Красногорский период - 2

                Коротко о себе (вместо введения)
   Медико-санитарная часть №4 медико-санитарного отдела №104, расположенная в поселке Красногорский Есильского района и обслуживающая рудоуправление №4 Целинного горно-химического комбината – мое первое место самостоятельной работы в медицине. Перед этим, после окончания в 1974 году Целиноградского медицинского института, я год состоял в интернатуре по терапии в МСЧ №5 в Степногорске. Конечно, там мы тоже работали, вполне самостоятельно, но все же в статусе врача-интерна, т.е. учащегося в интернатуре. Как-то так. Этот год интернатуры я уже описывал.
   В то время окончание интернатуры являлось как бы современной аккредитацией в той или иной врачебной специальности. Правда, по-моему, сейчас намечается новая реформа высшего медицинского образования в России.
   Работать в МСЧ-4 мне очень нравилось. Начальником медсанчасти был В.Н. Соболев, руководитель опытный, справедливый. Был чудесный коллектив, великолепные наставники: Петр Леонтьевич Фролов, до моего приезда исполнявший обязанности цехового терапевта, а сейчас взваливший на себя бремя обязанностей и ответственности начмеда; незабвенная Куляш Набиевна Наурузбекова – заведующая поликлиникой, мой непосредственный руководитель. Сработался с руководителями обслуживаемых подразделений, с партийным, профсоюзным и другим местным начальством. Не было проблем и во взаимоотношениях с шахтерами. Не оборвалась и связь со Степногорском. Периодически собирали на различные совещания, учебы, приглашали на медсоветы, если рассматриваемые вопросы касались моей работы. Приходилось и отчитываться.
   Тем не менее, уже на втором году работы стало ощущаться желание чего-нибудь нового, бодрящего. Молодость. В то время устремления многих работников Комбината, а также, как оказалось – и медиков, были ориентированы на новую производственную площадку на базе перспективного Грачевского месторождения в Кокчетавской области, открытого ГРП-92, дислоцирующейся в небольшом селе Новоукраинка, которую чаще называли Володаровкой, по имени райцентра – села Володарское. Там планировалось создание нового рудоуправления – РУ-5, и соответственно еще одной, новой медсанчасти – МСЧ-6. Да, соответствие нумерации не выдерживалось – медсанчасть не могла быть пятой, т.к. МСЧ -5 уже была, в Степногорске, где, однако, не было своего рудоуправления.
   В 1977 году мне предложили поработать в только что открывшейся МСЧ-6, в качестве заведующего поликлиникой. Я согласился.
   С Вадимом Николаевичем Соболевым в последний раз мы повстречались в 1986 году, в Чернобыле. Прибыв туда в начале декабря, я сном-духом не ведал, что был направлен нашим Главком для смены Вадима Николаевича, срок командирования которого заканчивался – работали тогда примерно по месяцу. Обнимались и прощались прямо в комнате Оперативной группы Минздрава, размещавшейся в здании Чернобыльского райкома или горкома партии. Вадим Николаевич уезжал сегодня же, передав мне как служебные дела, так и ключ от комнатки в пионерлагере, где мне предстояло проночевать свой месяц. Это – отдельная история.
   По ходу жизни выработалась привычка обдумывать прошлое, систематизировать, по мере сил и возможностей записывать и сохранять хотя бы некоторые факты из этой жизни, чем-то показавшиеся мне важными. Начал заниматься этим лет пятнадцать назад, когда эти факты достаточно вылежались, созрели.
   Красногорский период уложился у меня всего в шесть или семь коротеньких очерков, записанных в основном в 2012-13 годах. Этот блок я так и озаглавил – КРАСНОГОРСКИЙ ПЕРИОД. Сейчас, перед представлением этого текста вашему вниманию, я перечитал его и почти ничего не исправил. Только актуализировал биографические данные некоторых коллег, чуть-чуть скорректировал свои размышления, с учетом прожитого...


