Кружка с видом Зальцбурга. Повесть Глава 1

Кружка с видом Зальцбурга.
Повесть

Глава 1

Имя ему было Клаус Бартль, и был он, естественно, австрийцем — точнее, тирольцем, а многие тирольцы склонны считать себя отдельной национальностью. Родился он в маленькой горной деревушке недалеко от Иннсбрука, через полчаса после наступления нового, ХХ столетия. Впоследствии эти полчаса сыграли в его жизни немалую роль.
Бартли были потомственными сыроделами, во всяком случае, их сыроварне было никак не менее века. У Иоганна Бартля, отца Клауса, было свое стадо, и детство Клауса прошло под звон колокольчиков возвращающихся с альпийских лугов крутобоких коров, покачивающихся под тяжестью собственного вымени. По вечерам к этим звукам примешивалось громкое, не всегда мелодичное пение, доносящееся из деревенской пивнушки, где местные жители старательно выводили переливы тирольского йодля.
Самым притягательным местом для Клауса была сыроварня, где вместе с отцом работали старшие братья.. Чаще всего его выгоняли, чтобы не путался под ногами, но Клаус пробирался назад и подолгу, как зачарованный, следил за мерными движениями начищенных до зеркального блеска механизмов. И быть бы ему, как отец и братья, сыроделом, когда бы не сараевский выстрел.
Всех мужчин в семействе Бартлей мобилизовали. Отец погиб на Сомме, оба брата сгинули где-то в Мазурских болотах. Получив извещение о смерти второго сына, мать слегла и больше не встала. Клаус остался один. От армии его спасло то, что в паспорте у него стоял 1900-й год рождения. После смерти матери Клаус продал соседу, уже давно приглядывавшемуся к крепкому хозяйству Бартлей, сыроварню вместе со стадом и уехал в Зальцбург, где у отца был какой-то дальний родственник. Там его нехотя приняли, и он прожил в этой семье до конца войны.
Сохранив с детства любовь ко всевозможным механизмам, Клаус, как только все более или менее успокоилось, поступил после гимназии в высшую техническую школу и получил диплом инженера-механика. Довольно быстро он нашел работу в какой-то фирме — уже начинался экономический подъем — снял маленькую уютную квартирку и стал подумывать о женитьбе. Были у него подружки, веселые, деловитые и нетребовательные, но ни одна не задержалась надолго.
Теперь, когда у него появилось свободное время, Клаус с жадностью накинулся на книги. Он прочел почти всю немецкую литературу, не оставившую, впрочем, в его мироощущении заметного следа, прочел великих французов — Гюго, Бальзака, Золя, поскучал над Диккенсом и осилил только «Оливера Твиста», пытался даже читать Достоевского, но болезненная изломанность его героев оказалась чуждой рациональной немецкой душе Клауса.
Привыкший с рождения к жирному альпийскому молоку, Клаус и впоследствии не изменил своей привязанности. Это часто выручало его в студенческие годы, когда кувшин молока и краюха хлеба составляли иногда не только его обед, но и ужин. И теперь, когда его сослуживцы наливались до глаз светлым баварским пивом в многочисленных Kneipen, он шел на рынок, покупал литровый кувшинчик молока и выпивал его прямо из горлышка под одобрительные возгласы дебелых молочниц, которые уже давно знали Клауса и каждое утро оживленно гадали, к какой же из них подойдет сегодня этот представительный молодой господин.
Однажды, когда Клаус, осушив кувшинчик, с поклоном вернул его молочнице, он   услышал сзади чей-то голос с заметным акцентом:
-Однако, юноша, это у вас неплохо получается!
Клаус обернулся. На него, улыбаясь, смотрел мужчина лет шестидесяти с пышными, уже седыми усами.
-Я давно уже слежу за вашими подвигами на молочном фронте. Позвольте представиться— Извольский.
-Русский?- спросил Клаус.
-Бывший русский, бывший подполковник, бывший князь, а ныне — тварь дрожащая. Он произнес эти слова по-русски, но Клаус догадался об их значении.
-Вы можете перестать быть подполковником, но русским князем останетесь навсегда,- произнес он. Получилось высокопарно, и Клаус немного смутился.
Извольский с удивлением посмотрел на него.
-Немного странно слышать такие слова из уст австрийца — ведь вы австриец?
-Я родился в Тироле.
-Тем более. Но, все равно, спасибо. Знаете, я часто утешал себя этими же словами.
-А как вы очутились здесь?
-Обычная история эмигранта — Крым, пароход, потом Турция, потом Вена, и вот я в Зальцбурге. Здесь, очевидно, и останусь. Мой военный опыт пригодился, чтобы вышвыривать запоздалых гуляк из пивных. Впрочем, не хотите ли прогуляться?
Так началась эта необычная дружба.

Глава 2.
Извольский снимал маленькую комнату в доходном доме. Когда Клаус первый раз пришел к нему, его поразила даже не спартанская бедность обстановки — стол, два стула, небольшой шкаф и кровать - а та печать неухоженности, которую несет на себе жилье холостяка, пусть даже и прибранное к приходу гостя. Единственным украшением комнаты были несколько полок на стене, заставленных пивными кружками. Их было не менее сотни — литровых и поменьше, с крышками и без, цветных и однотонных. Заметив взгляд Клауса, хозяин смущенно улыбнулся.
-Надо же чем-то заняться! Вот, собираю. Как только приехал, купил одну — очень она мне понравилась. Вот эту. - И он указал на кружку с изображением пирующих за деревянным столом горожан, которым дородная служанка несет в обеих руках по целой грозди доверху наполненных кружек. - А потом вторая, третья — и пошло, поехало. Я здесь не один такой, у одного бюргера больше тысячи кружек, так он их уже в подвале держит. У него вообще уникальные экземпляры есть — чуть ли не Х11 века, от деда ему достались.
Пока Клаус с интересом рассматривал кружки, хозяин быстро накрыл на стол.
-Вы, юноша, меня извините, я дома не готовлю, хожу в ресторанчик, так что угостить мне вас особо нечем. Но вот это вы попробуете. - И он поставил на стол пузатую бутылку с янтарной жидкостью и две крошечных рюмки. -Это мой любимый напиток.
Клаус взял протянутую ему рюмку, отсалютовал ею Извольскому, лихо опрокинул в рот — и застыл с разинутым ртом, тщетно пытаясь вдохнуть воздух перехваченным горлом. Наконец, это ему удалось, и он, вытирая платком выступившие слезы, спросил осипшим голосом:
-Что это такое?
-Это «Stroh“ (солома),- ответил Извольский, с беспокойством следивший за поведением гостя. -Вы разве раньше не пробовали? Это же национальный австрийский напиток, 80 градусов крепости!
Клаус покачал головой. Ему приходилось пить шнапс, и особого удовольствия он не испытал, а этот чертов напиток был вдвое крепче.
-Ну, простите меня, старика, я должен был вас предупредить. Это и называется «Солома», потому что вспыхивает во рту, как солома от огня. А на следующий раз запомните — надо сначала вдохнуть воздух, потом выпить — и выдохнуть, тогда  эта операция проходит безболезненно.
Он усадил Клауса на один из стульев, а сам сел на кровать.
-Благодаря этой «Соломе» я не спился. Ведь когда я сюда попал, поначалу такая тоска была — не передать. Один, друзей нет, женщины на меня смотреть не хотят, а в бордель идти противно. По-русски слова сказать не с кем! Слава Богу, меня в детстве гувернантка научила немецкому, а то бы совсем скверно было. И стал я попивать. А человек я от природы любопытный, то одно попробую, то другое, благо, тут сортов водки несчитано. И вот набрел я на это чудо. -И он указал на бутылку. -Хмелею я быстро, мне пары рюмочек на день  хватает, а после нее все остальное — как вода... Впрочем, вряд ли вам это все интересно. Расскажите лучше о себе.
-Да мне нечего рассказывать — родился, учился, работаю, родных нет, жены тоже. Лучше вы о себе расскажите.
Извольский задумался.
-Ну, с самого начала. Род наш древний, еще при Грозном в летописях упоминался, когда-то были богаты, потом обеднели. Было у отца имение в Вологодской губернии, там я и вырос, стал военным, дослужился до подполковника, а семью так и не завел. После смерти отца продал имение, поселился в Москве, в самом центре, Кремль недалеко...
-Как вы сказали? Кремль? -перебил его Клаус.
-Да. А что вас так удивило?
-Дело в том, князь, что я родился в деревушке, которая называется Кримль. Не кажется ли вам это совпадение неслучайным?
-Может быть,- проговорил Извольский. -И вот что, у меня к вам просьба — не надо называть меня все время князем. Мне это не совсем приятно в силу многих причин.
-А как же мне к вам обращаться?
-Во всяком случае не „Herr Iswolski“, мы не в присутственном месте. В Германии зовут друг друга по имени, но вряд ли это будет вам удобно. В России принято обращение по имени-отчеству, но это долго, да и вряд ли вы это выговорите.Давайте так. Зовут меня Сергей Петрович, то-есть сын Петра. Можете называть меня просто Петрович.
-Петрович,- медленно произнес Клаус.
-Да-да, именно так. А я, уж вы не сердитесь, буду продолжать называть вас «юноша» -по возрасту я имею на это право.

Глава 3.

