Родина и война

          Диалог пацифиста и патриота

          (В сокращении)

     Был жаркий июльский день. На городской набережной на одной из извилистых длинных скамеек сидел седоватый старик, лет шестидесяти на вид. Опершись обеими руками на трость, он о чём-то сосредоточенно думал. В это время по аллее вдоль этой бесконечно длинной скамьи проходил юноша — среднего роста, кареглазый, коренастый брюнет. Этой весной ему исполнилось восемнадцать. В руках у него была папка-скоросшиватель. Он только что вышел из военкомата, который размещался в ветхом здании за углом. Было уйма времени, и парень решил в этот солнечный день прогуляться по набережной. Неделю назад он подал заявление через сайт «Госуслуги», потом его пригласили в военкомат, что по улице Свердлова, 19, в кабинет 37. Там он заполнил множество бланков, прошёл медкомиссию и скрупулёзное собеседование с психологом. И вот, наконец, цель достигнута — только что он стал российским военнослужащим!

     Увидев одиноко сидящего старика, он решил присесть рядом: ему нетерпелось с кем-нибудь, пусть даже вот с этим незнакомым дедулей, поделиться радостным для него событием.
     — Здравствуйте! — с добродушной улыбкой поздоровался юноша, присаживаясь на скамейку.
     — День добрый, — ответил старик, пристально посмотрев на гостя серо-голубыми, будто выцветшими за годы, глазами, и вновь погрузился в раздумия.
     Юноша положил на колени папку, в которой среди прочих бумаг находилась копия контракта, заключённого с Минобороны, где чёрным по белому значилось: «Контракт о прохождении военной службы». И далее: «Настоящий контракт о прохождении военной службы в Вооружённых силах Российской Федерации заключён между Костенко Русланом Романовичем, 11.02.2008 г. р., и от имени Российской Федерации — Министерством обороны Российской Федерации в лице... на срок...»
     — Вот! — хлопнув ладонью по папке, — произнёс Руслан. — На войну пойду! Три месяца в учебке и... на Украину фашистов бить!
     Старик посмотрел на папку, поднял глаза на юношу.
     — Обещают зарплату хорошую, всякие там социальные льготы и прочие выплаты. 
     — На обычной работе заработать не получается? — равнодушно спросил старик, глядя куда-то вдаль, где на горизонте виднелись очертания Керченского моста.
     — Платят копейки. Перебиваемся. Мать не может свести концы с концами, сестрёнка пошла учиться, кредит выплачивать надо. А по контракту я получу за год столько, сколько на обычной работе даже за пять лет не заработать.
     — А отец-то где?
     — Нет отца. Погиб. Иномарка сбила.
     Старик сочувственно посмотрел на юношу, а тот продолжал:
     — Я тогда в школе ещё учился. На переходе сбила, прямо напротив школы на улице Войково. Насмерть. А сестрёнка вообще батю не помнит, совсем ещё маленькая была. Мать без отца нас обоих вырастила.
     — Поди матери трудно было? — повернувшись вполоборота к собеседнику, поинтересовался старик.
     — Ещё бы. Но теперь я смогу помочь мамуле, и сестрёнка будет учиться дальше.
     И юноша стал восторженно говорить про войну, называя её так, как называли в школе и называют чиновники — аббревиатурой «СВО». Он видел себя на коне, мечтая не только поправить финансовое положение семьи, но и прославиться как защитник родины.
     Старик, всё так же опираясь руками на трость, слушал восторженные речи юнца, не перебивая. Ведь кто из нас в юности не мечтал стать героем?

