2. Павел Суровой Мисс Никто

 Глава 2. Жизнь в чужом свете
Если в детстве я ещё пыталась понять, что именно со мной не так, то со временем вопрос изменился. Он стал тише, глубже и, что самое опасное, — привычнее.
Я перестала спрашивать «почему».
Я начала спрашивать «как».Как стать удобнее.Как не мешать.Как заслужить хотя бы тень того внимания, которое доставалось Дэниелу так же естественно, как дыхание.
В нашем доме существовал негласный закон: всё лучшее — ему. И дело было не в вещах, хотя и в них тоже. Новая куртка, когда старая ещё вполне годилась. Подарки без повода. Смех, который вспыхивал вокруг него, как свет вокруг центра сцены.
Я же жила где-то на периферии этого света, в мягкой полутени, где никто не задаёт лишних вопросов и не ждёт слишком многого.
Иногда мне казалось, что если я исчезну на несколько дней, это заметят не сразу.
Не потому что меня не любили. Нет. Это было бы проще.
Меня просто… не учитывали.Как мебель. Как фон.Как нечто, что есть — и потому не требует внимания.
— «Клара, будь добра, принеси салфетки», — говорила мама за ужином, не поднимая глаз от тарелки.
— «Клара, закрой окно».
— «Клара, не отвлекай».
Я выполняла всё это автоматически, почти без участия сознания, словно в этом и заключалась моя функция — поддерживать порядок в чужом мире, где для меня самой не было отведено никакого определённого места.
Дэниел, напротив, был этим местом. Центром. Точкой, вокруг которой всё вращалось.
Я не помню, чтобы он когда-либо просил внимания. Оно просто было у него.
— «Пап, смотри!» — и отец уже смотрел.
— «Мам, я сегодня…» — и мама уже слушала, откладывая всё остальное.
Однажды я попробовала сделать то же самое.
Это был какой-то школьный проект — сложный, аккуратно выполненный, с графиками, таблицами и даже небольшим исследованием, которым я, признаться, гордилась.
Я вошла в гостиную, где они сидели втроём.
— «Можно я покажу вам кое-что?» — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Отец мельком посмотрел на папку в моих руках.
— «Сейчас не время, Клара».
— «Но это важно для меня», — добавила я, чуть тише.
Он вздохнул, как будто я просила о чём-то чрезмерном.
— «Мы заняты».
Дэниел в этот момент рассказывал какую-то историю из школы, и мама смеялась — тихо, но искренне. Я стояла, держа в руках свою работу, и вдруг почувствовала себя неловко, как человек, который ошибся дверью.
— «Ладно», — сказала я. — «Потом».
Но «потом» никогда не наступило.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Я лежала, глядя в потолок, и впервые осознанно подумала о том, что, возможно, дело не в том, насколько хорошо я стараюсь.
Возможно, дело в том, что я стараюсь не там.Но куда идти — я не знала.
В школе ситуация была иной лишь на первый взгляд. Там не было Дэниела, не было отца, не было той чёткой иерархии, в которой мне была отведена роль «второстепенной». И всё же… что-то из дома я принесла с собой.
Люди это чувствуют.Даже если не могут объяснить.
Я была той самой девочкой, которую учителя ставят в пример, но которую никто не выбирает в команду первым. Той, к кому можно обратиться за конспектами, но не за разговором. Той, кто всегда рядом — и потому как будто не существует.
— «Клара, можно я перепишу у тебя?» — спросила однажды одноклассница, уже тянувшись к моей тетради.
— «Да, конечно».
— «Ты просто спасение».
Она улыбнулась — быстро, благодарно — и уже через минуту разговаривала с кем-то другим, смеясь, как будто меня рядом и не было.
Я не обижалась.Точнее, я училась не обижаться.Это тоже был навык.
Со временем я стала ещё старательнее. Ещё аккуратнее. Ещё… незаметнее в своей правильности.
Я отвечала только тогда, когда меня спрашивали. Сидела прямо. Говорила тихо. Никогда не перебивала. Никогда не спорила.
Я становилась идеальной версией того, кем, как мне казалось, меня хотели видеть.
И чем ближе я подходила к этому идеалу — тем сильнее ощущала странную, почти физическую пустоту внутри.
Как будто из меня что-то вымывали.Постепенно. Аккуратно.Без боли — но и без остатка.
Иногда, возвращаясь домой, я ловила себя на том, что иду чуть медленнее, чем нужно. Как будто оттягиваю момент, когда снова окажусь в пространстве, где моё присутствие ничего не меняет.
Однажды мама заметила это.
— «Почему ты так долго идёшь?» — спросила она, стоя у двери.
— «Просто гуляла».
Она кивнула.
— «Хорошо. Только не опаздывай к ужину. Папа не любит ждать».
Папа не любил ждать.Папа не любил шум.Папа не любил лишних вопросов.
Я старалась быть всем тем, что он мог бы… не заметить.
И в этом была ирония, которую я тогда ещё не понимала: чем меньше меня становилось, тем удобнее я была для всех вокруг.И тем дальше — от самой себя.
Иногда я ловила своё отражение в витринах магазинов или в тёмном стекле окна и на секунду останавливалась.
Смотрела.Пыталась почувствовать хоть что-то.
— «Ты есть», — однажды прошептала я, почти беззвучно.
Но даже это звучало неуверенно.Как предположение.
Как гипотеза, которую ещё предстояло доказать.И я решила, что докажу.Любой ценой.
Потому что если ты не чувствуешь себя существующей — ты начинаешь делать всё, чтобы хотя бы стать полезной.
А это, как я тогда думала, уже что-то.