Клаус встречался с Извольским почти каждый день и все больше привязывался к этому человеку совсем из другого мира. Они подолгу разговаривали, чаще говорил Извольский, а Клаус был благодарным слушателем. И перед ним постепенно раскрывался облик чужой страны, чужого народа, его характера и обычаев. Иногда Извольский, не в силах найти подходящее слово по-немецки, употреблял русские слова, и Клаус легко запоминал их. Однажды он спросил Извольского:
-А русский язык — трудный?
-Для иностранца — да, а тот, кто с колыбели слушал русскую речь, такого вопроса не поймет. Хотите послушать звучание русского языка?
-Конечно.
-Тогда слушайте.
И Извольский начал читать свое любимое:
-Когда для смертного угаснет шумный  день, И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень...
На последних словах «Но строк печальных не смываю» его голос дрогнул, и он отвернулся к окну.
-Это Пушкин,- тихо сказал он, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком. -Это наш Пушкин.
-О чем это стихотворение?- спросил Клаус. И Извольский в нескольких словах передал ему содержание.
-Прочтите еще раз,- попросил Клаус.
-Понравилось? Ну, хорошо. -И он повторил стихи. Потом открыл ящик стола и вытащил оттуда потрепанную книгу.
-Один раз в жизни я нарушил восьмую заповедь - «Не укради». Где-то через год после моего приезда был у меня такой тяжелый период в жизни — вспоминать не хочется. Я бесцельно бродил по улицам и как-то оказался около здания библиотеки. Дело было зимой, я зашел просто погреться, и на полке увидел эту книгу. И я понял, что не смогу уйти без нее. И я, князь Извольский, дворянин черт-те в каком поколении, сунул ее в карман, как последний воришка. Как попал томик Пушкина, да еще на русском языке, в этот австрийский городок, я так и не узнал. Но я, клянусь вам, выучил его наизусть. И если мне сейчас скажут:
«Извольский, уезжайте и берите с собой только одну вещь!» - я возьму эту книгу.
-Прочтите что-нибудь еще,-попросил Клаус. И Извольский больше часа читал ему наизусть стихи, пока не взмолился:
-У меня уже в горле пересохло. Не пропустить ли нам по кружечке?
Сидя в пивной, Клаус поглядывал на Извольского, что-то обдумывая, и, наконец, сказал:
-Петрович, научите меня русскому языку.
-Да какой же из меня учитель? -изумился Извольский.
-Ничего, справитесь. Я способный.
-Ну, хорошо. Но я даже не знаю, с чего начать!
-Начните с начала. Какая у вас в алфавите первая буква? Тоже «А»? Вот с нее и начнем.

Глава 4.

Клаус взялся за учебу с той же обстоятельностью, с которой делал все остальное. Через полгода он уже знал около тысячи слов и умел более или менее понятно выражать свои мысли. Больше всего его донимала необходимость запоминать окончания при склонении существительных. Ученый-филолог объяснил бы ему, что это не такая уж большая плата за отказ от артиклей. Хуже было с произношением, но и здесь дело продвигалось.
Иногда вечерами, после очередной рюмки, Извольский негромко пел русские песни — чаще всего «Ноченьку» и «Ой, то не вечер». Клаус, у которого оказался неплохой слух, вторил ему довольно приятным баритоном.
Как-то, прийдя к Извольскому, Клаус не застал его дома и уже собрался уходить, как тот появился, непривычно рассерженный и взволнованный.
-Да вот, пришлось дать по морде соседу,- неохотно объяснил Извольский в ответ на удивленный взгляд Клауса. -Он встретил меня на лестнице и говорит: «Что-то зачастил к вам этот молодой человек! В вашем возрасте могли бы вести себя и поприличнее!» Понадобилось разъяснить ему, чем мы занимаемся вечерами, а чтобы лучше запомнил, подкрепить разъяснения парой оплеух.
-Да плюньте вы на него! Если принимать близко к сердцу все, что каждая мразь говорит, никаких нервов не хватит! Лучше посмотрите, что я вам принес. -И он достал из кармана сложенный в несколько раз номер газеты «Правда». -Представляете, это продается в нашем табачном киоске!
Извольский с любопытством развернул газету, пробежал глазами заголовки, потом с брезгливой гримасой протянул газету Клаусу.
-Выбросьте это куда-нибудь. Лучше бы на эти деньги несколько коробок спичек купили.
-А как вы относитесь к большевикам? -внезапно спросил его Клаус. Извольский удивленно посмотрел на него.
-А как бы вы отнеслись к грабителям с большой дороги, которые обобрали вас до нитки и убили бы, если бы вам не удалось убежать? Так эти грабители по сравнению с большевиками
— ангелы, они убьют нескольких — и отдыхают, добычу делят. А те ограбили целую страну, уничтожили самых лучших людей — одних расстреляли, других изгнали, что ненамного лучше. Нет больше русского народа, а есть шайка бандитов — и шваль, которая ей подчиняется, частью из страха, частью из-за вбитой им в головы мечты о райском будущем, где все будут равны и всем будет одинаково хорошо. А для достижения этой мечты годятся любые средства. Они говорят: «Хорошо все, что во благо революции». А что именно является этим благом, они определяют сами.
Извольский дрожащими руками налил себе третью рюмку.
-Они уничтожили церковь и тем самым сняли тот внутренний запрет на преступления, который хоть как-то удерживал чернь. Остался только страх перед законом, а законы пишутся людьми и ими же нарушаются. Правление, основанное на страхе, долго не продержится — или же зальет кровью всю страну. В истории таких примеров немало.
Извольский замолчал и стал шарить по карманам в поисках спичек. Клаус чиркнул зажигалкой, и Извольский жадно затянулся.
-Они выгнали из страны всех специалистов — видите ли, непролетарское происхождение! Но ведь фабрики должны работать! Нужны станки, уголь, ткани, металл — да много чего! Вот увидите, они пойдут на поклон к Западу, а деньги у них есть. И Запад даст им специалистов — на свою погибель. Дай Бог, чтобы мои предсказания не сбылись, но верить в будущее России я не могу. Единственное, что я признаю за большевиками — это их последовательность. Что они намечают, то делают — любой ценой, но делают. Теперь они кричат об индустриализации. Да они пол-страны бросят в топки, но свои пятилетки — или сколько у них там — выполнят. Это вам не гнилые социалисты, это... -и он замолчал, не  найдя подходящего слова.
Клаус был уже не рад, что задал свой вопрос. Чувствовалось, что Извольский выкладывает все, что у него накопилось за годы эмиграции.
-Петрович, вам нельзя так волноваться. В конце концов, они — там, а вы — здесь. Что вы можете сделать?
-В том-то и дело, что ничего. Ихний Ленин смог из-за границы организовать революцию
— с немецкой помощью, между прочим — а я ничего не могу. Да и, честно говоря, особого желания нет. Мыслители наши кричали, что у России особый путь — вот пусть она своим путем и идет, а мне с ней не по пути, простите за каламбур. И вообще, давайте лучше чаю попьем, а, может быть, и споем — соседу на радость...

Глава 5.

Клауса уволили.
Утром он обнаружил на своем столе конверт. В письме говорилось, что в связи со сложным экономическим положение в стране и падением спроса на продукцию фирма вынуждена принять ряд мероприятий по экономии средств, одним из которых является сокращение штатов. Дале следовало восхваление деловых качеств Клауса и выражалось глубокое сожаление по поводу его увольнения. Этого Клаус читать не стал. Хотя он в душе ожидал подобного, ему стало не по себе. Сбережений у него почти не было, и все его относительное благополучие держалось только на его зарплате. Надо было опять искать работу.
Клаус ежедневно ходил на биржу труда, выстаивал длиннейшие очереди, но мест не было. Он был уже согласен работать техником на любом заводе — мест не было. Он просматривал кучу газет в поисках объявлений о найме — мест не было. Деньги стремительно таяли. И однажды, наткнувшись на сообщение в газете о запуске в России еще одного металлургического комбината, Клаус вспомнил слова Извольского: «И Запад даст им специалистов». Ничего тому не рассказывая, Клаус поехал в Вену в советское консульство.
Консул выслушал его, осведомился, знает ли Клаус русский язык — а то с переводчиками проблемы — спросил, какая у него специальность, и, узнав, что Клаус — инженер-механик, оживился.
-Вас мне Бог послал. У меня шурин работает на Трехгорке, так они получили немецкие станки, а документация, естественно, на немецком. С визой проблем не будет,  поезжайте  хоть завтра. -И, понизив голос, спросил:
-Надеюсь, вы не фашист?
-Я не фашист и не коммунист, я инженер и политикой не занимаюсь.
-Ну что же, у нас и для беспартийных найдется дело. Соберетесь — приезжайте за визой. Теперь уже можно было все рассказать Извольскому.
-Вы думаете, юноша, я буду вас ругать или отговаривать?- спросил тот. -Вы сами выбираете себе дорогу. Могу сказать вам только одно — постарайтесь вернуться. Я не о себе, хотя мне очень будет недоставать вас. Просто человек должен жить на своей земле. Эмиграция — самая страшная вещь, не считая смерти, и дай вам Бог никогда не столкнуться с ней. Я вам даже завидую — вы увидите Россию. Будете в Москве — поклонитесь ей от меня.
Извольский отвернулся. Клаус подошел, обнял его за плечи.
-Петрович, мы еще увидимся, выпьем вашего «Штро», споем «Ноченьку»,- сказал он, сам не веря тому, что говорит.
-Когда вы едете?- тихо спросил Извольский.
-Через два дня.
-Я не пойду на вокзал, мне это слишком тяжело. Давайте простимся сейчас. И возьмите это от меня на память.
Он подошел к полкам с кружками и снял одну из них — небольшую, матовую, с изображением Зальцбурга — река и собор на переднем плане, а вдали — гора и замок на ней.
-Я думаю, это вас не слишком обременит. А это от меня лично. -И он достал из ящика стола уже знакомую Клаусу бутылку. -Я как раз вчера пополнил свой запас. Возьмите, в России эта вещь пригодится.
Он проводил Клауса до крыльца. Уходя, тот обернулся, помахал рукой. Извольский жалко улыбнулся ему и отвернулся, вытирая слезы. Таким Клаус и запомнил его — ссутулившегося старика, раздавленного собственной судьбой.

Глава 6.