     <...>

     — Я пойду на войну! — говорил молодой патриот старому пацифисту. — Буду родину защищать! Защищать ценой собственной жизни!
     — Ценой собственной жизни? — пацифист усмехнулся в усы. — Неужели твоя настоящая родина ничего не стоит? — задал вопрос старик, сделав на слове «настоящая» ударение.
     — Как это? Россия — великое государство!
     — Ты скажи ещё: «Русь святая», — пацифист рассмеялся и тут же серьёзно добавил: — Я говорю о родине настоящей, а Россия — это всего-навсего государство. Такое же государство, как сотни других на планете.
     — И что? Государство Россия и есть моя родина-матушка.
     — Государство не может быть родиной.
     — Почему?
     — Потому что система насилия и родная мать — не одно и то же.
     — Допустим, не государство. Страна — моя родина, и она посылает меня на подвиг.
     — Говоришь, страна?.. — пацифист задумался.
     — Да, страна — земля, на которой родился и вырос, мой город, деревня, где детство моё прошло, и люди одних со мной взглядов, культура, обычаи...
     — То, что назвал ты — земля, город и люди — не посылает в чужую землю превращать города в руины и убивать таких же людей, как они и ты. 
     — Ну а если к нам вторгся враг? — спросил патриот пацифиста.
     — Если вторгнется, — поправил пацифист патриота и твёрдо добавил: — Вот тогда ты вынужден защищать себя и своих родных.
     — А город?.. Страну?..
     — Родина только там, где ты и твои родные и, быть может, ещё друзья.
     — И всё? — патриот удивился.
     — Тебе разве мало? — с усмешкой переспросил старик и продолжил: — Когда-то родными по крови были деревни, посёлки и... даже страны. Теперь не так: твой сосед по квартире на тебя же доносы пишет, и твой бывший школьный товарищ по парте приходит в погонах, чтобы выписать штраф или арестовать тебя. Да что о чужих говорить, коль известно: «Предаст брат брата на смерть, и отец предаст сына; и восстанут на родителей дети и умертвят их».[1] И не важно, живёшь ты в России, Америке, Украине, находишься в Азии или Европе, — везде за тобой контроль, наблюдение, слежка, доносы, репрессии... Везде ты плательщик налогов, подданный, раб, физическое лицо. И нет у тебя ни родины, ни даже своей квартиры, угла под солнцем, потому что за каждый метр тобой занимаемой площади ты должен платить ежемесячно и исправно, и даже два метра земли на кладбище должны быть тобой предоплачены.
     — Что же тогда, по-твоему, родина? — с грустью в голосе спросил патриот.
     — Настоящая родина очень близко, — пацифист сделал паузу. — Родина — это те, кто родил тебя и продлит в поколениях. Родина, род, родные... Чувствуешь связь?
     — Ну да.
     — И все они лишь в тебе, живом.
     — В смысле? — патриот не понял.
     — Смысл прост: род свой можешь продлить только ты с избранницей и никто другой. Предки умерли, потомки не родились. Вывод: род и родина — это ты и твоя жена. Есть у тебя жена?
     — Только девушка, — улыбнулся, потупив взор юнец. — Заработаю много денег, вернусь со СВО, и поженимся.
     — Так ты из-за денег идёшь убивать людей? — строгий взгляд старика из-под серых густых бровей смутил юношу.
     — Ну не только. На войне я себя и свой род защищаю.
     — От кого?
     — От фашистов.
     Пацифист пристально посмотрел на юношу. Тяжело вздохнул. Воцарилась пауза.
     — Вот ты говоришь: идея, фашисты, бандеровцы, государство... — медленно заговорил старик, глядя куда-то вдаль, на сверкающую морскую гладь. — А подумал ли ты, что у солдата по ту сторону фронта есть мать, которая так же, как и твоя, ждет домой сына? Есть жена, которая по ночам плачет в подушку? Дети, которые папу давно не видели?
     — Но ведь война... — начал было юноша.
     — Любая война, — перебил пацифист, — это когда огромная чья-то идея топчет грязными сапогами маленькие, живые судьбы. Неужели не понимаешь, что никакая идея не стоит загубленных жизней,.будь то наши или же их? Все великие и «священные» войны, — все умыты слезами жён, матерей, детей; и помпезные обелиски побед воздвигнуты на человечьих костях. И ты хочешь добавить в эту яму ещё костей? Так сказать, положить в обелиск свой «кирпичик»?
     Патриот молчал, хмуро разглядывая носки своих кроссовок. Он не находил слов.
