправду вот-вот должна была носом пойти кровь, – кровь из носу, надо завтра к утру.
Он еще немного покривился и ушел, хлопнув дверью. Следом за ним, чуть выждав, удалилась бухгалтерия. Вернулся из серверной системный администратор, повозился до шести в своем углу и тоже ушел – и я остался в офисе один.
Включил музыку, не спеша приготовил чай, постоял у темнеющего окна – к дождю прибавился ветер, редкие деревца, высаженные вдоль дороги, дружно раскачивались то в одну сторону, то в другую, тяжелые низкие облака вытягивались к горизонту, наваливались на крыши домов, сливались с далью там, где ее можно было разглядеть – прошелся из одного угла офиса в другой, обнаружил сахарницу на сейфе, сел за свой стол и уткнулся кончиком носа в монитор.
И оторвался от него только когда часы над дверью показывали половину восьмого.
Ужинать пришлось на бегу. Дождь лил по-прежнему, было не по-июньски темно, дороги проваливались лужами, и в них дробились оранжевые огни фонарей. Издалека светилась сквозь сквер вывеска бильярдной, и еще заворачивая, щелкая магнитолой в поисках «Дороги», я увидел у крыльца перетаптывающегося под зонтом Коваленко.

В бильярдной было шумно, людно, и светло. Пахло едой, играла музыка, ее перебивали десятки голосов, и непрерывно, на манер барабанной партии, раздавался перестук шаров.
Все столы были заняты.
– Ну вот… – Коваленко горестно вздохнул.
– Ерунда, – махнул рукой я.
Я заглянул к маркёру, спросил, долго ли будет занят четвертый, и стал в очередь.
– Полчаса, – успокоил я Коваленко. – Наверху подождем.
Коваленко – совсем было поникший – ожил. Мы поднялись по лестнице, едва разминувшись с огромным, звенящим бокалами, подносом, из-за которого не было видно официантки, прошли вглубь балкона – второй этаж представлял собой широкий балкон, нависающий над залом – и сели за столик у самых перил.
Под нами расстилалось лоскутное одеяло из столов, между лоскутами сновали, размахивая киями – точно стражники с копьями – игроки. Бусинами катались тут и там сверкающие шары.
Коваленко облокотился на перила и восторженно уставился на открывшийся вид.
Подошла, играя пустым подносом, официантка, спросила про чай – с лимоном или нет? – мы и глазом моргнуть не успели, а на столик приземлились две пышущие жаром кружки и сахарница с горкой рафинада.
– Да-а, – восхищался Коваленко, не отрываясь от зала. – Я и не знал, что у нас тут такой клондайк под боком.
– А ты где играешь?
Он махнул рукой, скривился.
– В подвальчике под закусочной, – досадно ответил он. – Два стола, три кия.
И тут же спохватился:
– Но своя какая-то лирика есть, особая.
Он вытянул шею, оглядел зал и снова вздохнул.
– Но это, конечно… – он пожевал губу, борода задвигалась. – Материк.
Я восхитился сравнению.
– Да мы тоже раньше в подвале играли, – вставил я, принимаясь за чай. – Тоже под закусочной.
Я назвал закусочную, Коваленко сделал круглые глаза.
– Так это она и есть!
Я вспомнил тесный, с низким потолком зал, истертые кресла, фикусы в горшках, на стенах – лампы, и между ними картина в тяжелой раме: «Утро на море» Айвазовского. Вспомнил и признал, что своя лирика в подвальчике имеется.
– Айвазовского не сняли? – спросил я.
Коваленко обрадовался.
– Висит, родимый.
Я вспомнил столы с отбитыми бортами, облезлые, распяленные лузы, сукно в сигаретных ожогах, дребезжащие испуганно кии. Вспомнил, как плохо тогда играл, как радовался каждому залетевшему шару, не верил в то, что можно закатить с разбоя, и жмурился в ужасе всякий раз, как шар вылетал со стола и бился о стену.
– Айвазовский, кстати, принципиально не читал книг, – сообщил Коваленко, звеня ложкой. – Считал это бесполезным занятием.