Белорусский вокзал встретил Клауса толчеей, фантастической грязью, обилием нищих, оборванцев и пьяных в самых разных степенях подпития. Прямо у поезда Клаусу предложили купить какое-то тряпье, угоститься сомнительного вида пирожками и получить массу удовольствия от присутствующей здесь же девицы примерно такого же вида. Клаус крепче прижал к себе чемодан и стал проталкиваться через толпу к привокзальной площади. Хотя в чемодане не было ничего особенно ценного — белье, кое-какие книги, бутылка «Штро», пивная кружка да граммофонная пластинка с тирольскими песнями — но лишиться его Клаусу вовсе не хотелось. Перед ним расступались — очевидно, заграничный костюм и весь облик Клауса производили определенное впечатление.
К его удивлению, на площади, кроме множества извозчиков, находилось старенькое, расхлябанное такси неизвестной марки. Клаус сел на заднее сиденье и назвал адрес наркомата. Шофер уважительно посмотрел на него и спросил:
-Берлин?
-Вена,- так же коротко ответил Клаус.
По пути он с любопытством посматривал из окна. Старые, облупившиеся здания, та же грязь на улицах и обилие лозунгов, развешенных в самых неожиданных местах. Чаще всего встречалось «Двенадцатилетию Октября наш радостный труд».
В наркомате вахтер в застекленной будочке бегло просмотрел его документы и назвал номер комнаты. Клаус шел по коридорам, посматривал на таблички на дверях и удивлялся обилию немецких фамилий — тут были Гольцберг, два Фишера, Глезер и даже Айзеншпис.
Дверь нужной ему комнаты была приотворена, оттуда доносился неразборчивый мужской голос. Клаус постучал и, не дождавшись ответа, вошел.
Невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти с наголо обритой головой что-то диктовал бойко стучавшей по клавишам машинистке.
-Что вам, товарищ? -недовольно спросил он, повернувшись к Клаусу. Тот протянул ему бумаги.
-Вы говорите по-русски? -спросил мужчина, перелистав документы.
-Более или менее,- улыбнувшись, ответил Клаус.
-Очень хорошо. Вы остановились в гостинице?
-Нет, я только с поезда,- и Клаус кивнул на свой чемодан. Мужчина подошел к телефону.
-Коменданта общежития. Это Трифонов из наркомата. Сейчас к вам подъедет господин...
-Он заглянул в бумаги,- господин Бартль, найдете ему комнату. Что? Отдельную комнату. Как, это уже ваше дело. Это иностранный специалист, так что постарайтесь.
Он повернулся к Клаусу.
-Поезжайте по этому адресу,- он написал несколько строчек на листке бумаги, -устройтесь и сегодня отдохните, а завтра приезжайте ко мне. Кстати, советского паспорта у вас еще нет? Сейчас устроим.
Он набрал номер.
-Начальника райотдела милиции. Это Трифонов из наркомлегпрома. Здесь у меня иностранный специалист из Австрии, ему нужен паспорт... Да хоть сейчас. -Он повернулся к Клаусу.
-Сейчас сможете подъехать?
Клаус кивнул, подхватил свой чемодан и уже около двери спросил:
-Здесь на дверях много немецких фамилий. Это тоже приезжие?  Трифонов улыбнулся.
-Они местные. И они не немцы, они евреи.

Глава 7.
Начальник отдела милиции, с такой же бритой головой, как и у Трифонова («Униформа у них, что ли!»- подумал Клаус), с несколькими ромбами в петлице, что, по сведениям Клауса, соответствовало званию майора, встретил Клауса приветливо и даже вышел навстречу ему из-за стола.
-Приехали, значит, поработать? Это хорошо, нам специалисты нужны. Ну, как у вас там, в Германии?
-В Австрии,- поправил его Клаус.
-Ну да, в Австрии. Как жизнь?
-Да по-разному,- пожал плечами Клаус. -Работа есть — жить можно, нет — хоть помирай.
-А вот у нас безработицы нет,- с гордостью сказал майор. -Наоборот, нуждаемся — и в рабочих, и в специалистах. Надолго к нам?
-Еще не знаю. Поработаю, там видно будет. Кстати, позвольте вам преподнести сувенир на память о нашей стране. -Клаус вытащил из чемодана бутылку, и по тому, как заблестели глаза майора, понял, что лучшего подарка нельзя было придумать.
Майор повертел бутылку в руках, отвинтил металлический колпачок, понюхал горлышко бутылки и довольно улыбнулся. Потом подошел к двери и крикнул:
-Грицько, два стакана чая!
«Зачем ему чай?» -удивленно подумал Клаус.
Майор подождал, пока Грицько удалится, вылил чай в стоящий в углу чахлый фикус и плеснул в стаканы янтарную жидкость.
-С прибытием вас! -провозгласил он и вылил в рот содержимое стакана. Клаус, помня о своем знакомстве с этим напитком, с любопытством наблюдал за майором. Тот выдохнул воздух со звуком «Ха!», помахал перед ртом ладонью и уважительно произнес:
-Однако!
И, посмотрев на стакан Клауса, удивился:
-А почему вы не пьете?
-Да я больше по пиву,- уклончиво ответил Клаус.
-Ну, тогда, если не возражаете... -и содержимое второго стакана проследовало в том же направлении.
-Ну, хороша, чертовка! -произнес майор несколько севшим голосом. -Конечно,
медицинский спирт покрепче, но здесь же вкус какой!
«Вот ведь луженая глотка!» -подумал Клаус.
Майор с сожалением посмотрел на значительно понизившийся уровень жидкости в бутылке и решительно сказал:
-Ну, за дело! Значит, вам нужен паспорт. За этим дело не станет, только мне кажется, что лучше бы ваше имя переделать на русский манер. Вам же с нашими людьми работать, не будут же они каждый раз называть вас «господин... -он заглянул в бумаги, -Бартль»! Кстати, что означает ваша фамилия?
Клаус недоуменно посмотрел на него.
-Я как-то над этим не задумывался. Барт -по-немецки - «борода».
-Вот и прекрасно. Значит, фамилия будет Бородин. Знатная фамилия, не то, что у меня —
Алексеев!
Заметно было, что майора несколько развезло.
-Поехали дальше. Батюшку вашего как звали?
-Иоганн. По-русски — Иван.
-Превосходно. А ваше имя, насколько я понимаю, звучит у нас как Николай. Итак, Бородин Николай Иванович! Нравится вам?
Клаусу было все равно. Больше всего ему хотелось принять душ и плюхнуться на нормальную постель.
Майор набрал номер.
-Анечка! Сейчас к тебе спустится иностранный товарищ. Выпиши ему паспорт на имя Бородина Николая Ивановича, год рождения 1900-й, 1 января, место рождения... -он задумался,- пиши — Москва. Национальность? Ну, какая может быть национальность с такой фамилией? Русский. Потом он придет со справкой о местожительстве, оформишь ему прописку.
Так появился на свет Николай Иванович Бородин.

Глава 8.

Ко всему привыкают. Привык и Клаус-Николай к своему новому имени, к своей комнатке в общежитии, к своим сотрудникам, которые не знали о его прошлом — или делали вид, что не знают. Русский язык давался ему легко, появился даже московский выговор, постепенно исчезли те несколько специфические слова и выражения, которые он почерпнул из лексики гвардейца Извольского. Клаус дважды писал ему, но ответа не получил и решил, что старик уже умер.
Труднее всего оказалось привыкнуть к отсутствию туалетной бумаги, но и на это в конце концов он перестал обращать внимание. Единственное, чего ему постоянно недоставало, было молоко. Ту синеватую жидкость, которая под этим названием продавалась в магазинах, Клаус пить так и не научился.
Было у него за это время несколько коротких романов со случайными знакомыми — связи на работе он заводить остерегался. Но ему было с ними неуютно, да и они чувствовали в нем чужого и быстро исчезали.
Время от времени ему звонил майор Алексеев и задавал один и тот же вопрос:
-Ну что, крестник, в Австрию в командировку не собираешься? А жаль...
Последний раз он позвонил в декабре. Судя по голосу, майор был в крепком подпитии, но обычных шуточек Клаус от него не услышал.
-Слушай, крестник, мой тебе совет — убирайся из Москвы, и как можно скорее. Я не имею права ничего тебе говорить, но послушайся меня. Хочешь, я тебе помогу — у меня в Ростове друзья в органах, там отсидишься. А здесь ты на виду.
-Да что случилось?- хотел спросить Клаус, но майор уже повесил трубку.
Связав этот звонок с недавним сообщением об убийстве Кирова, Клаус понял, что надвигаются какие-то угрожающие события. И он стал собираться, предварительно заручившись содействием майора.
Собственно говоря, собирать ему было нечего. За эти пять лет он ничего не приобрел, и в его чемодане, кроме пивной кружки и пластинки, появились только несколько книг по специальности — уже на русском языке. Старенький граммофон, купленный им на толкучке, Клаус подарил коменданту общежития — единственному человеку,  искренне огорченному его отъездом, и то лишь потому, что Клаус был на редкость спокойным жильцом.
Если до сих пор Клаус жил столичной жизнью, то теперь ему пришлось познакомиться с жизнью провинции. Более грязный город, чем Ростов, было трудно себе представить. Даже в центре асфальт был редкостью, и в дождь весь город превращался в болото. Каждый вечер Клаус подолгу отмывал свои сапоги от налипшей грязи, и каждое утро пачкал их опять. А летом грязь высыхала, превращалась в пыль, и ветер поднимал в воздух серо -желтые тучи, смешанные с листвой и окурками. Единственное, что примиряло Клауса с городом, был хлеб
— белый и пышный, особенно вкусный после московского - кислого, липкого и тяжелого.
Мысли о возвращении на родину давно оставили Клауса, особенно после прихода к власти его земляка, отставного ефрейтора и недоучившегося художника Адольфа Шикльгрубера. Его лающие речи Клаус иногда ловил по радиоприемнику.
На новом месте никто не знал о его подлинном имени, да и сам он уже так привык к имени Николай, что немало удивился бы, если бы кто-то вдруг назвал его Клаусом.