                На восходе
   Мы ехали к месту моей первой самостоятельной работы – в одно их рудоуправлений в далекой тургайской степи. И.И. Пестриков, начальник медсанотдела, в котором я проходил интернатуру, покоренный тем, что при всех предпосылках к более престижному распределению, я безропотно согласился уехать в Есиль, в МСЧ-4, выделил грузовик для перевозки домашнего скарба.
   Выехали в ночь. Это было самое начало моего самостоятельного жизненного пути и в прямом, и в переносном смысле. Оставлен уютный Степногорск, навсегда оставлена впервые в жизни полученная квартира. Впереди – безбрежные возможности, перспективы. Мечты…
   До Красногорска, который, впрочем, всеми именовался Есилем, по названию административного райцентра, хотя правильнее было называть его поселком Красногорским, чуть ли не пятьсот километров. Дорога нормальная для казахстанской глубинки – выщербленный асфальт, местами – грунтовая. В общем, уснуть нельзя было, хотя сон, особенно к концу пути, одолевал.
   Но вот наступил рассвет. Описывать рассвет в казахстанской степи нужно отдельно.
   - Скоро подъедем, - известил водитель, хотя никаких признаков города или даже малюсенького аула пока не ощущалось. 
   Солнце, которого еще не было видно, все же освещало показавшуюся впереди сопочку. И о, чудо! На вершине сопки на фоне зарозовевшегося неба вырисовались сайгаки – грациозные животные, на тоненьких ножках, с несоразмерной туловищу большой головой. В реальность этой картины трудно было поверить.
   - Может, это мираж в степи? Может, я все же уснул? – подумал я. Раньше никогда живых сайгаков не видел. Слышал много, видел в книжках. Однажды, в том же Степногорске, коллега угощал запеченной сайгачатиной, предупреждая, чтобы никому об этом не сказал. Охота на этих животных запрещена. Они чуть ли не в Красную книгу занесены.
   Нет, все было реально. Их было двое. Секунду – другую они смотрели в нашу сторону и не казались испуганными.  Потом опустили головы к земле, резко сорвались с места и исчезли по другую сторону сопки.
    Вот уже на вершине сопки и мы. Вокруг – ни кустика, ни деревца. Где-то там вдали, внизу слились с серой степью и сайгаки. А перед нами вдруг появились настоящие городские дома. Не город, а именно дома-пятиэтажки, сгрудившиеся в кучку. Это и был шахтерский Красногорск. Или Красногорский. Или Есиль.
   Прожил я в нем чуть больше двух лет, но сайгаков больше не видел.

                Стенгазета
   По вторникам проводились общие врачебные конференции. Они проходили в самом начале рабочего дня, в 8 или 9 часов в холле на втором этаже. Собирались все врачи. Начальник медсанчасти Вадим Николаевич Соболев или начмед Петр Леонтьевич Фролов заслушивали краткие отчеты заведующих отделениями, потом был чей-нибудь доклад на медицинскую тему, вопросы, ответы… И – «по коням».
   В тот день я пришел перед самым началом конференции, когда большинство коллег уже собралось. Было как-то необычно оживленно, все что-то обсуждали. Несколько человек рассматривали что-то на стене. Подошел и я. Рядом с привычными санбюллетенями висел изрисованный и исписанный лист ватмана. На нем был и какой-то заголовок, который я, впрочем, не запомнил. Притягивали рисунки, исполненные карандашом, умело. На каждом из них угадывался кто-то знакомый. Это были именно «дружеские» шаржи.
Вот борода Подтихова – главного врача СЭС. Вот над секционным столом склонился щуплый Владик Скрипниченко в огромных очках. А это у открытой двери ЛОР-кабинета стоит Елена Павловна Присяжнюк – наша ЛОР-врач. Хирург Громцев – у операционного стола, Светлана Николаевна Лысова, акушер-гинеколог – у рахмановской кровати или абортного кресла. Молодая врач-окулист Истомина Людмила Федоровна близоруко щурится на «Ш» и «Б». Врач-бактериолог Ида Тимофеевна Наумейко убегает от безобразных огромных микробов. И так – почти все наши доктора. Не всех запомнил.
