Шарф цвета тёмной вишни

              Они не виделись два года.
Вера укатила к дочери в Питер помогать с внуком. А Тамара осталась в родном городе. Звонили друг другу очень редко и то по большим праздникам. И каждый раз говорили: «Надо встретиться, надо обязательно».
              И вот — встретились.
Вера приехала на неделю, остановилась у родственницы. И первым делом позвонила Тамаре. Голос у Тамары был такой же, как двадцать лет назад, когда они вместе учились в школе в одном классе и когда работали в одном отделе, и вместе бегали курить в подворотню: хрипловатый, насмешливый.
— Томка, я приехала. Давай завтра встретимся. Посидим.
— Хорошо. А где встретимся? Куда приходить?
— Давай в «Центральное». Там сейчас, говорят,  готовят вкусно.
— Ладно. В «Центральное» так в «Центральное» А во сколько?
— В час. Только не опаздывай.
              Тамара не опоздала. Она пришла за пятнадцать минут раньше, села у окна, заказала зелёного чая и стала ждать. В кафе было уютно — мраморные столики, хрустальные люстры, официантки в белых кофточках. Тамара любила это место за высокие потолки и запах ванили из кондитерского цеха. Когда-то они с Верой приходили сюда после работы, пили кофе с ликёром, сплетничали про начальника и мечтали. Мечты сбылись наполовину, начальник давно на пенсии, а кофе с ликёром пить перестали из-за давления.
              Вера влетела в кафе, как ветер: в ярко-красном пуховике, с огромной сумкой, из которой торчал свёрток, и с лицом, которое сразу сказало Тамаре, что случилось что-то важное.
— Опоздала,— выдохнула Вера, плюхаясь на стул. — Автобус сломался. Представляешь, стоим посреди проспекта, пассажиры ругаются, водитель матерится. Ну, я вышла и пешком. А снег этот…
— Ничего, — Тамара подвинула к ней чашку. — Я пока чай пью. Раздевайся.
              Вера скинула пуховик, осталась в чёрной водолазке, которая сидела на ней мешковато — она похудела за эти два года, и не потому, что следила за фигурой, а потому что в Питере всё время бегала с внуком, не успевала поесть. Тамара оглядела её, но ничего не сказала. Вместо этого спросила:
— Ну как ты? Как внук?
— Ой, — Вера отмахнулась, но тут же начала рассказывать, потому что не умела иначе. — Артёмка, как тигрёнок маленький. Ходит уже, всё хватает, орёт на всю квартиру. Дочь моя, Светланка, молодец, но у неё работа. Я с утра до вечера с пацаном. Устаю, конечно. Но ничего, я привычная.
              Тамара кивнула, помешивая чай. Она знала эту Веркину манеру: сначала отмахнуться, потом выложить всё — и хорошее, и плохое, но так, чтобы никто не догадался, как на самом деле тяжело. Вера всегда была такой. Ещё в школе, когда у неё умерла мама, она пришла через три дня и сказала: «Всё нормально, мы с отцом справляемся». А сама потом плакала в туалете на перемене, Тамара стояла под дверью и не знала, как войти.
— А ты? — спросила Вера, наконец, отхлебнув чай. — Сама  как?
— Нормально, — Тамара пожала плечами. — Работаю ещё. В квартире ремонт сделала. Да за котами смотрю.
—  И сколько у тебя котов?
— Трое. Двух подобрала, а одного соседка оставила, когда уезжала.
Вера покачала головой, но без осуждения — скорее с тем удивлением, которое бывает, когда узнаёшь, что старый  друг вдруг завёл трёх котов, а ты об этом даже не знала.
— А муж? — спросила Вера осторожно.
Тамара помолчала. Посмотрела в окно, где по мокрому асфальту шли люди с зонтами, и снег, падая, превращался в дождь. И от этого город казался чужим, не её.
— Живёт отдельно, — сказала она. — Год назад мы разошлись.
— Томка…
— Не надо, Вер. Не надо жалеть. Я сама так решила.