Глава 9.
Жизнь Клауса в Ростове мало чем отличалась от его прежней жизни в Москве. Днем — та же работа, вечером — недолгие прогулки, чтение и сон.
Во время одной из прогулок Клаус увидел на здании вывеску «Библиотека» и вдруг почувствовал, что ему отчаянно хочется прочесть хоть несколько строк на родном языке. Он вошел в библиотеку, отыскал стеллажи с надписью «Литература на иностранных языках» и стал рассматривать книги. Немецкая литература была представлена несколькими книгами Гете и Гейне, там же были «Разбойники» Шиллера и почему-то «Закат Европы» Шпенглера. Листая «Зимнюю сказку», он вдруг услышал за спиной спокойный женский голос:
-Вы ищете что-нибудь конкретное?
Клаус удивленно оглянулся — слово «конкретное» в обыденной жизни он слышал не так часто. На него, улыбаясь, смотрела девушка лет двадцати пяти, невысокая, худенькая, в цветастой кофточке и серой юбке. И первое, что увидел Клаус — ее волосы, две тяжелые, толстые, умело заплетенные косы, светло-золотистые, с заметной рыжинкой, спускающиеся чуть ли не до пояса. И лишь потом он разглядел серые глаза, рот с по-детски пухлыми, без всяких следов помады губами, и нежно закругленный подбородок.
Девушка продолжала вопросительно смотреть на Клауса, и он, взяв с полки томик Гете, спросил неожиданно для себя самого:
-У Лермонтова есть стихотворение «Горные вершины». Оно называется «Из Гете». Вы не знаете, о каком стихотворении Гете идет речь?
Девушка изумленно посмотрела на него и вдруг спросила:
-K;nnen Sie Deutsch?
-Ein bisschen,- осторожно ответил Клаус.
-Это «Ночная песнь странника», «Wanderers Nachtlied“. Хотите послушать?
-Der, Du von dem Himmel bist, Alles Leid und Schmerzen stillest, Den, der doppelt elend ist, Doppelt mit Erquickung f;llest.
-Ach, ich bin des Treibens m;de, Was soll all der Schmerz und Lust? S;sser Friede,
Komm, ach komm in meine Brust!
(О ты, кто в небесах, ты, кто унимает страдания и боль, а того, кто вдвойне несчастен, вдвойне подкрепляет! Ах, я устал от гонений, что мне боль и радость! О, сладкий покой, приди в мою грудь!)
-Как видите, Лермонтов обошелся со стихотворением достаточно вольно. Но откуда вы знаете немецкий? Вы учились?
-В детстве,- уклончиво ответил Клаус. -А вы откуда знаете?
-Я закончила романо-германское отделение университета, немецкий был у нас основным, а вторым — английский. Впрочем, я его уже почти не помню, да и немецкий стала забывать - говорить не с кем. Идти учительницей в школу не хочу, переводчицей устроиться не смогла, вот и работаю библиотекарем.
Она взглянула на часы.
-У вас есть еще час времени? Мы в семь закрываемся, и можно будет спокойно поговорить.
-По-немецки?
-И по немецки тоже.
-Я подожду вас.
Сидя на скамейке у входа, он рассматривал выходящих из библиотеки. Их было не так много — девушка оказалась восьмой. Клаус поднялся со скамейки и подошел к ней.
-Меня зовут Николай. Бородин Николай Иванович. А вас?
-Подруги зовут меня Машей, мама — Мирой. А мое настоящее имя — Мириам.
-Мириам? - удивленно переспросил Клаус, вспомнив одну из своих зальцбургских подружек, которую звали так же. -Но ведь это немецкое имя!
Теперь удивилась Мириам.
-Немецкое? Вот не знала. Это имя библейское, и не только библейское, оно еще и еврейское. Я - еврейка, такая же, как Сара, Эсфирь, Рахиль. Вас это не смущает?
-Нисколько. Среди моих знакомых было много евреев. И все они были хорошими людьми.
-Я почему-то уверена, что все ваши знакомые были хорошими людьми. Разве не так?
-По крайней мере, никто из них не причинил мне зла,- улыбнулся Клаус. -Мириам, вы не обидитесь, если я попрошу вас рассказать мне о себе?
-Не обижусь.

Глава 10.

Их было четверо — два брата, две сестры. Они носили фамилию Свердловы и были с первым председателем ВЦИК в очень далеком родстве. Старший, Арон, к пятидесяти годам уже был обременен большой семьей — жена и трое детей, из которых Мириам была самой старшей. Они жили в добротном, хоть и старом, доме и занимали две комнаты в большой квартире, принадлежавшей когда-то губернскому предводителю дворянства. Еще в одной комнате жил брат Арона Семен с женой Златой. Детей у них не было, хотя они были давно женаты. В этой же комнате жила сестра Семена, Люба, так и не вышедшая замуж из-за своей непритязательной внешности и поразительной даже для еврейской девушки застенчивости. Оставшись старой девой, она смирилась со своей судьбой и целиком отдалась служению своим братьям. Мириам выросла на ее руках.
Еще одну комнату занимали супруги Прохоровы, склочники, алкоголики и стукачи. В последней, самой маленькой комнате, жила полусумасшедшая старуха, помешанная на опереттах Кальмана — его музыка доносилась оттуда круглые сутки. На кухне старуха никогда не появлялась. Чем она питалась, было неизвестно.
Вторая сестра Арона, Белла, уже давно не жила со своей семьей. Классическая еврейская красавица, она вышла замуж за бывшего комдива и теперь разъезжала с ним по всей стране, деля его походную жизнь.Детей у них тоже не было. Несколько раз она появлялась в Ростове, привозила подарки детям и опять исчезала. Мириам до сих пор хранила резинового ослика, жалобно пищавшего, если сжать его в кулаке.
Зимой 1933 года Злата, к своему удивлению и радости, поняла, что она беременна.Появление еще одного ребенка сулило такое осложнение жилищной проблемы, что надо было принимать какие-то меры. И в мае Семен объявил родным, что они со Златой уезжают на Дальний Восток, где только что образовалась Еврейская автономная область, и нужны были люди. Состоялся семейный совет. Арон пытался отговорить Семена, но тот был тверд. И тогда до сих пор молчавшая Люба вдруг заявила:
-Я еду с вами. Злате скоро рожать — кто ей поможет ребенка вырастить? А вам моя комната останется — не так тесно будет.
И они втроем отправились на другой конец страны. Где-то под Анжеро-Судженском у Златы начались схватки. Всех троих сняли с поезда, и через день Злата родила здоровую, крепкую девочку. Но во время родов занесли инфекцию, началось заражение крови. Злату отправили в областную больницу в Кемерово, но было уже поздно.
Вернувшись с похорон, Семен сказал:
-Я дальше не поеду. Злата осталась здесь, и я останусь здесь.
И Люба растила маленькую Дину так же, как и детей своего брата Арона.
-Так что теперь у меня двоюродная сестра, которой я гожусь в матери,- закончила Мириам свой рассказ. -Теперь ваша очередь.
Ах, как хотелось Николаю-Клаусу, чтобы эта странная и уже чем-то близкая девушка почувствовала свежесть горного воздуха, отблески заходящего солнца на снежных вершинах, удивительный запах белых горных цветов, мычание коров и ласковый голос матери, зовущей его ужинать! Но он чувствовал, что это было бы преждевременно. И он коротко рассказал, что вырос без родителей, учился в Москве и приехал в Ростов по приглашению директора завода. Ничего не заподозрившая Мириам приняла его немногословие за обычную скромность и стала рассказывать о своих школьных подругах, сослуживцах, о том, что она ни разу не уезжала далеко от своего города и практически ничего не видела, и поэтому так завидует Николаю, жившему столько времени в Москве. Он шел рядом с ней, слушал звук ее голоса, не особенно вникая в смысл слов, и пытался вспомнить, кого же она ему напоминает. И вспомнил — у нее был профиль Нефертити.
Мириам, наконец, заметила, что он ее не слушает, остановилась и спросила:
-Коля, о чем вы думаете?
-Ни о чем. Я просто любуюсь вами,- сказал Клаус и сам удивился тому, как легко слетело это с его губ.
Даже в наступивших сумерках было видно, как покраснела Мириам.
-Зачем вы так?- тихо спросила она. -Чем во мне любоваться? У меня же, кроме волос, нет ничего! Неужели вы такой, как все? Думаете, что одного комплимента достаточно, чтобы девушка повисла у вас на шее?
Клаус растерялся.
-Но я не собирался делать вам комплименты! Вы действительно очень красивы!
-Еще один комплимент,- вздохнула Мириам. -Коля, вы производите впечатление умного человека. Если это на самом деле так, вы должны понять, что грубая лесть не всегда достигает цели. Во всяком случае, со мной.
-Я надеюсь, что в вашем сердце льстец всегда отыщет уголок! -невинно сказал Клаус, недавно впервые в жизни прочитавший басни Крылова.
-Нет, вы подумайте, он решил гвоздить меня цитатами! В таком случае я вам напомню:
»Timeo Danaos et dona ferentes!»
-Неужели я похож на деревянного коня? -вздохнул Клаус.
-Сдаюсь! -Мириам подняла руки. -Вы бьете меня на моей же территории! Признавайтесь, вы в самом деле прочли всю «Илиаду»?
Клаус, вспомнивший, каким кошмаром были для него в гимназии уроки античной литературы, решил, что делать из себя знатока не следует.
-Конечно, нет,- примирительно сказал он. -На такие подвиги я не способен.
-Слава Богу, хоть что-то человеческое! А то прямо рыцарь без страха и упрека!
-Почему же без страха? И я чего-то боюсь. Например, того, что больше вас не увижу.
-Но вы же знаете, где я работаю,- хитро прищурилась Мириам. -А увольняться я пока не собираюсь.
-Это замаскированное согласие встретиться со мной завтра?
-Да. И даже не замаскированное.
-Мириам... Можно, я буду называть вас так? Мне не нравится имя Маша, и не понятно имя Мира.
-Конечно. Мне тоже нравится мое имя.
-Так вот, Мириам. Вы упрекнули меня в неискренности. Оставим это на вашей совести, но вы же не будете отрицать, что волосы у вас великолепны!
-Не буду,- довольно сказала Мириам. - Но если бы вы знали, Коля, чего мне стоит это великолепие! Каждое мытье головы превращается в священнодействие, и как всякое священнодействие, занимает уйму времени! А вы знаете, что в школе меня считали задавакой и гордячкой, потому что я вечно ходила с задранным носом! А мне просто косы оттягивали голову назад!
Мириам остановилась.
-Ну вот, мы и дошли. Здесь я живу. К себе не приглашаю, во-первых, потому что мы еще как следует не знакомы, во-вторых, потому что там еще четыре человека, никак не ожидающих гостя, а, в-третьих, мне сейчас надо остаться одной и кое о чем подумать.
-О чем, если не секрет?
-О том, что я впервые в жизни встретила человека, с которым мне интересно, с которым мне не хочется расставаться... Не задирайте нос, я прямо вижу, как вы чуть не лопаетесь от гордости. Ничего это еще не значит, я просто присматриваюсь к вам.
-И как первое впечатление?
-Не старайтесь его испортить,- тихо сказала Мириам. -Вам это все равно не удастся.