За четвертым столом играли какие-то подростки, и все полчаса я ревниво поглядывал на то, как один из них – худой, лохматый, с вытянутым лицом – играет, судя по всему, моим кием.
Прикормленным.
Мы пили чай, смотрели на столы, я время от времени оглядывался на крошечное окошко, из которого видно было, как хлещет по-прежнему ливень, как ползут по уходящему вдаль проспекту огни фар и темнеют над фонарями высаженные вдоль проспекта тополя – огромные, похожие на сторожевые башни.
– Погодка-то, – вставлял Коваленко, и я кивал, соглашаясь.
Мы говорили про бильярд, про подвальчик с Айвазовским, про школу, про одноклассников – почти все разъехались, кто в Питер, кто в Москву, кто в Шанхай учить английскому – класс был филологический, с упором на языки.
– Платят хорошо, – говорил Коваленко, – ну и статус, понятно. Шанха-ай!
Он потрясал руками.
– Но оформления никакого – и есть опасность угодить в китайскую тюрьму, за нелегальный труд.
Вспомнили выпускной, последний звонок с шашлыками – «кстати, лило вот так же» – снова заговорили про бильярд. Я рассказал про то, что однажды здесь играл мужик с крысой на плече – «удары подсказывала» – про то, что кто-нибудь из сильно пьяных регулярно играет на отжимания и бьется лбом о пол, про то, как нарвался на каталу и не разорился только благодаря принципиальному отказу играть на деньги.
Коваленко слушал, раскрыв рот, а я так заболтался, что не заметил, как четвертый опустел и погас.
Маркёру пришлось за нами подниматься – у дверей уже толпились желающие, бросали на освободившийся стол жадные, нетрезвые взгляды.
Мы спустились, собрали разбросанные подростками шары в пирамиду, определились с киями – я оказался прав – подождали, пока лампы над столом вспыхнут, и начали игру.

Повторялся обеденный сценарий: я показывал неплохой – лучше обычного для меня – результат, а Коваленко ходил вокруг стола и сыпал метафорами.
Бил он по-прежнему неправильно, поэтому почти все время промахивался, но я отчего-то не хотел лезть с советами сам, не хотел строить из себя ментора, и думал, что вот если сам попросит – тогда другое дело; а так все-таки неловко.
– Музыка! – восторгался Коваленко. – Вот что мне еще напоминает бильярд! Удар и глух, и звонок одновременно, по бортам шары бьются мягко, утробно как-то – чисто бас-гитара, – он опустил руку к животу и перебрал пальцами невидимые струны, – а если ровнехонько в лузу, да не задевая углов, да посильнее, так тут…
Он покачал головой не в силах подобрать слова, и в этот момент дядька за соседним столом забил именно такой шар – через весь стол, аккурат в центр лузы, с громким деревянным стуком.
Дядька играл один, подолгу целился, и кий у него был свой, из футляра, острый и тонкий – хрупкий на вид.
Коваленко умилился.
– А если кикс, – подытожил он. – То будто, знаешь… какофония. Гвоздем по стеклу.
Я согласился – если прислушаться, то из общего шума и перестука можно было вычленить регулярные дребезжащие щелчки, доносящиеся из разных концов зала – и закончил партию.
Коваленко выставил пирамиду, покатал по линии биток, прицелился, но потом поднялся и посмотрел на меня.
– А ведь ты обещал показать… – улыбнулся он смущенно. – Ну, как правильно руку ставить, вот это.
– А! – спохватился я. – Конечно!
И я стал его учить.
Сперва строили мост.
– Кладешь ладонь вот так… – Я для наглядности клал свою ладонь рядом с его. – Собираешь горочкой… Пальцы растопыриваешь…
Пальцы Коваленко отказывались растопыриваться, приходилось им помогать.
– Большим вот так в косточку упираешься… Чтобы кий не люфтил.
 Коваленко усердно гнул пальцы – и в итоге согнул правильно, да так плотно, что, казалось, навсегда.