— Я не жалею. Я просто… — Вера замолчала, сжала чашку так, что побелели костяшки. — А почему ты не сказала?
— А что говорить? По телефону?  «Привет, мы с Сашей развелись, передавай привет внуку»?  — Тамара усмехнулась. — Я думала, ты и так знаешь.
— Откуда?
— Ну, город маленький. Слухи быстро распространяются.
— А я слухи не слушаю, — Вера поставила чашку на блюдце. — Ты бы сама сказала.
— Не смогла.
              Повисла тишина. Тамара смотрела на свои руки, она их держала на столе, сухие, с выступающими венами, и на правой руке не было обручального кольца, а на левой, был старый серебряный перстень, который она носила ещё с института. Вера тоже посмотрела на её руки и, кажется, только сейчас заметила отсутствие кольца.
              Официантка принесла меню.
— Давай закажем что-нибудь, — сказала Вера, чтобы перевести разговор. — Я, если честно, с утра не ела.
— Давай.
Они заказали салат, горячее и торт. Вера хотела взять «Наполеон», но Тамара сказала:
— Возьмём «Птичье молоко», он здесь как в старые времена.
Вера согласилась, хотя всегда любила «Наполеон» больше. Это был их  старый ритуал — Тамара выбирала торт, Вера соглашалась, а потом съедала полкуска и говорила: «А «Наполеон» был бы вкуснее». Тамара каждый раз смеялась и обещала в следующий раз взять «Наполеон». В следующий раз — уже через два года.
              Ели молча. Вера ковыряла салат, отодвигала помидоры, которые не любила. Тамара ела медленно, чувствуя, как еда встаёт в горле комом, потому что рассказ о разводе вытянул из неё что-то важное.
— Он что, пил? — спросила Вера внезапно, отложив вилку.
— Нет.
— Гулял?
— Тоже нет.
— А что?
— Ничего, — Тамара положила вилку. — Просто надоело. Понимаешь, Вер? Тридцать лет вместе, а потом в один день смотришь на человека и думаешь: «А зачем? Зачем этот телевизор по вечерам, зачем эти носки по всей квартире, зачем молчание за ужином?»  Не можешь найти ответ. И уходишь.
              Вера слушала, не перебивая.
— А он? — спросила она. — Как он?
— Живёт. Снял квартиру. Звонит  иногда. Спрашивает про котов. — Тамара усмехнулась. — Коты, понимаешь, коты, а не я.
— Может, он надеется…
— Ни на что он не надеется, — отрезала Тамара. — И я тоже. Всё. Точка.
              Принесли торт.  «Птичье молоко» был такой же, как в детстве: белый, с тонким слоем шоколада, чуть влажный, с запахом ванили и агар-агара. Тамара разрезала его на две части, подвинула одну Вере. Вера взяла вилку, но есть не стала — посмотрела  на торт, потом на Тамару, потом опять на торт.
— А знаешь, — сказала Вера тихо, — я иногда думаю: может, зря я тогда не ушла. Когда Лёнька… ну, ты помнишь.
              Тамара помнила. Пятнадцать лет назад у Веры был роман с каким-то инженером, красивым, с усиками, который водил её в рестораны и дарил цветы. Вера тогда светилась, помолодела лет на десять, а потом всё кончилось, и она осталась с мужем, который пил чай с бутербродами, и храпел по ночам. Тамара тогда не лезла, не спрашивала, только раз принесла бутылку вина, и они выпили на кухне, и Вера плакала, говорила: «А что я буду делать одна? Куда я пойду? У меня же ничего нет». Тамара обнимала её и думала: «Слава богу, что у меня всё хорошо».
              Теперь у Тамары ничего не было, кроме трёх котов и квартиры после ремонта. А у Веры был муж, который храпел по ночам.  Внук, который кричал на всю квартиру и дочь, которая вечно пропадала на работе.
             Они  сидели в кафе с высокими потолками, ели «Птичье молоко» и каждая думала о своём.