Глава 11.

Оставшись один, Клаус постоял немного — идти домой не хотелось, - потом отошел в сторону и сел на скамейку. Его не покидало ощущение тихой радости, последний раз испытанное им еще в детстве, когда он уходил один в горы и сверху смотрел на свою деревню, отыскивая крышу родного дома, на бесконечные гряды гор вдалеке с белыми шапками ледников на вершинах. «Да что это со мной? -удивленно подумал он. -Чем могла  так зацепить меня эта девушка? Ну, умна, язычок острый, но ведь не так уж красива! Правда, волосы чудные. Почему же мне с ней было так легко? Неужели все дело в ее абсолютной искренности, открытости, готовности распахнуть свою душу навстречу другому?»
Он закрыл глаза и представил себе облик Мириам - ее волосы, глаза, губы, даже россыпь веснушек у крыльев носа. Он попытался вспомнить остальное, и с удивлением понял, что  ему не хочется этого делать. Его, который  умел по косточкам разбирать физические достоинства и недостатки своих подружек, сейчас совсем не интересовало, какие у Мириам ноги или грудь. Более того, ему казалось, что он совершает чуть ли не кощунство, думая об этом. Он вспомнил, как еще мальчишкой он, глядя на изображение богоматери, пытался представить ее обыкновенной женщиной, пытался — и не мог.
Ночью он лежал, не в силах заснуть, и вспоминал все подробности их разговора, смех или печаль Мириам, то особенное выражение, которое появлялось на ее лице, когда она говорила о своей семье. Клаус, в пятнадцать лет покинувший дом, всегда чувствовал, как нехватает ему семейного тепла, может быть, поэтому он так потянулся к Извольскому. Неужели и его, Клауса, ждет та же судьба? Но теперь, с появлением Мириам, это не казалось уже таким страшным.
На следующий день, вечером, он уже ждал на скамейке возле библиотеки. Мириам вышла вместе с двумя женщинами, повернула голову в его сторону, и ее лицо озарилось радостной и немного смущенной улыбкой, как будто она хотела сказать: «Люди, простите меня, но я так счастлива, что не могу это счастье скрыть!». И Клаус, увидя эту улыбку, понял, что вся егопредыдущая жизнь была лишь преддверием для этой встречи. Он подошел к ней, протянул обе руки. Она доверчиво вложила свои ладошки в его широкие кисти, и он, осторожно сжав ее тонкие пальцы, тихо сказал:
-Здравствуй!
-Здравствуй!- эхом отозвалась она.
Они стояли и смотрели друг на друга. Одна из женщин окликнула:
-Маша, ты с нами пойдешь?
-Оставь ее, Федоровна,- сказала другая,- видишь, девке не до тебя. Мириам высвободила руки и смущенно сказала:
-Коля, с прогулкой у нас сегодня, наверное, ничего не выйдет. Мне надо в магазин за продуктами, мама что-то приболела сегодня, а он в восемь закрывается. А там такая стерва на дверях — за пятнадцать минут до конца уже никого не пускает.
-Пойдем вместе,- предложил Клаус.
-Пойдем, но только с одним условием — не пытайся заплатить на меня. Я уже знаю, что надо купить, и деньги соответственно приготовила.
-Хорошо,- смиренно согласился Клаус.
В магазине он издали следил за Мириам. Она покупала самые дешевые продукты — крупу, подсолнечное масло, синих, до звона замороженных цыплят. Проходя мимо прилавка с яблоками, она невольно взглянула на них и тут же отвернулась. Клаус, подождав, пока она стала в очередь в кассу, выбрал несколько самых красивых яблок и ласково сказал продавщице:
-Голубушка, у меня нет времени стоять в кассу. Возьмите деньги сами, без сдачи, - и протянул ей купюру, достаточную, чтобы закупить весь прилавок.
Женщина, ошалевшая от непривычного обращения, быстро схватила деньги, завернула яблоки в пакет и вручила его Клаусу с улыбкой, обнажившей два ряда золотых зубов.
Клаус подождал Мириам у входа, и, когда она вышла, накренясь под тяжестью сумки, бросился к ней, выхватил сумку и сказал укоризненно:
-Лавры Ивана Поддубного покоя не дают? Разве можно женщине столько нести?
-Мама каждый день такие сумки носит,- возразила Мириам. -Правда, она покрупней.
-Ну, о маме разговор будет особый. А ты возьми мой портфель. Он, правда, мужской, зато легкий. Ну-ка, глянь, это та стерва, о которой ты говорила?
Мириам повернулась к двери магазина, и Клаус быстро переложил пакет с яблоками из портфеля в сумку.
-Нет, сегодня другая, но тоже стерва,- констатировала Мириам, забирая портфель.
Они дошли до дома, и Клаус вернул сумку Мириам, надеясь, что она не заметит лишней тяжести.
-Спасибо тебе,- сказала Мириам, потянулась к Клаусу и поцеловала его в щеку. Клаус рванулся к ней, но Мириам легонько оттолкнула его и показала глазами на окна.
-Завтра мы расстанемся в другом месте,- угрожающе сказал Клаус.
-Слова «другое место» мне нравятся,- заявила Мириам,- а слово «расстанемся» - нет. -И пока Клаус соображал, что ответить, Мириам взбежала по ступенькам крыльца.

Глава 12.

Назавтра Клаус ожидал бурю, и не ошибся.
-Товарищ Бородин,- приторно-вежливо обратилась к нему Мириам, когда они встретились у библиотеки,- чем вы можете объяснить загадочный факт появления в моей сумке пакета с яблоками?
-Товарищ Свердлова,- в тон ей ответил Клаус,- у этого загадочного факта может быть только одно рациональное объяснение — его положил я.
-Това..., Коля, а ты знаешь, сколько мне пришлось изворачиваться, прежде чем я доказала своим, что я его не украла? А если я в следующий раз обнаружу в сумке осетра?
-Осетр в твою сумку не влезет,- успокоил ее Клаус.
-Твое счастье, что я не могу возвратить тебе яблоки — они были съедены прежде, чем я успела что-нибудь объяснить. Ну, что ты на меня уставился?
-Пытаюсь сообразить, как будет уменьшительное от «Мириам».
-Не надо меня уменьшать,- сурово сказала Мириам. -Я уже говорила, мне мое имя нравится.
-Мне тоже, но...
-Никаких «но».
-Ну, хорошо,-сдался Клаус. -Мириам, мы можем куда-нибудь пойти? Может, в кино?
-В кино нельзя. Сеанс поздно кончается, мама с ума сойдет, пока я прийду.
-А ты зайди домой и скажи.
-А она спросит: «С кем?».
-А ты ей скажи: «С человеком, который меня любит». Наступило молчание. Потом Мириам с трудом проговорила:
-Коля, такими вещами не шутят.
-Мириам, клянусь тебе, чем хочешь — я никогда в жизни еще не говорил так серьезно.
-Но мы же знакомы только два дня,-жалобно сказала Мириам.
-А сколько нужно? Кто-нибудь считал, сколько нужно? Год? Месяц? Неделя? А, может быть, и секунды достаточно?
-Секунды недостаточно,- и Мириам вдруг всхлипнула.
-Мириам, родная моя, что с тобой? Почему ты плачешь?
-Потому что я дура, каких свет не видел!- зло сказала Мириам. -Потому что я плакала всю ночь и весь день! Потому что я имела несчастье влюбиться в тебя, как только увидела! Ну что, доволен?
-Доволен? Да я сейчас заору от счастья! Хочешь?
-Не хочу. Хочу, чтобы ты сказал мне тихо: «Мириам, я тебя люблю!».
-Мириам, я тебя люблю.
-А теперь громче: «Мириам, я тебя люблю!».
-Мириам, я тебя люблю!!
-Вот так. А теперь я пойду домой и скажу, что иду в кино. А если мама спросит: «С кем?», я отвечу: «С человеком, которого я люблю»...
В кинотеатре они забрались на последний ряд. Как только погас свет, Клаус взял Мириам за руку, она повернулась к нему, и их губы встретились. На экране веселые ребята лупили друг друга всевозможными музыкальными инструментами, и веселый Леонид Утесов выяснял свои отношения с веселой Любовью Орловой, а для Клауса и Мириам не существовало ничего, кроме них самих.
Глава 13.

И был вечер, день третий.
Клаусу надоело сидеть на скамейке, и он зашел в библиотеку. Женщины, увидев его, хором закричали:
-Маша, к тебе пришли!
Мириам выглянула из-за стеллажа и показала Клаусу сначала кулак, потом два пальца.
Клаус кивнул и отошел к стеллажу. И сразу же наткнулся на том Пушкина. Он осторожно  взял его в руки, перелистал.
-И узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей...
Как давно же это было! И где сейчас Извольский? Надо будет рассказать о нем Мириам, и не только о нем.
Мириам тронула его за плечо.
-Зачитался? Ты тоже любишь Пушкина?
-Может быть, именно ему я и обязан тем, что мы с тобой встретились,- загадочно сказалКлаус. -Когда-нибудь ты об этом узнаешь.
-Если это так, то у меня появилась еще одна причина любить его. Хотя больше уже, кажется, некуда. Впрочем, я хотела сказать тебе о другом. Моя семья — в основном, мама, - так заинтересовалась твоей личностью, что хочет тебя увидеть.
-Ты в самом деле сказала, что мы с тобой любим друг друга?
-А разве ты уже успел меня разлюбить? -подозрительно спросила Мириам.
-Нет, и не надейся. Так сказала ты, или нет?
-Нет,- вздохнула Мириам,- духу не хватило.
-Ну, так у меня хватит.
-Коля, ну нельзя же так сразу!
-Мириам, ты можешь честно ответить мне на один вопрос?
-Не могу, пока не узнаю, на какой именно.
-Сколько тебе лет?
-Честно? Двадцать... пять.
-А мне уже тридцать пять. И я не хочу больше ждать. И так слишком много времени прошло впустую. А если это и не по моей вине, то мне от этого не легче.
-Так что, ты сразу собираешься просить моей руки?
-Почему сразу? Сначала надо познакомиться с родителями — вдруг я им не понравлюсь!
-Об этом можешь не беспокоиться. Я знаю их уже четверть века. Так когда я могу представить тебя?
-Через двадцать минут. Ведь до твоего дома столько? Плюс десять минут на магазин — не могу же я прийти с пустыми руками!
-Ой, Коля, только не сегодня! Мы же хоть прибраться должны!
-Ну, хорошо. Один день я могу еще вытерпеть. Но не больше!
-Abgemacht! -ответила Мириам.