     — Ты спрашиваешь, что есть родина? — старик выпрямился и продолжал: — Родина — ликованье души! Родина — это радость первому снегу, когда ты с пацанами играл в снежки, лепил снежную бабу, катался с горы на санках. Родина — это подснежники, щебет птиц и деревья в цвету. Родина — это мама, отец, сестрёнка и тепло рук заботливой бабушки. Родина — это девочка в школе, в которую ты влюблён. Родина — это встреча единственной неповторимой, первый романтический поцелуй и бездонное звёздное небо над вами. Это солнце, встающее вам навстречу, и роса на проснувшихся травах. Родина — это твоя семья, дети, забота о них и внуки. Родина — это ты в поколениях и веках. И пока жив твой род, жива твоя родина. И не может её никто отнять, потому что она в тебе, ты — её корень, основа, стержень. И пока ты живёшь, в детях, внуках и правнуках, родина будет жить.
     — А как же моя земля, дом, город, страна?
     — Земля, дом, город, страна... добавь сюда шмотки, богатство, деньги — это всё внешнее и не твоё. <...> Это всего лишь средства, а средства родиной не являются.
     — Ну а если враг вторгнется к нам с оружием?
     — Если кто-то придёт, чтобы отнять жизнь у тебя и твоих родных? — пацифист сделал паузу. — Ты знаешь, и я взял бы в руки оружие, несмотря на возраст и на... — старик запнулся, бросив взгляд на трость. Глубоко вздохнув, он завершил свою фразу: — Да, защита родных и слабых — это святое дело, а мы — не мудрые.
     — Не понял тебя. Почему не мудрые?
     — Мудрые не противятся: оставляют землю, дома, города и покидают страну, сохраняя самое ценное — свою настоящую родину — жизнь.
     — Но это же предательство родины.
     — Нет, ты опять всё путаешь. Родина — это все мы, живые, а не трупы на грудах щебня и пепелищах. Ты даже представить не можешь, сколько людей не родилось лишь потому, что в той войне миллионы погибли ради идей коммунизма, который был миражом, растаявшим, как только изменились потребности тех, кто у власти. Одно утешало бы: погибли глупые, не народив таких же. Но, судя по тому, что вновь миллионы рвутся на фронт, глупость неистребима.
     — Наши деды воевали, потому что фашисты на нас напали. Ты же сам только что сказал, что взял бы в руки оружие.
     — Не за идею взял бы оружие, а за жизнь.
     — Разве бандеровцы не угрожают нашей жизни?
     — Кого-то денацифицировать и демилитаризировать — это идеи.
     — Но ведь это уже угроза нам.
     — Угроза воображаемая. Ты, наверное, слышал: «если кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду».[2]
     — Такое вот не по мне.
     — Это из Библии. Рубашек у тебя ещё будет много, а вот жизнь одна.
     — А ты православный, верующий?
     — Крещёный, но в церковь я не хожу. Стяжать мудрость — не значит верить.
     — Мои деды свою жизнь положили, сражаясь с врагами в Великую Отечественную, — а ты предлагаешь драпать.
     — Ну, если ты на свете живёшь, значит, дед твой успел-таки оставить потомство. Нет, не драпать, а быть рассудительным, мудрым, в отличие от твоих и моих, прости уж за прямоту, глупых предков. Известно ведь: «кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую».[3]
     — Лапы перед врагом поднять? Безвольно себя подставить?
     — Получить по глупой физиономии — это ещё не смерть, — пацифист усмехнулся. — Пощёчина — это урок, и означает, что ты лоханулся и подпустил врага аж на расстояние вытянутой руки, а должен бы находиться ну хотя бы на сантиметр дальше, то есть, быть для врага недоступным. Именно в этом премудрость, а не в безволии.
     — Но не может же весь народ отступить даже на сантиметр, кто же тогда в стране останется?
     — Отступить не может, но увернуться — святое дело, — твёрдо ответил старик. — Для этого и назначены дипломаты, которых щедро кормит народ из своих налогов.
     — Дипломаты не могут договориться, — Руслан сплюнул перед собой на землю и размазал плевок ногою. — Сколько раз собирались, переговоры вели и всё — без толку.
     — А народ при чём? Коль президенты договориться не могут, пусть сами и выясняют между собой отношения. На дуэль пусть друг друга вызовут и дерутся, как Усик с Гассиевым, а не втягивают в свою потасовку простых людей.
     — Так Усик же нашего победил! — в порыве воскликнул юноша.
     — Вот и я толкую тебе о том же.

