Любанька - 18 глава

Глава 18

Полна дорога сказочная поворотов неожиданных и изгибов крутых, непредвиденных. За первым же вывертом, всего через несколько дней галопом от избушки на курьих ножках, по пути к Лукоморью встретил Иван-Царевич Кикимору Трясиновну.

Вздыбилась преградой нечисть болотная. Рожи
угрожающие наезднику именитому корчит. Булькает, чвакает да проходу ему не даёт.

– Я, – говорит, – хозяйка великолепия этого была, есть и буду навсегда.

Рукой зелёной вокруг пределы владений своих обрисовывает важно.

– И пока ты мне на три загадки мои ответа не дашь, прохода тебе не будет.

А от самой болотом за тридцать три версты и три аршина разит. В руке у неё цапля длинноногая бьётся, трепыхается, на свободу вырваться стремится.

Не приглянулся Ивану-Царевичу вид подобный, и проговорил он царице топей местных:

– Чудо дивное, лихо болотное, ты бы птицу-то сначала на волю отпустила. Её, поди, птенцы в гнезде чают, обеда дожидаются – а потом поговорим.

Кикимора вроде как ещё больше вверх вытянулась. Важная. Глаза на путника выпучила и молчит, словно окаянство какое замышляет. Никогда таких молодцов не видела. Пригляделась, пообвыклась и вновь в себя пришла.

– Ты мне тут тишь да гладь не возмущай и порядка не нарушай. Покой мир бережёт. А то я быстрёхонько на тебя коряг болотных напущу. А птица мне по чину потребна при встрече нежданных гостей – для важности и придания свирепости виду моему. Ты ж трепетать передо мной должен, – сказала и нос кверху задрала для пущей убедительности, своего величия подтверждения ради.

Понял Иван-Царевич: как немила хозяйка будь, а поперёк сказать – себе добра не жди. Да и очевидно: без помощи Кикиморы никак не обойтись. По кочкам сам по себе в одну сторону пойдёшь, а в конце концов совсем в другой окажешься. Да и с конём–то как...

Вот и уговорился парень сам с собой чуду не злить,
словами как-нибудь с ней согласие обрести. По-другому же никак Кикиморы ему не миновать, хозяйка как-никак.

– Я порядков ваших тут устоявшихся нарушать не призван, – отвечает Иван-Царевич, – но птицу отпустить придётся. Ведь, по наказам вашим, тебе филин на плече предписан, как я на картинке в книжке одной учёной видеть мог. А я книжку ту от азъ до ижицы одолел-проглотил.

Смягчилась вдруг Кикимора – видит, что парень вроде как грамотный перед ней стоит, и по-другому заговорила:

– Филина Баба-Яга захапала, а мне вообще никакой птицы не досталось. Только лягушки да Водяной. А ты попробуй, поймай их... Не враз. С Водяным вообще ни поговорить о морях и кораллах, ни песни про страдания не спеть. От него и услышишь разве что «буль-буль» да «буль-буль». Или вообще рот поганками набьёт и чмокает денно и нощно. Я ж у него всего такого и
понахваталась. Какое общение, такие и привычки.

Притихла на миг, и опять речь из неё, как поток стремительный водяной, полилась:

– Никакого пригляда за нами нет, творим, что хотим, сами по себе...

Подумала, вздохнула тяжко и дальше сознаваться про жизнь свою, под кочку болотную брошенную, продолжила:

– И впрямь, мы, болотные, и не живём вовсе, а так, обитаем. Я так вообще ни пава, ни ворона. Ни напугать, как следует, ни приветить по-людски. Мы же есть, а все вид делают, что нас нет. Так пуще того, угроза над нами так и нависает: задумают что – и засушат болото. Тогда пойдём мы по миру на людей страху нагонять в ночи безлунной. Исходу нет... Ни царю морскому, ни королю земному мы не пригодны. Разве что во время войны вражину  какую к нам заманят, а так все нас стороной обходят.

Иван-Царевич с сочувствием на Кекевну глянул и принялся обсказывать, как его к ней невзначай занесло:

– Конь мой, красавица болотная, с пути-дороги сбился. Баба-Яга белок нам в провожатые срядила, а он невзначай из виду их упустил, вот и заплутали.

Кикимора старательно всё выслушала и вид изобразила, будто и впрямь ничегошеньки не ведает, лукавая. Знамо дело, как слухи про добрых молодцев по
лесам дремучим да болотам топким разлетаются.

– А ты, молодец распрекрасный, куда путь держишь?

Это Кекевна опять непонимайки изобразила. Ей по должности полагается путника на общительность и вежливость проверять.

А Иван-царевич - сын княжеский, он с детства приучен не препираться, не оскаливаться, а ответ держать, коли спрашивают. Он, воспитанный, и разъясняет внятно:

– Ко дворцу Кощея Бессмертного мне прибыть надо, но прежде – к дубу. К нему ларец золотой цепью прикован…

– А-а-а-а, – протянула Кикимора сведущая, – дуб, на дубе ларец, в ларце утка, в утке яйцо, а в яйце игла. Ну да, ну да... Многие до вас к месту тому прибывали. Да обратно-то не возвращались. А дворец Кощеев до сих пор среди гор мощных да скал отвесных стоит. Видом своим всех в округе пугать не прекращает. Так яснее ясного то и кажется, что печален им, ходокам тем, конец был.

Призадумалась Кикимора, глаза потупила и в кочку болотную взгляд свой так и вперила. Молчит таратуха шумливая, словно речи держать не научена. Конь неугомонный под Иваном-Царевичем копытом бьёт, с ноги на ногу переминается, в путь-дорогу обратную отправиться просит. Беду чует.