Глава 14.

Утром Клаус уже собрался надеть новый костюм, но вспомнил, что сегодня надо принимать очередную партию станков, и он будет по уши в смазке. Поэтому он решил уйти пораньше с работы, помыться и переодеться.
В магазине он купил шампанское, конфеты, шоколад и яблоки, в цветочном ларьке — букет роз. Букет в портфель не поместился, пришлось нести его в руке, и Клаусу все время казалось, что прохожие догадываются, для чего предназначены цветы.
Около семи он подошел к библиотеке — и остановился. На двери висел замок. Клаус подошел поближе, увидел расписание работы. По четвергам библиотека была закрыта, а сегодня был именно четверг. Клаус постоял около двери, отошел и сел на скамейку. Идти одному к дому Мириам не хотелось, да он и не знал номера ее квартиры.
Сзади послышались легкие шаги, и две прохладные ладошки легли ему на глаза.
-Испугался?- весело спросила Мириам. -Или обрадовался?
Клаус осторожно снял ее руки и поцеловал сначала одну, потом другую.
-Испугался,- признался он. -Я уже представлял себе, как я звоню во все двери и спрашиваю, где здесь живет самая прекрасная девушка на свете.
-И каждый отвечает тебе, что это, конечно, восьмая квартира,- вздохнула Мириам.
-Похоже, тебя от комплиментов не отучить. Ну что, пойдем?
Клаус поднялся, развернул букет.
-Это тебе. -И, оглядевшись и не увидев мусорной урны, сунул бумагу в портфель —
давняя привычка не позволяла ему бросить сор на землю.
Мириам зарылась лицом в цветы, потом подняла увлажнившиеся глаза на Клауса.
-Знаешь, мне еще никто за всю жизнь не дарил цветов! Спасибо, Коленька, только зря ты их развернул — не идти же с такой роскошью по улице!
-И не подумаю! Пусть все знают, что я иду к своей невесте!
-Губернатор едет к тете, Нежны кремовые брюки,-
вполголоса проговорила Мириам.
-Какой губернатор? -удивленно воззрился на нее Клаус.
-Не обращай внимания, это я так, вспомнила. Была в нашей библиотеке чистка, запрещенные книги изымали. И попались среди них стихи Саши Черного, еще дореволюционное издание. Я их потихоньку утащила. Почему его книги запретили, непонятно — может, потому, что он эмигрировал. Я думаю, что среди эмигрантов много хороших людей.
Клаус предпочел промолчать, хотя ему было что рассказать.
Они подошли к дому Мириам, поднялись на второй этаж, Мириам открыла дверь своим ключом.
-Осторожней, здесь довольно темно.
В длинном коридоре, едва освещенном тусклой лампочкой, у стен стояли какие-то сундуки, старые стулья, висел на гвозде велосипед. Клаусу пришлось почти боком протискиваться вслед за Мириам. Она постучала в дверь, и тут же из соседней комнаты высунулись две любопытные физиономии — мальчика лет тринадцати и девочки чуть постарше. Мириам погрозила кулаком. Мальчик показал ей язык, а девочка тихонько пропела:
-Тили-тили-тесто,
Жених и невеста!
Мириам шагнула к двери, и физиономии спрятались.
-Это брат и сестра,- смущенно сказала Мириам. -Уже пронюхали. Ну, входи.
Большая светлая комната была разгорожена легкой ширмой, за которой, очевидно, стояла кровать родителей. Посередине комнаты был круглый стол, накрытый вышитой скатертью, а за столом сидели мать и отец Мириам - полная, невысокая Ида и худой, длинный Арон.
-Мама и папа, это Коля. -И Мириам взяла Клауса под руку.
-Здравствуйте, Коля,- выжидающе ответила мать, а Арон поднялся со стула, оказавшись на пол-головы выше Клауса, и протянул ему руку. Клаус растерянно оглянулся, Мириам выхватила у него цветы и портфель, и Клаус пожал руку Арона, ощутив шершавые мозоли.
-Мириам, поставь цветы в воду и помоги матери накрыть на стол — человек с работы пришел, накормить надо,- сказал Арон неожиданно сильным, низким басом.
Оставшись вдвоем с Клаусом, Арон сказал ему:
-Садись, будет разговор. Нам ведь есть о чем поговорить, не так ли? Клаус кивнул.
-Нам Мирочка уже все уши прожужжала, какой ты хороший да какой ты умный. Ну, девочке это простительно, а вот мне хотелось бы узнать о тебе побольше.
Клаус, несколько смущаясь под внимательным взглядом Арона, рассказал, кем он работает, сколько получает, где живет. Арон слушал его, опустив глаза и катая по скатерти какую-то крошку.
Открылась дверь, Ида внесла большую кастрюлю, по комнате разнесся запах куриного бульона, и Клаус почувствовал, как он проголодался. Мириам достала из старенького буфета тарелки, горкой нарезала хлеб. Клаус, спохватившись, выскочил из-за стола, принес портфель и выложил на стол продукты. Арон, повертев в руках шампанское, сказал:
-Ну, эту водичку пускай женщины пьют, а у нас есть кое-что посерьезнее. Ты как? - и он вопросительно взглянул на Клауса.
-Так же, как и вы.
-Ну и хорошо. -И Арон принес из буфета начатую бутылку водки.
-Арон,- предостерегающе сказала Ида,- помни о своем сердце.
-Ничего ему не будет,- отмахнулся Арон. -Мы по маленькой. Ида постучала в дверь рядом с буфетом.
-Дети, идите к столу!И сразу же появились уже знакомые Клаусу физиономии.
-Это Анечка и Ким,- объяснила Ида.
Дети чинно прошли к столу и уселись, с любопытством поглядывая на Клауса. Тот улыбнулся Анечке, но она поджала губы и отвернулась.
Клаус с любопытством рассматривал плавающую в его тарелке колбаску, очень аппетитную на вид. Мириам, заметив его взгляд, шепнула ему:
-Это куриные шейки, начиненные шкварками и жареным луком. Мама очень хорошо их готовит.
-Неужели это из тех самых синих птиц, которые ты покупала? - так же тихо спросил Клаус.
Мириам улыбнулась и кивнула.
Арон открыл шампанское, налил женщинам и понемногу детям, себе и Клаусу плеснул в рюмки водку.
Расправляясь со вторым — цыплятами с рисом — Клаус краем уха услышал, как Арон о чем-то говорит с женой, и с удивлением разобрал несколько искаженных, но несомненно немецких слов.
-Твои родители знают немецкий? -спросил он Мириам.
-Это не немецкий. Это идиш. Похож, не правда ли? Это было одной из причин, почему я выбрала немецкий — многие слова я знала еще до школы.
После чая с принесенными Клаусом конфетами дети были отправлены в свою комнату.
Арон, откинувшись на стуле, продолжал рассматривать Клауса и вдруг спросил:
-Николай, тебе не приходилось жить в Прибалтике?
«Раскусил все-таки!» -подумал Клаус.
-Нет,- сделав удивленное лицо, ответил он. -А почему вы спросили?
-Выговор у тебя не наш, да и обличье не слишком русское. Мне приходилось иметь дело с латышами, вот ты на них и похож.
-Отец,- укоризненно сказала Мириам,- какое тебе дело, кто он? Я его люблю, и этого достаточно.
-Тебе — может быть, а я все-таки хотел бы знать, откуда он родом.
«Ну что ж,- подумал Клаус,- рано или поздно все равно пришлось бы сказать. Так что лучше сейчас».
Он посмотрел на Мириам.
-Обещай, что не прогонишь меня, если я все расскажу.
-Я прогоню тебя только в одном случае,- спокойно ответила Мириам,- если ты скажешь, что все это время обманывал меня, и у тебя уже есть жена. Остальное меня не пугает.
-У меня никого нет, кроме тебя, и, наверное, не будет. Просто я не Бородин, и не Николай Иванович. Я — австрийский инженер Клаус Бартль, приехал в Россию шесть лет назад, работал в Москве, потом попал сюда. Не волнуйтесь, документы у меня настоящие, просто имя и фамилию мне переделали на русский лад.
-Австриец?- переспросил Арон.
-Клаус?- переспросила Мириам.
-Какая разница, Клаус или Николай? Имя одно и то же.
-Клаус или Николай — разницы действительно нет,- медленно сказал Арон. -А вот между евреем и австрийцем разница есть, и довольно существенная. Ведь Мириам сказала тебе, что мы — евреи? А ты знаешь, что делают сейчас немцы с евреями — и в Германии, и в твоей Австрии?
-Я не могу быть в ответе за то, что делают фашисты на моей родине,- резче, чем хотелось, ответил Клаус. -Я давно уехал из Австрии, у меня там никого не осталось, и возвращаться я не собираюсь — по крайней мере, пока там Гитлер.
-Арон, а тебе не кажется, что мы говорим не о том?- внезапно вступила в разговор Ида.
-Николай пришел к нам с вполне определенной целью — не так ли, Коля? Так давайте и будем говорить об этом, а не читать лекции о международном положении!
-Да я же не против!- махнул рукой Арон. -Только очень уж это неожиданно. Ну, хорошо, еврейка выбирает русского — это сейчас в порядке вещей, хотя лично мне это не слишком нравится. Но австриец!
-Отец, я выбирала не русского и не австрийца,- сказала молчавшая до сих пор Мириам,- хотя еще можно поспорить, кто кого выбирал. Так вот, я выбирала человека, с которым мне...- она запнулась,- без которого мне жить дальше просто немыслимо. Я люблю Колю — или Клауса — а где он родился, мне не важно.
-Ну, к этому добавить уже нечего,- вздохнул Арон. -Дело ваше, хотите — женитесь, не хотите — живите так. Насколько я знаю свою дочь, она от своего не отступит.
-Не отступлю. -И Мириам накрыла ладонью руку Клауса. -Коля, может быть, и ты что-то скажешь?
-Арон Самуилович, Ида Марковна! -торжественно начал Клаус, но смутился и закончил вполне обыденно: -Мы с Мириам решили пожениться.
-Решили — так женитесь,- сказал Арон. -Ида, там шампанского не осталось?...
Когда они выходили из дома, Мириам вдруг довольно чувствительно дернула Клауса за ухо.
-Ты зачем соврал мне, что учил немецкий только в детстве? А я-то думаю — какой способный к языкам товарищ! Да еще и хвост перед тобой распустила — мол, как я по- немецки шпарю! То-то ты потешался, наверное!
-Не говори глупостей. Никогда я над тобой не потешался, и никогда не буду. А по- немецки ты шпаришь вполне прилично.