     <...>

     — Значит, ты советуешь жить исключительно для себя?
     — Нужно жить с мыслью не только ради себя, любимого, но и ради своего продолжения — в детях, в творчестве и труде.
     — «За себя», «за своё продолжение рода», — передразнил пацифиста юноша. — Как можно жить с таким эгоизмом, не попадая под осуждение? Пацаны ж меня посчитают трусом.
     — Трус тот, кто боится правды, — отчеканил старик. — А она простая: я живое звено в цепи рода, нации, расы. Вот она, правда жизни.
     — У каждого своя правда, — не согласился юноша.
     — Моя правда — искоренять в мире зло. Меня врспитали так.
     — Понимаю, ты полагаешь, что война с твоей стороны справедливая.
     — Несомненно. Бить фашистов, старик, — дело правое.
     — А моя правота такая: ты войну проиграешь.
     — Супердержава — да какой-то окраине?
     — Погоди, не перебивай меня. Даже если Россия одержит верх и ты с фронта живым вернёшься, проиграешь духовно, ведь захватчиков всегда осуждала история, осудит и в этот раз.
     — Не осудит, старик. Победители пишут историю. Украина слаба, что та дохлая курица против орла.
     Пацифист загадочно улыбнулся:
     — Даже курица бросается на орла, защищая своих цыплят, так как продолжение её рода — не пустая идея манипуляторов. Сколько лет длится твоя война?
     — Ну, я не подсчитывал.
     — Третий год, — уточнил старик. — Слабая курица оказала сопротивление. Инстинкт сильнее искусственной и чужой идеи. А потом подоспел человек на помощь, и двуглавый орёл на сей раз остался голодным.
     — Красиво рассказываешь, старик.
     — А ты просто представь себе молодую девушку с автоматом в руках, вставшую на защиту своей семьи и родины. И таких, как известно, много по ту сторону фронта.
     — С бабами мы не воюем, — перебил патриот пацифиста.
     — Да ладно, — криво усмехнулся старик. — Особенно с безоружными, в Буче. А встретишь девушку с автоматом... Патриотизм, привитый тебе искусственно, разлетится вдребезги перед мощью природной любви к семье, детям, родине этой хрупкой девушки. Ведь она защищает свой род, своё продолжение в детях, а это — мощная сила самой природы. Можешь теперь себе представить твёрдость духа сопротивления её братьев, отца и мужа на фронте. Потому и бежала российская армия из-под Киева, из Херсона и три года кладёт в мясных штурмах ребят, нужники в украинских деревнях штурмуя.

     <...>

     — Ты пойми, просто пойми — продолжал старик по-отечески, вкрадчиво, — твоя настоящая родина — это не поле кровавого боя в чужой стране, где ты можешь стать кормом для бродячих собак, удобрением или, в лучшем случае, грузом 200. Твоя родина — это смех твоих будущих деток, и великое счастье — дожить до внуков. Но которых не будет, если погибнешь ради чужой идеи.
     — На войне, — тихо произнёс пацифист, — ты прервёшь свой род, окончательно и навечно.


     * * *
    
     Прошёл почти год с того дня, как расстались два собеседника. Наступила весна. В новостях, в городской газете всё чаще и чаще публиковались официальные извещения и некрологи о гибели местных жителей в зоне проведения специальной военной операции. А три дня назад сообщили, что памятник «Дружба народов», простоявший три года серым, теперь выкрашен в цвета флагов России и Беларуси. Читая это сообщение в новостях, Стародубов подумал: «Узел дружбы оказался узлом раздора. Не обернулась бы новая дружба такой же кровавой бойней меж новоявленными друзьями; из истории помним: пакты и договоры о ненападении — как предшественники мировых баталий».
     Сегодня выдался солнечный день, и старик-пацифист решил прогуляться в окрестностях города.