– По-онял, кажется… – протянул он, разобрал мост и несколько раз собрал его самостоятельно.
Машину я бы по такому мосту не пустил, но велосипедисту ничего бы не грозило.
– Я и не знал, что они так гнутся, – хохотнул Коваленко, глядя на свою ладонь – широкую и тяжелую. – А со стойкой что?
И мы занялись стойкой.
– Сперва вот так, ровно, – показывал я. – Правая рука – у бедра. Левую ногу по диагонали вперед, но вес оставляешь на правой…
Коваленко крутил носки в разные стороны, точно гимнаст.
– Ложишься на кий так, чтобы подбородок, локоть и кисть были с ним на одной линии… Можешь вообще подбородком касаться – при прицеливании.
Я прицелился к битку и ткнулся подбородком в кий. Коваленко согнулся, как кошка, и середина кия исчезла в рыжей бороде. Кряхтя, он повозил рукой, ударил воздух рядом с битком, разогнулся, согнулся снова.
– Привыкнуть надо… – пробормотал он.
– Конечно. Со временем приноровишься, подгонишь под себя. Это ж бильярд, – я многозначительно развел руками, – все индивидуально.
Коваленко понимающе кивнул, стал напротив битка, долго примерялся, ерзал, шевелил пальцами, потом долго целился, шурша бородой – и наконец, ударил.
В общем хоре стало на кикс больше.
Я поймал бредущий в сторону биток, вернул на место.
– Ничего, – заверил я. – Поначалу непривычно будет, но в результате…
Коваленко сосредоточился, закусил губу и ударил снова – пирамида нехотя раскатилась. Коваленко медленно выпрямился, почесал бороду синими от мела пальцами.
Я ударил раз, другой, на третий – промахнулся. Коваленко лег на стол, вывернул пальцы так, что мне стало за них страшно, поиграл желваками и ударил куда-то вбок, точно специально стараясь держаться подальше от лузы.
Партия закончилась всухую. Случилось то, чего я подсознательно опасался – и отчего, быть может, не хотел сам напоминать об обучении – с непривычки Коваленко утерял и те крохи результативности, что у него имелись. Сколько бы он ни бил теперь, как бы ни старался, выходило совсем плохо – из рук вон. Я как мог подбадривал, говорил, что так и должно быть, что за сменой манеры всегда следует небольшой кризис – на этих словах Коваленко кривился, как от боли – но потом стойка и мост «успокоятся», голова их почувствует, и точность удара, сила удара – все будет наверстано, показатели взлетят, и игра выйдет на принципиально новый уровень.
Коваленко слушал, старался улыбаться, но видно было, что настроение его портится с каждым ударом.
А тут еще у меня, что называется, «пошло» – шары с готовностью прятались по лузам, выписывали по столу эффектные дуги – временами как бы игнорируя законы физики, но на самом деле беспрекословно им подчиняясь – и под конец четвертой партии мне дался даже капризный «француз» – картавя, прошествовал он по короткому борту и юркнул в лузу так, словно это была не луза, а винный погреб.

Коваленко перестал сыпать метафорами и только шевелил пальцами левой руки – собирая и разбирая мост, делая его то подвесным, то блочным, то понтонным.
На лице его читалась досада, несколько раз он открывал было рот, чтобы что-то сказать, но осекался.
После очередного кикса он решил не осекаться.
– Советы твои… – он почесал бороду и выдавил из нее улыбку. – Как бы сказать… Что-то намного хуже я играть стал.
Я снова заверил его в том, что все в порядке, что так и должно быть, что Москва не сразу строилась и надо только запастись терпением, но его мои заверения не особенно-то удовлетворили – он то хмурился, то хмыкал неопределенно, то смотрел на меня слишком уж пристально.
Следующий кикс заставил его утробно зарычать.
– Я вообще, если так посудить, – он прокашлялся, сдерживая рычание, – не то чтобы часто играю, да. И… Как бы сказать…
Он поправил очки, подвигал бородой.
– На нашем, подвальном, уровне, мне моей игры более чем хватало.