Сын княжеский тишину гнетущую обрывает:

– Разве ж не укажешь мне, хозяйка болотная, куда нам с конём моим верно скакать следует?

– Так как же ж не указать-то, – с неохотой прошамкала нечисть говорливая. – Всё покажу, разъясню и расскажу,  но после поверки смётки ума-разума твоего. Потому как без неё погибель тебя одолеет. Что ж я телепня бестолкового на смерть приговаривать буду, – и опять затихла, молчит загадочно.

Иван-Царевич поторапливает да и настаивает, но
любезно:

– Всё исполню. Ну ж, пытай меня, милая.

Кикимора помялась:

– Загадки ты сперва разгадать должен, – и заключила наотрез: – Таково оно, моё настояние…

Да осеклась вдруг и страстно так заговорила:

– Бессмертен Кощей – и точка! Что ж на вас на всех угомону-то нет? Всем смерти Кощеевой подавай. Спокойной жизни ему не даёте.

– Не смерти я Кощеевой жажду, а мне Любаньку ой как из полона его вызволить надобно.

Кекевна всё не отступает, дале молодца пытает: 

– Что ж за надобность тебе такая именно в той девице-красавице, которая самим Кощеем для замужества с ним выбрана? А может ведь так статься, что она сама с тобой судьбу свою связать не захочет. С Кощеем жить – в шелках ходить. Аль в краях коих она богаче Кощея кого обнаружит? Иль могущественнее найти удача повернётся? Нет таких больше ни на свете белом, ни в сказках восточных, волшебством завораживающих.

Иван-Царевич слушает да о своём думает, вот и говорит так в ответ:
– В Черномора окаянного тоже вера была, что богат, мол, и не победим никем, однако ж повернулось так, что от вопроса Любанькиного простого, житейского, пришёл колдун в уныние и потерял своё могущество. А вместе с ним и все богатства его оттого прахом пошли. Без прикраски и слово не баско. Страшен чёрт, да не так, как малюют.

У Кикиморы от рассказа Иванова глаз любопытством запылал:

– Аль я да не ведаю чего... Надо ж... А что за вопрос такой замудрёный Любанька та злыдню всемирному задала, что от малости такой нежданно-негаданно всё сразу против него обернулось?

– Вот и надо мне Любаньку повидать, пусть сама поведает обо всём. А для того сначала из Кощеевой неволи её вызволить потребно.

Помолчали. Иван-Царевич не нашёл больше, о чём с
чудом болотным толковать, и напоминает Кикиморе осторожненько:

– Трясиновна, душевная ты оказалась, но мне дальше путь-дорогу держать надо. Ты загадки свои мне назови, я их разгадаю быстрёхонько, а ты мне дорогу к дубу с ларцом заветным укажешь, как и обещалась.

Понравилась Кикиморе Трясиновне обходительность Ивана-Царевича, она и смягчилась наконец.

– Тебя никак не заболтаешь, с мысли не собьёшь,
молодец удалой. Слушай первую загадку. Они всё время идут и всегда на месте остаются. Назови мне их.

– Так это не сложно. В моей спальне-опочевальне ходики с ножками в красных сапожках на стене висят. Ножки ходят тик-так, а сами часы на месте остаются. Часы это.

– Верно, юноша, угадал. Неведомо, как долго, но, думаю, немало времени тебе понадобится, чтобы тридевятое царство проскакать от края до края и тридесятое королевство миновать.

Иван-Царевич от слов этих Кикиморы озадачился.

– Ты к чему эти слова мне говоришь, лихо болотное?

– Дальше поймёшь. Сейчас внимай да запоминай. Вторую загадку отгадаешь – ещё больше про путь твой узнаешь. Что нельзя в руки взять и с земли поднять?

Тут Иван-Царевич вдруг рассмеялся, припомнил:

– Я в детстве, в тереме батюшки моего никак догадаться не мог, как дядька мой однажды меня обнаружил, когда я прятался от него, чтобы на урок не идти. А он через время только всё же сознался, что тень моя меня и выказала. Тень нельзя в руки взять и с земли поднять, сколько ни старайся – в карман не засунешь.

– Ну что ж, и здесь ты не ошибся. Слушай вторую подсказку. Когда царства-королевства те позади останутся, в полдень пойдёшь вперёд, прямо на солнце, пока не дойдёшь до моря-океана безбрежного. А вот тебе и третья загадка: до чего никогда нельзя дойти и позади себя оставить?

– Как нельзя поймать время, так нельзя ж дойти до небосклона. Сколько ни иди – он всё впереди будет, – весело царевич ответ даёт.

Кекевна аж подпрыгнула до облаков от радости, что Иван-Царевич так по-молодецки прозорливо, без запинки на все загадки её ответы давал, словно загодя всё знал.

– Вот что я  тебе на прощание скажу, – зашептала с прищуром Кикимора Болотная, тиной зелёной покрытая, – если случится так, что до иглы, смерти Кощеевой, всё же доберёшься и сломаешь-таки её, не тешься, не будет Кощей повергнут сразу. Его конём затоптать ещё надо и останки сжечь. Как сломаешь иглу, в мгновение во дворце Кощеевом мрачном окажешься, а там сам всё увидишь, всё поймёшь. Помни, он до задачек-головоломок страсть как охоч. Он потому над ними гадает, что долго соображает. Пока голову ломает, всю свою магию теряет. Только так его до полного измождения довести можно.

С тем и отправился Иван-Царевич дальше в путь-дорогу.

– Скачи, скачи, сынок княжеский. До чего-нибудь, всяк по-всякому, доскачешься, – прошептала вослед ему Кекевна, хохотунья ехидная.
К чему сказала? То ли беду кликала... Да не всяко слово сбывается.