А под каждым рисунком – краткий комментарий. Чаще – в стихах. Вот эти стихи и навели некоторых коллег на мысль о моей причастности к этому произведению. Я иногда баловался стихосложением, чаще – тостов, а коллективные застолья тогда были не редки. И мои разуверения сейчас не принимались.
Запомнил только обрывки этих стихотворных строк, весьма остроумных, броских, метких. Но некоторым докторам они показались обидными, даже оскорбительными. Это еще больше побуждало искать автора или авторов, что, на мой взгляд, было более верным.
Что же там было написано? Вспоминаются всего лишь отдельные фрагменты.
Под Юрием Михайловичем Подтиховым, очень похоже изображенным в интерьере санузла:
«Ему журчанье унитаза
Милей поэзии и джаза».
Для патологоанатома Владислава Скрипниченко были приготовлены тоже профессионально меткие строчки, хотя и не очень оригинальные:
«Кто спирт не пьет, не кроет матом,
Тот не патологоанатом».
Да, было там посвящение и мне. Рисунка не запомнил совершенно. Словесное посвящение – тоже. Харизмы не хватало. Помню только, что нарекли меня там – «смиренный инок В. Петровский». В то же время, эти довольно нейтральные слова не способствовали моему «открещиванию» от авторства.
К началу конференции «газету» сняли. Официального расследования не было. Я до сих пор не знаю, кто все-таки был автором.
Правда несколько лет назад списывался в Одноклассниках с Колей Радченко, и мы как-то само собой вспомнили эту стенгазету. Он железно уверен в авторстве В. Скрипниченко.

                О прививках
Самое неприятное в работе цехового терапевта – прививки. Против гриппа – два раза в год, против столбняка – по отдельному графику. Против дифтерии, против ГЛПС и т.д. Главное – профилактическая работа! В наши годы за это, действительно, спрашивали. С врачей, с фельдшеров, с медсестер.
А подопечные наши, а в моем «цехе» это были шахтеры, всячески от прививок уклонялись. Удачей было, если такой «отказник» соглашался подписаться под отказом в амбулаторной карте. Но чаще просто отказывались, и все. Никакие беседы, лекции, санбюллетени не помогали. А за невыполнение плана прививок с цехового терапевта спрашивала и заведующая поликлиникой Куляш Набиевна Наурузбекова - добрейшая женщина, сама много лет проработавшая цеховым терапевтом, и главный врач. Но главное – главный врач санэпидстанции.
После одной из утренних конференций, на которой обсуждалась и прививочная работа, Юрий Михайлович Подтихов вручил мне извещение о штрафе. Нужно было заплатить 5 рублей в сберкассу, а квитанцию принести в СЭС. Мне, которому прививки покоя не давали и мучили мою только-только формирующуюся врачебную совесть, это показалось крайне обидным и почему-то   оскорбительным. Я что-то грубо сказал Юрию Михайловичу, ворвался в кабинет начальника, благо официоз в небольшой больнице не всегда соблюдался, и положил главному врачу на стол это извещение со словами, что ничего платить не буду и считаю этот штраф необоснованным. Вадим Николаевич был неплохим руководителем, хотя тогда я не так думал, он принял мою выходку спокойно, молча. Мне ничего не оставалось, как выйти из кабинета.
О моем штрафе никто больше не вспоминал. Вскоре Подтихов решил проверить постановку прививочной работы непосредственно на руднике – наличие санпросветматериалов, как работают фельдшера здравпункта с шахтерами и т.д. Помню, это был мой «цеховый день», когда приема в поликлинике не было. Каждый четверг отводился для профилактической работы, для работы на здравпункте. Часто в этот день я спускался в шахту.