Перед глазами моими встала картина: Коваленко в отчаянии мечется по подвалу, нервно стучит основанием кия в пол, целится изо всех сил, но проваливает удар за ударом под громогласный хохот друзей, которых прежде обыгрывал.
Друзья Коваленки мне представлялись как на подбор огромными, бородатыми, кто в очках, кто без них – и в подвал их обязательно в моих мыслях набивалась ужасная толпа, битку некуда упасть.
Я растерянно развел руками и загнал в лузу дурака.
– Ничего, – миролюбиво сказал я. – Ты же можешь просто играть по-прежнему, как играл. И руку ставить, и самому становиться, как раньше.
Коваленко не ответил. Перед следующим ударом он стал ворочаться, точно делал зарядку, клал руку и так, и эдак, то ложился на кий, то выгибался над ним аркой, поглядывал на ноги и что-то бормотал в бороду.
И ударил ужасно.
И бил ужасно еще несколько раз – я уже старался играть хуже и тыкал шары, не целясь, но партию все равно закончил – пока не выпрямился – багровый, с раздувшимися ноздрями.
Даже очки, кажется, запотели.
– Советы твои!
Я приготовился к дуэли на киях.
– Я теперь не могу, как раньше! – прошипел он. – Все!
Он какое-то время стоял молча и сверлил меня взглядом, полным ярости и возмущения, потом засопел – и лицо его стало принимать прежний цвет.
– Я понял… – ухмыльнулся он и скрипнул зубами. – Все я понял…
Он прислонил кий к столу и отряхнул ладони.
– Понял, конечно… Не такой я дурак, чтобы не понять.
Он постоял, кивая своей догадке, улыбаясь натужно, а потом поднял на меня глаза.
– Это из-за Катьки, да?! – выпалил он и снова побагровел. – Не смог смириться, да? Не смог?!
Я обомлел. Я замычал что-то в ответ, а Коваленко тем временем стянул с вешалки куртку, подхватил зонт.
– Понятно все… Понятно… Я курить!
И он рванул к выходу, по пути зацепив плечом одинокого дядьку за соседним столом.
– Извините! – гаркнул он.
А оказавшись у выхода, пропустил прибывающих посетителей, шагнул за порог и хлопнул дверью.
Дядька удивленно посмотрел на меня, покачал головой.
Я в растерянности обошел стол и сел на край диванчика, опершись на кий с лунным пейзажем. Дурацкая выходила ситуация, и я не знал, что думать, как к ней относиться – и даже понемногу сам начинал злиться на Коваленко, который так тонко чувствовал бильярд, но почему-то проигнорировал все мои слова о должном порядке. Я вспомнил, что и сам с трудом переучивался, что и мне первое время – пусть и незначительное – было некомфортно, что и я думал – не вернуться ли к прежней, косолапой, манере?
Бильярдная гудела, свободных столов не было, официантка скользила по залу, уворачиваясь от локтей. Телевизоры, висящие один за другим под скатом второго этажа, показывали боксерский матч – по рингу, задыхаясь, прыгали двое здоровяков, махали руками в ярких перчатках, а вокруг них вился маленький рефери в белой рубашке. Мерцали вспышками трибуны, за канатами топтались девицы в купальниках, камера то взмывала над рингом, то летела на здоровяков в поисках наилучшего ракурса.
Я немного посмотрел бокс, а потом пристроил кий за диванчиком – чтоб не утащили – и пошел за Коваленко: всякое в жизни бывает, ну расстроился человек, ну придумал себе какую-то ерунду, что ж теперь.
Но Коваленки на улице не было – ни курящего, ни некурящего.
Дождь еще капал, но уже устало, по инерции – по козырьку крыльца постукивало редко, ломаным ритмом. Сквер колыхался сплошной темной стеной, и только светились на дорожках рябые лужи. Облака нависали низко, клубились и перекатывались, но между ними чернело далекое небо, и были видны мелкие, неяркие звезды.