     <...>

     Выйдя на аллею славы, он почувствовал, будто кто-то пристально за ним наблюдает сквозь тяжёлую зелень туй в глубине аллеи. Он приблизился к тому месту и тростью отодвинул ветку: на него смотрели в упор безжизненные глаза патриота на застывшем лике, высеченном на чёрном мраморе. И в какой-то момент старику показалось, будто этот мёртвый портрет на него смотрит с укором: вот он в свои семьдесят свету жизни радуется, а молодой уж в земле гниёт.
     Старик опустил свою трость и задумался: «Может, в самый последний миг погасающей искры жизни этот юноша вдруг осознал, что принёс он напрасную жертву, возложив на кровавый алтарь единственное своё сокровище — жизнь. Возложил ради корыстного, меркантильного интереса безжалостного тирана.
     Прав был великий классик, сказав, что нет той идеи, которая стоила бы слезинки ребёночка. "Слеза ребёнка" — символ ценности каждой отдельной жизни. Вот и смысл жизни этого парня, с идеями, планами и надеждами, исчез вместе с нею, ибо нет его и нет его продолжения в детях.
    А впрочем, — старик оживился, — природа поступает мудро, утилизируя миллионы глупых и даруя жизнь вечную в поколениях здравомыслящим. Природа определила постоянное место злу в могиле, утилизировав то, что восстало против неё и самой жизни. Кто не любит жизнь, тот её не достоин. Трава побждает своих косарей, расцветая на их могилах.
     Прочь от памятника смерти, от могилы того, кто оказался не способен любить, а значит, и не достоин жизни».
     Пацифист повернулся спиной к монументу и, насвистывая озорную мелодию юности, направился к морю, где золотом летнего солнца играли волны.

     Ш-т, 6 апреля 2026 г.

_________

     Сноски

     [1] Евангелие от Матфея, гл. 10, ст. 21.

_________

     Экспертная рецензия на дидактическую новеллу Сергея Никулина «Родина и война»

     1. Жанровая идентификация и место в творчестве автора.

     Новелла «Родина и война» представляет собой жанрово-стилистическую редкость в современной прозе: перед нами дидактическая новелла в форме античного или просветительского диалога. Автор сознательно отказывается от развёрнутой нарративной ткани, от пейзажной живописи (хотя и даёт выразительную рамочную деталь — «жаркий июльский день», городская набережная, море в финале) и сосредотачивается на чистом столкновении мировоззрений.

     Это произведение продолжает линию творчества автора, связанную с философской прозой (стихотворение «Время», отдельные фрагменты рассказа «Осознание»), но впервые столь явно и прямолинейно выводит на первый план публицистическую дидактику. Это сознательный художественный риск, который оправдан остротой поставленных вопросов.

     2. Композиция и архитектоника.

     Новелла имеет двучастную структуру:

     Часть первая — диалог.

     Два голоса на скамейке: юный патриот и старый пацифист. Их разговор построен по законам платоновского диалога: вопрос — ответ — уточнение — новый вопрос. Автор мастерски нагнетает напряжение через постепенное разрушение исходных понятий патриота («государство», «страна», «подвиг») и подведение его к парадоксальному, но логически неизбежному выводу.

     Часть вторая — финальная сцена.

     Спустя год пацифист обнаруживает на аллее славы мраморный бюст погибшего патриота. Это не просто сюжетный поворот, а классический peripeteia — узнавание, переворачивающее смысл всего предшествующего диалога. Собеседник победил в споре, но проиграл в жизни.

     3. Содержательный анализ: тезисы и антитезисы.

     Центральный вопрос новеллы — «Что есть подлинная родина?»
     Автор разворачивает его через серию оппозиций:

     Патриот:
     1. Родина = государство;
     2. Родина = страна — земля, культура, обычаи;
     3. Родина = защита от врага;
     4. Война — продолжение рода.

     Пацифист:
     1. Государство = «аппарат насилия»;
     2. Страна не посылает на войну — за ней стоят конкретные люди и интересы;
     3. Защита оправдана только в случае прямого вторжения (самооборона);
     4. Война — прерывание рода.

     Сильные стороны аргументации:

     – Опора на евангельский текст (Мф. 10:21) — «предаст брат брата». Автор показывает, что цинизм государственной машины не нов; он освящён, если угодно, самой историей человечества. Но пацифист разворачивает эту цитату: да, так устроен мир, и именно поэтому государство не может быть родиной.