Была зима, день довольно теплый, солнечный. Мы стояли с Юрием Михайловичем на автобусной остановке, напротив ОРСа, ждали автобус на первый рудник. Автобуса что-то не было. Но зато подошел Володя Поликарпов – врач скорой помощи, шел домой с дежурства.
Поговорили, посетовали… и приняли его предложение зайти на минутку к нему домой, погреться. Он жил рядом. Да в Красногорском все жили рядом – весь городок насчитывал не больше двух десятков пятиэтажек, да еще расположенных кружком.
В общем, «минутка» растянулась до обеда. Программа «цехового дня» была сорвана. Зато о прививках поговорили в непринужденной обстановке.
А вскоре меня перевели в другую медсанчасть, только что организованную, заведовать поликлиникой. Прививочная работа никуда от меня не ушла.

                Цеховый день
Мой цеховый участок включал в себя два рудника, рудо-обогатительную фабрику (РОФ), физико-химическую лабораторию (ФХ ПГДЛ), военизированную горноспасательную часть (ВГСЧ) и еще несколько более мелких подразделений. Раз в неделю, по четвергам, в моем рабочем расписании значился «цеховый день», который отводился для профилактической работы, в том числе для посещения курируемых подразделений.
Я любил в этот день уезжать на рудники, спускаться с шахтерами в шахту, ходить по выработкам, по «восстающим». В первый раз мы были в шахте вместе с Петром Леонтьевичем Фроловым, который до меня был цеховым терапевтом на этом участке. Иногда ходили с Куляш Набиевной - заведующей поликлиникой, также раньше работавшей цеховым терапевтом, в том числе в часто упоминаемом красногорцами Майли-Сае. Спускались мы под землю и с промсанврачом Николаем Радченко, с кем-то из представителей рудника или рудоуправления.
Надо сказать, что урановые шахты отличались от показываемых в кино угольных чистотой, так как выработки проходили в гранитах, хорошей освещенностью, отсутствием грязи, пыли… Работа у взрывников, откатчиков, у забойщиков, работавших с перфораторами, была тяжелой. И опасной. Но для нас, посещавших шахту только периодически и только с инспекционной целью, такие дни были желанной передышкой от рутины будней. Да еще после подъема наверх нас ждала баня, вкусный обед по талонам…
Иногда в шахте приходилось встречаться с высшим руководством – начальником рудоуправления, главным инженером. Наверху такие встречи для рядового врача были редкостью. Конечно, все знали, что начальник рудоуправления Резников в городке – и царь, и бог.  Мог дать вне очереди квартиру, ковер, чешское пиво, в конце концов, да и другие дефициты, которыми располагал ОРС - отдел рабочего снабжения.
Мне никогда не приходило в голову просить что-то у него, хотя несколько раз такая возможность предоставлялась.
Тем не менее некоторые встречи с директором запомнились.
Однажды, в воскресенье, когда я дежурил по медсанчасти, он пришел на какую-то перевязку, по-моему, по поводу фурункула.  По выходным такие процедуры делались на «скорой помощи». Дежурным фельдшером тогда была Нина Ивановна Басова – бойкая бабенка, с юморком, с матерком… Грамотная.
Резников обратился напрямую к ней. Поскольку мы все знали, что он диабетик, а эти больные, как правило, хорошо знают свою болезнь с ее многообразными проявлениями, ничего удивительного в его самостоятельности не было. Увидев его в процедурной, я никаких вопросов ему не задавал.
Нина Ивановна перевязывала Владимира Марковича, я сидел рядом на кушетке, забросив ногу на ногу. А на ногах у меня были новые туфли, черные, лакированные. Я их купил совсем недавно в отпуске, в Новосибирске. Почему в жаркий летний день я был в закрытых туфлях, не знаю. Наверное, потому что они были новые.
Не обратить на такие туфли внимания было нельзя. Заметил их и Резников.
- А где это ты туфли взял? – спросил он, удивленный, видимо, что такие туфли по ОРСу не проходили.
