Иван Лукич Гаврилов гармония на старом паркете

Нынче, граждане, пошла такая мода, что простому человеку и плюнуть некуда — обязательно в какой-нибудь научный термин попадешь. Теперь у нас в государстве новая напасть образовалась — экосознание. Это, значит, когда человек должен каждые пять минут за планету переживать, как бы она, родная, от избытка мусора не скопытилась.

А у нас в пятидесятой коммуналке за планету больше всех взялся переживать жилец из восьмой комнаты, Иннокентий. Молодой человек, в очках, из этих... как их... фрилансеров. Ходит в чистых штанах и всё время в коридоре носом крутит.

И вот этот Иннокентий в среду, в самый разгар кухонного процесса, подлетает к нашему Ивану Лукичу Гаврилову. А Иван Лукич как раз в мусорное ведро селедочный хвост пристраивал.


— Позвольте, — кричит Иннокентий, — товарищ ветеран! Что же это вы творите? Вы этот биологический объект в общий бак кладете, а у вас там, я вижу, и пустая консервная банка, и газета «Гудок». Это же, — говорит, — экологическая катастрофа в масштабах одной кастрюли! У вас совершенно отсутствует экосознание!

Иван Лукич Гаврилов медленно так разогнулся, насколько ему протезы позволяют, костыль поудобнее перехватил и посмотрел на Иннокентия как на вошь в микроскопе.

— Вы, молодой человек, мне про сознание не пойте. Я свое сознание еще при штурме Перекопа закалял, когда вы еще в виде проекта не существовали.


— Вы не понимаете! — кипятится Иннокентий. — Весь мир борется за экологию! Надо мусор сортировать. Жесть — к жести, кости — к костям, бумагу — к бумаге. Планету, — говорит, — надо спасать от перепотребления. Иван Лукич присел на табуретку, вытер руки об фартук и говорит рассудительно:


— Вот вы, гражданин Иннокентий, слово умное выучили — «перепотребление». А вы посмотрите на мой организм. У меня, если разобраться, самая что ни на есть экологическая конструкция. Ноги у меня — из чистого дерева, липовые, еще до исторического материализма обструганные. Никакого пластика, никакого загрязнения среды. Опять же, штаны на мне... Я их тринадцать лет ношу. Сначала они были выходные, потом повседневные, теперь вот — кухонные. В них заплаток больше, чем основной материи. Это ли не ваше это... как его... сохранение ресурсов?

Иннокентий аж поперхнулся:

— Это, — говорит, — нужда, а не экология.

— А это, дорогой мой, одно и то же, — парирует Гаврилов. — Я за всю жизнь ни одной лишней вещи не выкинул. У меня каждый гвоздик гнутый в коробочке лежит, ждет своего часа. Я пакеты из-под молока мою и на веревочке сушу — они у меня по второму, по третьему разу в оборот идут. У меня, может, экосознание такое, что никакому шведу не снилось! Я за планету так радею, что даже лишний раз в уборной свет не зажигаю — экономлю государству электрическую искру.


Тут Иннокентий вцепился в последний аргумент:

— А селедочный хвост? Зачем вы его к жестянке кидаете?

Иван Лукич вздохнул, взял костыль и постучал им по полу.

— Хвост этот, — говорит Лукич, — через два дня в земле истлеет и удобрением станет. А жестянка — она тоже не вечная, её ржавчина съест. Мы в этой квартире, гражданин, живем в полной гармонии с природой. У нас из всех щелей дует — это естественная вентиляция. Тараканы у нас по кухне бегают — это биологическое разнообразие. А вы ко мне с бумажками пристаете. Вы вот вчера, я видел, целую коробку из-под пиццы выкинули. Картонную! А могли бы на ней, например, картину нарисовать или дыру в полу прикрыть. Вот это было бы сознание. А так вы — чистый потребитель и враг природы.

Иннокентий, конечно, обиделся. Сказал, что с людьми старой закалки невозможно строить светлое зеленое будущее, и ушел в свою комнату пить смузи.

А Иван Лукич Гаврилов посмотрел ему вслед и говорит мне:

— Слыхал, какая петрушка? Раньше нас за бедность шпыняли, а теперь её «экологией» обозвали. Мол, ежели ты одну селедку неделю ешь и в старых портках ходишь — ты, значит, передовой человек и планету бережешь. Я, получается, самый прогрессивный элемент в нашем доме.

И пошел Иван Лукич к себе в комнату, постукивая своими экологически чистыми деревянными ногами по старому паркету.

***

А я вот что думаю, граждане: если мы все так осознанно заживем, как Иван Лукич, то планета, конечно, уцелеет. Только вот как бы нам самим от такой экологии копыта не отбросить раньше времени. Уж больно это дело накладное для нервной системы — за каждую кость перед вселенной отчитываться. Впрочем, Гаврилову виднее — он жизнь знает до самого основания, до самой последней заплатки.