Глава 15.

Клаус проснулся оттого, что ему стало трудно дышать. Он открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо Мириам. Ее тяжелые густые волосы окутывали голову Клауса, образуя шатер с почти непроницаемыми стенами.
-Ты меня когда-нибудь так задушишь! -Клаус отвел в сторону золотистую прядь и жадно вдохнул воздух.
-Согласись, что это не самая неприятная смерть! Но ты можешь не беспокоиться, я предпочитаю тебя в живом виде. А, между прочим, ты знаешь, что у еврейских женщин был такой обычай — выходя замуж, они брили голову и потом всю жизнь носили парики? Я бы скорее умерла, чем на это согласилась.
-Глупый обычай,- недовольно сказал Клаус. -Может быть, когда-то, когда евреи жили в пустыне, и воды было мало, это имело какой-то смысл, но сейчас? И, вообще, много еще есть глупых обычаев — например, вставать по утрам и куда-то уходить, оставляя человека, от которого уходить не хочется. Это твои слова — помнишь первый день нашего знакомства?
-Но ты должен идти,- вздохнула Мириам,- у тебя теперь семья, которую надо кормить. А в данный момент твоя семья ужасно голодная.
-Ну, еще минуточку!- жалобно сказал Клаус, притягивая к себе Мириам.
-Знаю я твои минуточки! Не успеешь оглянуться, как полчаса нет, а потом мечешься, как угорелая, чтобы на работу не опоздать,-ворчливо сказала Мириам, привычно устраиваясь на груди Клауса...
Они были женаты уже больше года, но Клауса все так же тянуло к Мириам, как в первые, сумасшедшие дни.
У них был теперь свой, настоящий дом. Узнав о женитьбе Клауса, директор завода выделил ему квартиру в только что построенном доме, небольшую, но уютную и светлую. У Клауса была служебная машина, он быстро научился ее водить и отказался от услуг шофера. И теперь каждый вечер длинный черный «Паккард» ждал Мириам у входа в библиотеку.
Сотрудницы, выглядывая в окно, завистливо вздыхали.
-Везет же девке! Ни кожи, ни рожи, а такого мужика отхватила!
-Ну, это ты зря! -отвечала Федоровна. -Маша девочка хорошая, даром, что еврейка! А что худая, так пойдут дети — поправится.
А дети не шли. Как ни прислушивалась к себе Мириам, никаких изменений она не замечала. Тайком от Клауса она пошла к врачу. После тщательного осмотра врач заявил, что Мириам идеально приспособлена для деторождения, так что это только вопрос времени.
Наконец, и Клаус заметил, что все нормальные сроки уже прошли.
-У мамы после меня десять лет детей не было,- успокаивала его Мириам,- а потом один за другим — двое. И не думай больше об этом, лучше расскажи еще что-нибудь!
-Да я тебе уже все рассказал!
-А ты вспомни еще.
И Клаус послушно вспоминал — от самых первых детских впечатлений до отъезда в Зальцбург, от знакомства с Извольским до приезда в Москву. Все чаще во время рассказа он переходил на немецкий, и Мириам привыкала к звучанию другого языка и непроизвольно перенимала австрийский выговор Клауса. Особенно любила она слушать все, что было связано с Извольским, и Клаус не раз видел слезы на ее глазах. И сам он все больше понимал, какую роль сыграл этот человек в его жизни.
-Если у нас будет мальчик, мы назовем его Сергеем,- сказал как-то Клаус.
-Конечно,- тихо сказала Мириам. -Но я и на девочку согласна. Но родился все-таки мальчик.
Время для появления на свет было не самое хорошее. Всюду шли процессы, врагов народа выявляли на каждом предприятии. Завод, где работал Клаус, с недавнего времени перешел на оборонную продукцию, и шпионы немецкой, английской и даже японской разведок, очевидно, избрали его основным полем деятельности. Чуть не каждый день исчезал кто-нибудь из знакомых Клауса, и никакой системы в этом проследить не удавалось. Взяли старого инженера, не слишком лестно высказывавшегося о методах руководства заводом — этому никто не удивился, но через несколько дней арестовали начальника отдела снабжения, который на каждом собрании выступал с такими верноподданическими речами, что даже привычный ко всему секретарь парторганизации, слушая его, страдальчески морщился. Впрочем, скоро взяли и секретаря.
Никто не знал, удастся ли ему доспать до утра в своей постели — забирали обычно ночью. Все чувствовали себя, как солдаты в открытом поле, по которому бьет артиллерия противника, и нет ни одного оврага, чтобы укрыться, и ждешь все время, что следующий снаряд — твой. А жизнь шла своим чередом — что-то строили, куда-то летали, и из репродукторов неслось:
-Этих дней величие и славу Никакие годы не сотрут...
Клауса пока не трогали, хотя он понимал, что его происхождение для всезнающих органов не может быть секретом. Но то ли был у него наверху какой-то защитник ( не Алексеев ли?), то ли машина уничтожения давала сбой, добираясь до него, но Клаус оставался невредим и даже поднимался по служебной лестнице, дойдя до заместителя главного инженера. На заводе его ценили.

Глава 16.

Маленький Сережа сразу стал всеобщим баловнем. Анечка по пути из школы обязательно забегала поиграть с племянником, даже Ида, несмотря на полноту и больные ноги, постоянно навещала Мириам, принося какое-нибудь лакомство, пока та не взмолилась:
-Мама, да не надо меня закармливать, я и так на шесть килограммов поправилась!
-А с чего у тебя молоко будет, если сама, как щепка?- ворчала Ида. -Ты ешь, похудеть всегда успеешь.
С рождением ребенка Мириам расцвела такой женской красотой, что Клаус, и раньше бывший домоседом, теперь старался проводить с ней каждую свободную минуту. А таких становилось все меньше — собрания, командировки, сверхурочные... В воздухе носилось предчувствие войны.
А Сережа из кроватки таращил глазенки на окружающих и уже пытался что-то произносить. Мириам часами просиживала с ним, рассказывала сказки, пела песенки — детские и не очень. А однажды, вернувшись из магазина, она обнаружила, что Клаус разговаривает с малышом по-немецки.
-Что ты делаешь?- ужаснулась она. -У него в голове каша будет!
-Не будет,- успокоил ее Клаус. -А язык ему пригодится.
В самом деле, Сережа каким-то непостижимым образом улавливал разницу между языками и ни разу не спутал русское слово с немецким. А когда Мириам застала Иду за пением колыбельной песни на идиш, она только махнула рукой.
Больше всего нравились Сереже сказки Чуковского. Скоро он знал их наизусть и даже подсказывал Мириам, если та что-нибудь забывала. К четырем годам Сережа свободно говорил как на русском, так и на немецком, и уже учился читать — тоже на двух языках.

Глава 17.

Через несколько дней после начала войны Клауса арестовали.
Проснувшись в три часа ночи от властного стука в дверь, он сразу все понял. Набросив халат, он прикрыл одеялом сжавшуюся в углу кровати Мириам и пошел открывать. Их было четверо — невысокий человек в форме офицера войск НКВД, красноармеец с винтовкой и двое перепуганных соседей по площадке — очевидно, понятые.
Показав Клаусу ордер на арест, офицер прошел в комнату, кинув беглый взгляд на всхлипывающую Мириам, заглянул в комнатку, где спал Сережа, и скомандовал:
-Волощук, начинайте обыск!
Судя по сноровке, для красноармейца эта работа была не в новинку. Он выдвинул ящики письменного стола и, не найдя там ничего интересного, стал просматривать книжные полки, откладывая в сторону книги на немецком языке. Понятые, прижавшись к стенке, со страхом следили за его действиями. Мириам, завернувшись в одеяло, выбежала в соседнюю комнату, наскоро оделась и вернулась, ведя за руку проснувшегося от шума Сережу. Клаус обнял ее за плечи и почувствовал, как она дрожит мелкой, нервной дрожью.
Красноармеец, закончив с книгами, взялся за стопку пластинок на тумбочке. Наверху лежала та самая пластинка с тирольскими песнями, которая приехала вместе с Клаусом из Зальцбурга и была уже заиграна до хрипоты. Увидев надпись на немецком языке, красноармеец удовлетворенно сказал:
-Ага, Гитлера слушаете! - и с размаха переломил пластинку о колено.
-Волощук, не самовольничайте! -недовольно сказал офицер.
Клаус одними губами произнес что-то по-немецки. Мириам поняла, что это ругательство, но слова, составляющие его, она слышала впервые.
Офицеру, очевидно, надоело стоять без дела. Он подошел к шкафу и снял с верхней полки пивную кружку с видом Зальцбурга. Мириам почувствовала, как Сережа вцепился ей в руку. В этой кружке хранились его немудреные мальчишеские сокровища — половинка скорлупы голубого яичка дрозда, осколок цветного бутылочного стекла, обертка от конфеты «Мишка косолапый» и только вчера днем пойманная крохотная ярко-зеленая ящерица. Офицер
поднял крышку, заглянул внутрь и удивленно поднял брови. Переведя взгляд на Сережу, он заметил его испуганные глаза, и что-то человеческое промелькнуло на его лице. Он закрыл крышку и осторожно поставил кружку на полку. Потом подошел к столу, просмотрел отобранные книги и положил назад.
-Волощук, кончайте! - позвал он.
Красноармеец, копошившийся в шкафу с бельем, выпрямился, отряхнул руки и взял прислоненную к стене винтовку.
-Гражданин Бородин, вы арестованы,- безразлично сказал офицер.
-Может, вы скажете, за что? - спросил Клаус.-Вы узнаете об этом на следствии. А, впрочем, я могу сказать. Вы обвиняетесь в шпионаже в пользу фашистской Германии, а также в переписке с подданным Германии, русским белоэмигрантом.
«Эти сволочи читали мои письма! - мелькнуло в голове у Клауса. -Значит, старик все-таки жив!».
-Вы довольны, гражданин Бородин — или господин Бартль, как вам будет угодно? -
злорадно спросил офицер. -Одевайтесь!
-Может, наденешь новый костюм? - дрожащим голосом спросила Мириам.
-Не надо. Вряд ли он мне понадобится,- усмехнулся Клаус.
Уходя, он неловко поцеловал Мириам, погладил по щеке сына. И на всю жизнь запомнил Сережа это прощальное прикосновение отцовской ладони.