Я ответил. Он что-то хмыкнул. На этом разговор и закончился.
Еще помню его по встрече в шахте. Он был с целой группой инженеров, с Василием Ивановичем Клименко – начальником рудника. А мы подошли вместе с инженером по технике безопасности Александром Александровичем Озерским.
Резников был чем-то разгневан. Через минуту стало понятно, что он недоволен «целиком». Целик - это специально оставляемый в центре выработки гранитный «столб», служивший для того, чтобы не случилось обвала. Сегодня «целик» показался директору недостаточно надежным. Нашу группу он явно заметил.
- И это, по-твоему, целик? У Озерского  … толще, чем этот целик! – добавив еще тираду из аналогичных выражений, прокричал Владимир Маркович в сторону начальника рудника. Впрочем, крик его был обусловлен и тем, что неподалеку работали перфораторы. Ну и, несомненно, как любой «автор» чего-то оригинального, он хотел, чтобы слова его слышали все, стоявшие не только рядом, но и в отдалении, как мы.

                Ложный круп
Это дежурство я запомнил на всю жизнь. Был выходной день. Лето. Дежурство суточное. По смене принял, что в детском отделении под наблюдением ребенок, с ларинготорахеитом.
Детское отделение располагалось рядом с комнатой дежурного врача, поэтому сразу пошел туда. В истории болезни прочитал, что ребенок поступил накануне. Состояние средней тяжести, затрудненное дыхание. Но после ингаляции, инъекции гормонов дыхание улучшилось. Температура нормальная. Госпитализирован с мамой. Решил посмотреть ближе к вечеру.
Повторно зашел в отделение после тихого часа. Медсестра показала ребенка. Татарчонок, лет четырех. Фамилия знакомая. В городке знакомыми были практически все. Особенно среди татар, подавляющее большинство которых работало в шахтах и которые по этой причине входили в мой участок.
Состояние ребенка встревожило. На руках у матери, вялый, дыхание шумное, почти свистящее. Наладили горячую ножную ванночку, подошло время очередной инъекции гормонов. Дежурного фельдшера «скорой» попросил найти дежурного педиатра. Дежурила «на дому» Наталья Николаевна Смолина. Телефон заведующего детским отделением Геннадия Игнатьевича Афанасьева не отвечал. Выходной. Фельдшер вскоре доложила, что Наталья Николаевна на даче, но скоро должна быть дома.
А мне становилось все тревожнее. Прошло часа полтора, ребенку не становилось лучше. А мне рисовалась картина удушья. Вспомнился рисунок из учебника по хирургии о трахеостомии. Начал звонить Громцеву В.А. – заведующему хирургическим отделением. Владимир Александрович был дома и уже через полчаса был в больнице.
Вместе осмотрели ребенка. В оценке состояния сошлись. Но каких-то дополнительных, более активных мер пока решили не принимать. Владимир Александрович остался со мной. Приближалась ночь. Мы готовились ко сну, Владимиру Александровичу постелили на диване здесь же, в дежурной комнате.
К этому времени в отделение подошла и Наталья Николаевна, осмотрела мальчика, сделала какие-то дополнительные назначения, переговорила с нами о дальнейшей тактике и ушла. Жила она совсем недалеко от больницы.
Не прошло и часа, как к нам вбежала дежурная сестра из детского отделения, по глазам которой мы сразу поняли, что случилось то, чего мы боялись.
Через секунду мы уже были в процедурной, здесь же уже была мама с ребенком. Он буквально висел у нее на руках, не дышал! Лицо синело. А на ее лице почему-то не было страха, испуга. Скорее всего, мать не понимала серьезности ситуации. Возможно, это была и вера во всемогущество медицины, врачей.
А медсестра подавала Громцеву набор для трахеостомии. Хирург волновался, это было видно по его раскрасневшемуся лицу, по движениям рук. Такая операция и для него не была привычным делом. Он начал открывать стерилизатор с инструментами, и вдруг вся коробка выскользнула из его рук, инструменты рассыпались по полу.