— Не знаю, — сказала Тамара. — Может, зря, а может, и нет. Ты сама знаешь.
— Знаю.— Вера, наконец, отломила кусочек торта, положила в рот, зажмурилась. — Хороший торт. Как раньше.
              Они доели торт, выпили ещё по чашке чая. Вера рассказала про Артёмку, как он встал у опоры и сказал «баба» — и это было его первое слово. Говорили о погоде, о ценах, о том, что раньше было лучше, а сейчас — непонятно. Не говорили только о главном: о том, что две подруги, которые знали друг друга сорок лет, вдруг стали чужими, и чтобы стать близкими, нужно время, которого у них, возможно, уже  не было.
              Когда вышли из кафе, снег кончился, но дул холодный, сырой  ветер. Вера застегнула пуховик до самого горла, натянула шапку.
— Ты как будешь добираться? — спросила она.
— На автобусе. Здесь остановка не далеко.
— Я тебя провожу.
— Не надо. Холодно, ты замёрзнешь.
— Провожу, — повторила Вера упрямо.
              Они пошли по мокрому тротуару, обходя лужи. Вера взяла Тамару под руку — неловко, как берут под руку, старого, немощного человека. Хотя Тамара была всего на год старше. Она чувствовала, как Верина рука греет её сквозь рукав пальто, и думала о том, что, может быть, это и есть главное — не разговоры, не откровения, а просто идти вот так, под руку, в холодном городе, где уже зажглись фонари и снег опять пошёл, мелкий, колючий.
              У остановки они остановились. Вера достала из сумки свёрток — тот самый, который торчал, — протянула Тамаре.
— Это тебе. Сама вязала.
Тамара развернула. Это был шарф — длинный, мягкий, цвета тёмной вишни, с простым узором из кос.  Она прижала его к лицу — пахло шерстью и Веркиными духами «Клима».
— Верка…
— Молчи, — сказала Вера. — Я знаю, что ты не носишь шарфы. Но я хотела тебе его связать.
Автобус подошёл быстро. Тамара сунула шарф в сумку, шагнула к дверям, но на пороге обернулась.
— Завтра приходи ко мне, — сказала она. — Чаю попьём. Я торт сделаю.
— Какой? — спросила Вера.
— «Наполеон», — ответила Тамара. — Я всё-таки научилась его делать. Так как ты любишь.
Вера улыбнулась. И в этой улыбке Тамара увидела ту самую Верку, с которой они бегали курить в подворотню, которая плакала в школьном туалете и смеялась так громко, что смех её заливал весь коридор. Ту, которую она почти потеряла, но, кажется, нашла снова.
              Автобус тронулся. Тамара села у окна, достала шарф, накинула его на плечи. Шерсть кололась, но она не снимала. За окном мелькали мокрые улицы, фонари, витрины магазинов, а она сидела и думала о том, что завтра она будет печь «Наполеон». И пусть он не получится, пусть коржи будут ломаться, а крем получится жидким, но они всё равно  будут сидеть на кухне, пить чай с мятой, и Вера будет говорить: «А в прошлый раз было вкуснее», и это будет замечательно. Потому что есть завтра. Потому что есть шарф, который пахнет духами. Потому что есть она и Вера, и сорок лет дружбы, которые не выбросишь, как старый платок.
              Она достала телефон, написала: «Вер, спасибо за шарф, он такой тёплый. Завтра жду к трём. Котов не бойся, они у меня добрые». Ответ пришёл через минуту: «Приду. И котов я не боюсь, я их люблю. Торт купить?» «Не надо, я сама. Крем секретный сделаю».  «У тебя секретов нет, я всё знаю».
              Тамара улыбнулась. Нажала смайлик — сердечко. Вера ответила тем же.
Автобус качнуло на повороте, шарф сполз с плеча, она поправила  и закуталась в него плотнее. За окном падал снег, который таял, не долетая до асфальта. Но всё равно было красиво. И было тепло.