Пирожки никто не съел

Солнце клонилось к закату, и длинные тени от яблонь тянулись к крыльцу, словно хотели обнять старую женщину, сидевшую на нижней ступеньке. Нина Павловна смотрела на дорогу, уходящую за околицу, хотя уже давно не ждала никого конкретно. Она просто смотрела, как уходит день, и привычно шептала молитву.
Под восемьдесят лет – это возраст, когда жизнь рассыпается на отдельные звуки и запахи. Вот пахнет полынью и последними георгинами. Вот слышен скрип калитки, которую уже который год некому починить. А вот в памяти всплывает звонкий мальчишеский смех, который разбивает тишину вдребезги. Смех принадлежал Серёже. Её единственному и горячо любимому сыну.

Нина Павловна закрыла глаза и, как чётки, перебирала в уме те самые годы. Муж ушел, когда сыну было три года. Напоследок хлопнул дверью так, что со стен посыпалась известка. А она осталась. И подумала тогда: «Ничего, я справлюсь. Мой сынок, у тебя будет всё».

«Всё» для неё оно означало: чистые рубашки, горячий обед, книги, которых она сама никогда не читала, потому что после тяжёлой работы на кирпичном заводе надо было ещё мыть полы в двух магазинах. Но Серёжа учился. Лучше всех. Она ограждала его от всего: от нужды, от необходимости прибрать после себя посуду, от мыслей о том, что хлеб приходится экономить.


Она справлялась много лет. Выучила его на врача. Он уехал в Москву, а потом как-то незаметно перестал возвращаться. Сначала были звонкие, полные надежд письма о том, что он открывает с товарищем клинику. Потом – редкие звонки, прерывающиеся на полуслове. Потом – молчание.

Наконец он приехал. Два года тому назад. Нина Павловна тогда наварила борща, испекла его любимые пирожки с ливером, надела праздничную кофту, даже губы подкрасила, как в молодости. Сергей въехал во двор на большой иномарке, оглядел покосившийся сарай, пожурил мать за старый шифер на крыше. Она ловила каждое его слово, гладила его руку.

Разговор начался за чаем. Сергей, отодвинув кружку, сказал, что бизнес они с партнёром поделили. Дружба кончилась, и теперь надо развивать своё дело, покупать новое оборудование. Как бы между прочим он оглядел комнату.
– Мам, а дом твой – это же деньги. Ты тут одна, тяжело уже, печь надо топить... Переберёшься к тёть Клаве, или к соседке, или можно комнату снять. Я тебе помогать буду.

Она смотрела на него и не узнавала. Смотрела на свои руки, на иконы в красном углу, под которыми она молилась по ночам, прося для него здоровья.
– Сынок, – тихо спросила она, – а, может, ты меня... к себе?
Сергей отвел глаза.

– Всё не так просто. Городская жизнь – это такая суета, тебе не понравится. Я много работаю. Тебе тут привычней.

– Продать дом, – повторила Нина Павловна, словно пробуя эти слова на вкус. – Чтобы твоё дело... развивалось.

– Мам, ну что ты начинаешь? Ну пойми же! Это вложение в будущее! Я же не прошу, я предлагаю! – в его голосе зазвенели металлические нотки, которых раньше никогда не было.

Она покачала головой. Он обиделся. Сразу, демонстративно, по-детски. Собрал сумку, вышел, сказав, что если она не хочет его понять, то ему здесь делать нечего.

Она стояла на крыльце, глядя, как пылит по грунтовке его иномарка, и даже не могла заплакать. Слёзы высохли. В душе поселилась пустота, которая за эти два года заросла тяжёлой вязкой обидой.

...Сейчас, сидя на ступеньках, она услышала, как скрипнула калитка. Сердце встрепенулось и забилось часто-часто. Но это был соседский мальчишка Ванюшка, принёсший ей молока.

– Бабушка Нина, – спросил он, заглядывая ей в лицо, – а правда, что ваш сын – главный врач в самой Москве?

– Правда, – кивнула она.

– А почему он к вам не ездит? – ляпнул мальчик и тут же осёкся, вспомнив наставления матери.

Нина Павловна тяжело поднялась, держась за перильце.

– Не научила я его, Вань, – тихо сказала она. – Грамоте выучила и хорошей профессии. А самому главному – как человеком стать ... не научила.

Она погладила мальчика по голове и пошла в дом. Старые половицы скрипели под её шагами. Подошла к шкафу, достала выцветшую фотографию: мальчик в больших очках, с букетом цветов на выпускном. Провела пальцем по стеклу.

– Господи, – прошептала она, – спасибо тебе за сына. Здоров, богат, умён. Значит, не зря старалась. А что не приезжает – так это моя вина. Лишь бы у него всё хорошо было.

Она перекрестилась на икону, потом медленно, держась за поясницу, пошла ставить чайник. Завтра предстояло копать картошку. Уродила она в этом году неплохо, для неё одной многовато будет. Может, сын хоть в этом году приедет, с ним поделиться можно. У них в городе своего-то, домашнего, днём с огнём не сыщешь...