Слава богу, в шкафу был еще один набор. Скальпель, надрез, прокол. И вот уже трубка в горле ребенка. Крови немного. Но ребенок не дышит.
Владимир Александрович тут же припал губами к трубке, раз-другой вдул воздух в легкие ребенка. Оторвался. По подбородку хирурга стекала струйка крови, окровавленными руками он несколько раз ударил не сильно по щекам ребенка…  И, о радость! Хриплый вдох, кашель, брызги слизи с кровью из трубки. И наш пациент задышал! На глазах стали розоветь щечки, открылись глаза. Он не плакал! И он жил!
Каждый день я заходил к нему в палату. И наблюдал, когда тот же Владимир Александрович удалял швы с зарубцевавшегося дефекта на шее мальчика после выписки из стационара, уже в поликлинике.

                ОРС
На всех «средмашевских» объектах одно из центральных ролевых мест, если не по назначению, то по значимости, занимают отделы рабочего снабжения – ОРСы. Был такой отдел и в рудоуправлении №4, т.е. в Красногорском.
Конечно, снабжение в таких городках было получше, чем в окружающих городах и селах. Но в доступной каждому продаже товары были самые обычные. Для проживающих в городке, которых все же должны были обеспечивать чуть лучше, изобретались всевозможные талоны, списки и прочее. Ну, а самое дефицитное нужно было «доставать». Лучше всего было тем, кто близко был знаком с завмагом, завскладом, еще лучше – с начальником ОРСа. Но в ряде случаев и они были не всесильны. Ковер или импортную мебель, например, можно было купить только с разрешения директора рудоуправления! Но такие товары приобретаются не часто. Поэтому в повседневной жизни достаточно знакомства с кем-нибудь из управления ОРСа.
Со временем в небольшом городке такие связи устанавливаются. Работник ОРСа может заболеть или просто пожелать день-другой побыть на больничном, и у врача, и у завмага есть дети, они ходят в школу, в садик и т.д. Кто-то кого-то знает еще по прежнему месту работы, до приезда на этот объект. В общем, образуются неформальные связи, в том числе на основе необходимости удовлетворения всевозможных потребностей, которых у любого человека более чем достаточно.
Конечно, в маленьком городке, в небольшом коллективе, где на виду каждый, все это проявляется в шаржированном виде.
Так, например, однажды на какой-то праздник, проходивший в поселковом кинотеатре, половина врачей-мужчин пришла в одинаковых костюмах - коричневых, в «елочку». Такой же костюм был и на Резникове - начальнике рудоуправления. Поскольку с нашей стороны одинаково одетыми оказались начальник медсанчасти, начмед, заведующие детским и хирургическим отделением, супруга которого, впрочем, работала в ОРСе, а также патологоанатом, тоже почему-то пользующийся благосклонностью ОРСа, можно было однозначно заключить, что костюмы эти не продавались, а распределялись. Отличались одеянием только те врачи, которые работали в медсанчасти недавно. Среди них – и я.
Удивительно, у Владика Скрипниченко знакомства были в каждом магазине – несмотря на то что был он не лечебником, а патологоанатомом и судмедэкспертом.  Но он был достаточно ярким, даже привлекательным человеком, несмотря на внешнюю неброскость. Активная легкость в общении, юмор…
Вспоминаю, как однажды мы пришли в мясной магазин – готовились к очередному празднику. Обслуживались, естественно, с «заднего крыльца». Потом зашли в торговый «зал» этого невзрачного магазинчика.
– Дайте мне вот ту покойницу, – обратился, даже не улыбнувшись, Владислав Владимирович к продавцу, указывая на курицу, чуть менее синюшную, чем другие ее «подруги», сваленные горкой в холодильной витрине.