Я, ежась, прошелся до одного угла бильярдной, до другого, заглянул – Коваленки нигде не было. Осмотрелся и крикнул в сквер, приставив ладонь рупором:
– Володя!
Ответа не было.
Я вернулся к крыльцу, достал телефон, позвонил – дружелюбный механический голос сообщил, что Коваленко недоступен или находится вне зоны действия сети.
Из бильярдной вывалилась шумная компания, задымила сигаретами и с песнями, хохотом исчезла в сквере. Я постоял еще немного, вглядываясь в просветы между деревьями, и пошел внутрь.

– Куда вы все ходите? – проворчал маркёр, заметив меня. – Я уже стол закрывать собрался.
Я кивнул на дверь.
– Так закрывать?
– Еще поиграю, наверное, – неуверенно протянул я.
И я поиграл. Я в задумчивости, поглядывая на дверь, раскатал партию, отправил в погреб еще одного француза. Посмотрел бокс – здоровяки все также кружили по рингу – и позвонил приятелю-киноману.
– Да нет… – ответил тот. – Досматриваем уже. Потом сидеть не будем, я на вокзал поеду – брата встречать.
Брат полгода как жил в Москве, снимал однушку в двадцати минутах от метро и стремительно карабкался по карьерной лестнице в какой-то конторе. Раз в месяц он приезжал, но останавливался не у родителей, а у моего приятеля и жил с ним на широкую ногу.
Договорив, я собрал шары в пирамиду, выкатил биток, прицелился, но поймал на себе взгляд из-за соседнего стола.
– Один? – спросил дядька.
Я кивнул.
– Можем, если хотите, того… Скооперироваться.
Я пожал плечами, накрыл выставленную пирамиду треугольником и водрузил на нее биток. Долго искал по залу маркёра, а найдя – отвлек от игры и предложил рассчитаться за стол.
– А друг где? – спросил маркёр, пересчитывая деньги.
Я только рукой махнул.
Дядька с хрупким кием оказался очень хорошим игроком – но первую партию я выиграл. Играли мы молча, дядька обдумывая удары, чесал кончик носа, тер кий тряпочкой – чтоб не буксовал по мосту – и после промахов досадливо поджимал губы.
Я разыгрался, даже до куража дошел, но стол был не четвертый, требовал изучения – а у каждого стола, конечно, характер свой – и шары хоть и летали по нему бодрее обычного, из-за перетянутого недавно сукна, но все же капризничали и время от времени отказывались делать то, что от них требуется.
Вторую партию я проиграл, третью выиграл – а через полчаса жал дядьке руку и благодарил за компанию. Дядька выглядел довольным – победа со счетом 3:2 его, по-видимому, устроила.
Перед тем, как попрощаться, я спросил его про кий – где покупал, во сколько обошлось.
– Да, кий надо свой иметь, – веско заметил дядька. – А этот… – он сдул с наклейки синюю пыльцу мела, так сдувают пороховой дым с только что выстрелившего кольта, – с рук брал, повезло.
Мы еще раз пожали друг другу руки, я снова отвлек маркёра, чтобы расплатиться, влез в пальто, прошагал через бильярдную, потянул дверь и вышел.
Дождя не было, ветра тоже, сквер стоял неподвижно, окутанный тишиной – и натурально сиял: в чистом, усыпанном звездами, небе горела лампой луна, серебряный свет ложился на листву, дорожки, пятачок парковки перед крыльцом. Пахло мокрой землей. Тут и там щелкали, скатываясь, серебряные капли – но от этого тишина только казалась еще плотнее, как будто капли щелкали прямо по ней, туго натянутой.
От деревьев, от бесполезного фонарного столба тянулись густые черные тени, по их краям серебрилась трава.
Машина тоже сверкала, радостно подмигивала огоньком сигнализации. Я тихонько подошел к ней, открыл, сел за руль. Повернул ключ, панель озарилась голубым свечением – и ка-ак заиграла на весь салон, на весь сквер, на всю ночь «Дорога»:
– И пы-ылью улетала в облака! Кры-ыльями метала облака!
Я сделал потише и поехал домой.