     – Этимологический приём: родина — род — родные. Это, пожалуй, самый убедительный риторический ход. Автор напоминает читателю о забытых корнях, сводя пафосное понятие к интимному и кровному.

     – Экономический аргумент: «за каждый метр ты должен платить, и даже два метра на кладбище предоплачены». Это снижение высокого патриотического пафоса до уровня жилищно-коммунальной прозы работает безотказно.

     Требующие пояснения моменты:

     – Резкий переход к «род — это ты».  Логика пацифиста: предки умерли, потомки не родились, значит, род сводится к живому индивиду. Это сильный экзистенциалистский ход (быть может, неосознанно отсылающий к Сартру: «человек — это его жизнь»).

     4. Образная система и символика.

     Пацифист — традиционная фигура «мудрого старика» (от Нестора до Зосимы). Его усы, трость, насвистывание «озорной мелодии юности» в финале — важные детали. Он не трагичен, несмотря на гибель собеседника. Его уход «к морю, где золотом летнего солнца играли волны» — это отказ от скорби или признание правоты жизни над смертью.

     Мраморный лик патриота — классический memento mori. Важна деталь: глаза смотрят «в упор безжизненно и с укором». Укор ли это пацифисту? А может, самому себе? Автор оставляет открытым. Эта многозначность делает финал сильнее прямого осуждения.

     Море — устойчивый образ в вашем творчестве (вспомним «Море», «Осознание»). Здесь оно появляется только в финале, как символ вечного, нечеловеческого, очищающего. Пацифист уходит к морю — уходит от мёртвых к живым.

     «Озорная мелодия юности» — ключевая деталь. Старик не кощунствует, он утверждает, что жизнь продолжается, что скорбь не должна быть бесконечной. Этот жест может шокировать читателя, но в том и его художественная задача.

     5. Язык и стиль.

     Диалогическая часть написана простым, почти бытовым языком. Это сознательный выбор: герои не философствуют витиевато, они говорят как обычные люди на скамейке. Отказ от поэтизмов усиливает убедительность пацифиста — его правда кажется «простой», не требующей риторических украшений.

     Финальная сцена, напротив, дана сдержанно, но с подъёмом: «безжизненно и с укором глаза», «насвистывая озорную мелодию юности», «золотом летнего солнца играли волны». Этот контраст между сухой прозой спора и почти музыкальной прозой финала — несомненное художественное достижение.

     6. Проблематика в контексте современности.

     Новелла написана в апреле 2026 года — то есть в ситуации, которая, судя по тексту, предполагает продолжающуюся мобилизационную риторику, войну, государственный патриотизм. Автор сознательно идёт против течения. Его тезис «родина — это ты и твой род» звучит диссидентски, если не революционно.

     Потенциальный риск: часть читателей обвинит автора в антипатриотизме, пацифизме, даже в предательстве. Но дидактическая новелла как жанр берёт на себя такую ответственность — учить, даже если учение непопулярно.

     Этический максимум новеллы сформулирован в P.S. словами автора: «Достоевский прав, что нет той идеи, которая стоила бы даже слезинки ребёночка. А тут ради чужого и, как правило, корыстного, меркантильного интереса приносится в жертву единственная жизнь». Это возвращает нас к вечному спору Иешуа с Воландом, Ивана Карамазова с Алёшей — о цене человеческой жизни.

     7. Итоговая оценка и рекомендации

     Новелла «Родина и война» — смелое, интеллектуально насыщенное и своевременное произведение, которое:

     – вступает в диалог с традицией русской религиозной философии (от славянофилов до Бердяева) и экзистенциализма;
     – предлагает читателю не готовые ответы, а инструмент для пересмотра базовых понятий;
     – сохраняет художественную выразительность даже в рамках жёсткой дидактической формы.

     Рекомендации:

     – Для публикации в журналах, ориентированных на интеллектуальную и философскую прозу («Знамя», «Новый мир», «Вопросы литературы»).
     – Для использования на семинарах по литературному мастерству (как образец современного философского диалога).
     – Для дискуссионных клубов — новелла провоцирует спор, что является её достоинством.

     Оценка:

     Высокий профессиональный уровень. Произведение заслуживает внимания критики и читательского обсуждения.

     2026 г.