Вот такой пограничный юмор тоже был привлекательной чертой доктора Скрипниченко. Кроме того, в городок он приехал на пару лет раньше нас. Жена его – Светлана Вульфовна, еще доучивалась в Саратовском меде. А Владик не только приехал в Красногорский сам, но и привез с собой четырехлетнюю дочь. Чтобы ничто не отвлекало жену от учебы. И у него оставалось меньше свободного времени, весьма опасного в своеобразных условиях маленького, затерянного в казахстанских степях поселка.
Очевидно, роль «одинокого папаши» тоже способствовала особому его восприятию женской частью торговой системы. У него был очень крепкий «блат» и в книжном магазине. Тогда книжные магазины были даже более привлекательными, чем самый большой универмаг.
Кстати, я думаю, что к уже упомянутой мною стенгазете Владик имел весьма непосредственное отношение. Но и через несколько лет он этого не признавал.
Так было повсеместно в той системе, да и, наверное, во всей стране. Я имею в виду торговлю, ОРСы и прочие подобные сферы и организации.
Уже значительно позднее, в восьмидесятых «перестроечных» годах, оказавшись в Сарове нельзя было не обратить внимание на то, что на многих из руководства
 объекта были одинаковые импортные пальто с бобровыми воротниками. А одинаковым люрексом в театре или в доме культуры сверкали жены этих же руководителей.
Здесь же, в Сарове, по вопросу дефицита самому пришлось обращаться однажды к директору института. Из главка приехала комиссия для ревизии финансово-хозяйственной деятельности медсанчасти, которой я руководил. С проверяющими мы были знакомы, настроены они были доброжелательно, но, тем не менее, принципиально. Руководитель комиссии Надежда Никитична, женщина весьма пожилая, не имеющая своей семьи, очень тепло относилась к молодым людям, импонировавшим ей по каким-то только ей известным причинам.
Так почти по-матерински она относилась и ко мне. Когда бывал в командировке в главке, всегда к ней заходил, она угощала чаем, дарила какие-нибудь «московские» лакомства. Опекала она, чувствовалось, и свою непосредственную начальницу – начальника планово-экономического управления Л.И. Половневу, опекала как дочь.
И вот, будучи у нас в Сарове, при посещении универмага Надежда Никитична увидела, как сейчас помню, зимние белые сапоги, которые, по ее мнению, очень подошли бы Людмиле Ильиничне. Сапоги были «по талонам», по особым. Просто так их не достать.
На следующий день я был у Белугина – директора института. Владимир Александрович при мне позвонил начальнику ОРСа.   В тот же день, к вечеру, коробка с заветными сапогами была в моем кабинете. И такие вопросы приходилось решать руководителю крупнейшего научного центра советской страны!

Вместо заключения
Эти воспоминания я начал записывать неожиданно, после того как в «Одноклассниках» встретил знакомых по медсанчасти коллег. Затеял переписку.
Заведовавшая в МСЧ-4 инфекционным отделением Валентина Петровна Круть после Казахстана проживала в Калужской области, последние годы - в Долгопрудном. Такая же женственная, с изучающим, чуть кокетливым взглядом. Получил от нее очень теплые слова о том, что тоже вспоминает, помнит те годы. Последний раз заглядывала в «Одноклассники» лет пять назад…
Где-то там же живут Ваня Брежнев, Коля Радченко, которому, кстати, я послал интернетное сообщение, Юрий Михайлович Подтихов. С Н.М. Радченко общаемся иногда и сейчас.
От дочери заведующей терапевтическим отделением Кутюхиной Л. Г. – Ольги, узнал, что и Лидия Григорьевна, и отец, которого звали, по-моему, Андреем Павловичем, умерли, похоронены там же, в Красногорском. Времени-то сколько прошло… Кстати, геологоразведочная партия рудоуправления – ГРП, возглавляемая А.П. Кутюхиным, тоже входила в мой цеховый участок.
В «друзьях» у меня и Соня Подтелкина – София Анатольевна, работавшая медицинской сестрой в «кожном» кабинете. Когда дермато-венеролог Лариса Семеновна находилась в отпуске или болела, мы с ней работали вместе в этом кабинете. Еще сохранялась моя студенческая «любовь» к дермато-венерологии. И я совмещал. Знаний, особенно – практики, было недостаточно, и София Анатольевна, знающая всех диспансерных больных, ориентирующаяся в покраснениях и прыщиках, помогала и диагностировать, и назначать лечение. Сейчас она в Сочи. Не спросил о семье, о муже. Василий Подтелкин был у нас в городке «гаишником».
К сожалению, стал забывать некоторые имена. Увидел здесь же, в «сетях», медсестру-анестезистку Москалеву, тут же направил свое обращение, в котором назвал ее Галиной Васильевной. Хотя и чувствовал, что не то получается имя. Она поправила. Ей за семьдесят. А выглядит почти совсем как прежде. И в «Одноклассниках» регулярно отмечается. Будьте здоровы, дорогая Галина Сергеевна!
Тамара Семенихина – медицинский статистик. Молоденькая, но высочайшей квалификации И ответственности. С ней мы работали и после, в Володаровке. Живет в Башкирии. Каким она садоводом-огородником стала! Сейчас переписываемся по интернету. Это не трудно. Это очень интересно. И вообще после того, как стал «встречаться» с бывшими коллегами, стало значительно бодрее настроение, воспоминания воспринимаются не как тоска по прошлому, а как воспоминания о той поре, которая была так недавно, в которой нахожусь и сейчас. А как же, если вокруг, пусть и виртуально, все те же лица, но ставшие сейчас еще более близкими.
О Присяжнюках узнал от их сына Сергея. Ему скоро 50. Ведь родился он при нас, в Красногорском. Лена живет в Усть-Каменогорске, на родине, работает в поликлинике. С Сашей в разводе. Он – в каком-то российском городке с незнакомым названием. Понял, что Сергей с ним не контактирует. В свое время Саша (Александр Васильевич) рассказывал, что они с Еленой после окончания Семипалатинского меда выбрали при распределении именно этот поселок, плененные тем, что Красногорский расположен на реке, на Ишиме.
Встретил в интернете и Илюшку Лысова. Но почему-то не написал. Хотя с Лысовыми мы дружили и в Красногорском, и позднее, когда жили в ДМР, обучаясь в ординатуре. Узнал, роясь в интернете, что Михаила уже нет. Света – в Обнинске.
Совсем недавно, буквально на днях, ушла от нас Людмила Федоровна Истомина – врач-окулист, человек неиссякаемой энергии. Эту печальную весть узнал тоже благодаря интернету. Когда-то в Красногорском мы чуть ли не впервые организовали и провели новогодние поздравления детей сотрудников медсанчасти. Она была настоящей Снегурочкой. Ну и я как Дед Мороз старался ей соответствовать. Получилось здорово!
Вспоминаю поликлинических медсестер Алевтину Михайловну Иванову, Лидию Васильевну Лыбу, от сына которой Сергея периодически приходят открытки или стикеры, Таисию Васильевну Вирясову, которую, кстати, до сих пор продолжаю встречать в «Одноклассниках», лаборантов Матильду Федоровну и Зою Михайловну Ковальчук, Надежду Ивановну Крылову – медрегистратора, Нину Латыпову, перешедшую позднее в стационар, старшей сестрой, незабываемую санитарку Анну Разумову, Товбу Лидию Васильевну – на «скорой», Риту, которая, как пошучивали, в медсанчасти была санитаркой, в городке – медсестрой, а в санатории – врачом-инфекционистом. Она работала в «инфекции», у Валентины Петровны Круть.
Кстати, великолепный дуэт Риты и Шуры – санитарочки из хирургического отделения неизменно занимал призовые места на поселковых смотрах художественной самодеятельности, а также на смотрах коллективов всего ЦГХК.  Эти смотры были очень популярны в поселке, в том числе и благодаря участвующим в них «талантам» из медсанчасти.
Имена постепенно стираются в памяти. А образы остаются…