Глава 18.

Впоследствии Мириам, как ни старалась, не могла припомнить, как она жила после ареста Клауса. Очевидно, она кормила Сережу, что-то ела сама, куда-то выходила, но все это слилось в одну серую пелену, и остались в памяти только постоянные хождения в желтое здание НКВД и очереди к окошку, в котором выдавали справки об арестованных. Но каждый раз дежурный, проверяя списки, отвечал сухо: «Сведений нет». И только через три месяца его палец задержался на одной строчке, и он переспросил:
-Бородин? Николай Иванович?
-Да,- сразу пересохшими губами ответила Мириам.
-Десять лет без права переписки. Следующий!
Мириам выбралась из очереди. «Десять лет! Сережа будет уже большой, да и мне сорок стукнет. Это чепуха, лишь бы дождаться!».
Она не знала, что скрывалось за этой не такой страшной с виду формулировкой...
Война приближалась к Ростову. По городу поползли слухи о расправах с коммунистами и евреями. Кто мог, старался уехать, но Арону с семьей ехать было некуда. Иде
нездоровилось, к ее обычным болезням добавился диабет. Ким был призван в армию в самом начале войны, и вестей от него не было. Мириам проводила все время с Сережей, рассказывала ему об отце, постоянно переходя на немецкий — в звуках родного языка Клауса она находила хоть какое-то утешение.
Двадцать первого ноября в город вошли немцы. Сережа, подойдя к окну, увидел колонну мотоциклистов в непривычной серой форме и позвал мать. Мириам подбежала, оттащила Сережу от окна и впервые в жизни шлепнула. Сережа надулся, ушел в свой угол и стал рисовать на обрывках бумаги немецкие самолеты с крестами и советские — со звездами на крыльях.
Три дня они просидели дома, боясь выйти на улицу, но в городе было тихо. Наконец, Мириам не выдержала. Идти к родителям означало постоянно ловить на себе их сочувственные взгляды и делать вид, что у нее все хорошо. Мириам решила навестить Федоровну, с которой давно не встречалась. Она надела новое, купленное перед арестом Клауса пальто, подошла к зеркалу. Несколько дней назад ей уложили волосы а-ля Марика Рокк, шляпка сидела на голове достаточно кокетливо, но не вызывающе, и Мириам осталась довольна. Она одела Сережу, взяла на всякий случай деньги и документы — по квартирам пошаливали, - деньги положила в сумочку, а паспорт и Сережино свидетельство о рождении сунула во внутренний карман пальто. Уже уходя, она увидела на комоде бритвенное зеркальце Клауса в кожаном, изрядно потертом футляре с вытисненным на обратной стороне изображением памятника Моцарту. Это зеркальце сопровождало Клауса во всех скитаниях. Движимая каким-то странным чувством, Мириам положила зеркальце в сумочку.
На улице уже смеркалось. Они отошли не так далеко от дома, когда сзади из-за угла выехал автомобиль. Он обогнал их, остановился у обочины, из него вышел немецкий офицер в фуражке с высокой тульей, остановился перед Мириам и, не глядя на нее, рявкнул:-Dokumente!
Гюнтера Ленарта за некоторые прегрешения перевели недавно из благословенной Франции на Восточный фронт, отчего он постоянно пребывал в дурном настроении.
«Ну, подружка, держись!»,- подумала Мириам и произнесла надменно, с выговором, которому позавидовал бы любой гуляка с Пратера:
-С какой стати я должна таскать с собой паспорт, выходя на прогулку? Я — Мириам Бартль, мой муж — австрийский инженер Клаус Бартль, а это — мой сын. -Она указала на Сережу.
Ленарт, услышав немецкую речь, поднял голову, внимательно посмотрел на Мириам, и она уловила в его глазах откровенный мужской интерес.
-У меня нет причин не верить вам, мадам, -сказал он мягче, -но все-таки будьте добры —
вашу сумочку. Noblesse oblige!
Мириам протянула ему сумочку, втайне надеясь, что тому не прийдет в голову обыскивать ее саму. Ленарт раскрыл сумочку и среди всякой дамской мелочи увидел зеркальце.
-О! Мадам родом из Зальцбурга!
-Да,- сухо сказала Мириам, знавшая этот город по рассказам Клауса не хуже его обитателей. -Мы жили недалеко от церкви Святого Петера.
-Знаю,- кивнул офицер. -Я был в Зальцбурге. Очаровательный город, город Моцарта! -И он довольно правильно пропел первые такты Сороковой симфонии.
«Музыкальный, гад!»,- с ненавистью подумала Мириам.
-Вы не поверите, мадам,- доверительно сказал Ленарт,- какое удовольствие встретить в этой варварской стране очаровательную женщину, да еще соотечественницу великого фюрера!
-Благодарю,- так же сухо ответила Мириам. -Я могу идти?
-Может, вас подвезти? -предложил Ленарт.
-Врач прописал мне ежедневные часовые прогулки, а мы еще и полчаса не гуляли,- ответила уже несколько пришедшая в себя Мириам. -Так что не трудитесь.
Ленарт повернулся, чтобы уйти, но тут его взгляд упал на Сережу, прижавшегося к матери.
-Wie heisst du, Knirps?- весело спросил он.
Мириам похолодела. Сейчас Сережа назовет свое имя — и конец. Но тот, очевидно, вспомнив рассказанную ему недавно матерью старую немецкую легенду, обиженно заявил:
-Ich bin kein Knirps! Ich bin Hamelner Rattenf;nger!
Офицер расхохотался.
-Ну, иди, лови своих крыс! А вы, мадам, в следующий раз постарайтесь захватить с собой паспорт. До скорого свидания! -И он со значением посмотрел на Мириам.
«С сатаной в аду тебе скорого свидания!»,- про себя пожелала ему Мириам и небрежно кивнула.
Когда машина завернула за угол, Мириам прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях.
-Мама,- дернул ее за рукав Сережа,- это был фашист?
-Да, мой маленький. Это был немец-фашист. А есть и хорошие немцы — как твой папа.
Только ты никому не должен говорить, что твой отец был немцем.
«Господи, почему я говорю о Клаусе в прошедшем времени?»,- с ужасом подумала она.
Но Сережа не обратил внимания на ее слова — он с увлечением рассматривал огромную ворону, сидевшую в нескольких шагах от них и не проявлявшую ни малейших признаков испуга.
До дома Федоровны они добрались уже в темноте. Та, уже прослышавшая об аресте Клауса, ахнула, увидев Мириам:
-Машенька! Да как же ты в такое время — и одна по городу!
-Я не одна — у меня защитник! -нашла в себе силы пошутить Мириам. Раздеваясь, она рассказывала Федоровне о встрече на улице.
-Пригодился, значит, немецкий! Ну, проходите, будем чай пить. Паша,   поставь чайник!
 Мальчик лет двенадцати, сидевший за столом, отложил книгу и пошел за чайником.
-Федоровна, можно, мы у вас несколько дней поживем? Я теперь на улицу боюсь выходить.
-Конечно, милая,- Федоровна хлопотливо расставляла по столу чашки. -У нас, правда, тесновато, но сейчас не до удобств. И парнишке твоему найдется место. Ох, как же он вырос
— ему уже пять?
-Четыре с половиной.
-Плохо без отца,- оглянувшись, не слышит ли ее Сережа, вздохнула Федоровна. -О Коле ничего больше не слышно?
-Десять лет дали,- глаза Мириам наполнились слезами.
-Ну, ничего, девочка! Сейчас война, может, какая амнистия выйдет! Мириам вытерла глаза.
-Федоровна, у меня еще просьба. Родители, наверное, беспокоятся, что со мной. Если я напишу записку, сможет Паша отнести?
-Конечно, отнесет. Пашенька, ты помнишь, где Машины родители живут? Вот и хорошо, отнеси записку и сразу же домой.
Долго жить у Федоровны не пришлось — через четыре дня немцев выбили из Ростова, и Мириам вернулась в свою опустевшую квартиру.

Глава 19.

В феврале 1942 года пришло извещение, что рядовой Свердлов Ким Аронович, 1922 года рождения, пропал без вести. Это окончательно сломило и без того подточенный болезнью организм Иды. Она почти перестала вставать, и все заботы по дому легли на плечи Анечки, превратившейся к тому времени в такую же красавицу, какой была ее тетка Белла. Мириам иногда забегала к родителям, но Сережа оставлял ей мало времени — детские сады не работали, да она и не отдала бы сына в чужие руки.
В августе Иду пришлось положить в больницу — требовалась операция. А через несколько дней к городу опять подошли немцы. Вечером Мириам с Сережей пришли к отцу. Он только что вернулся из больницы и теперь сидел за столом, ожидая, пока Анечка приготовит ужин.
-Папа, я решила уехать,- сказала Мириам,- пока еще ходят поезда.Я не могу рисковать жизнью Сережи — это единственное, что у меня осталось.
-Я понимаю, дочка. Но пойми и ты меня — разве я могу оставить Иду? Мы столько прожили вместе, вместе и умрем, если повезет. А, может, ничего страшного и не произойдет.
Анечка подошла сзади к отцу, прижалась щекой к его поседевшей голове.
-Я останусь с тобой, папа. У Мириам есть Сережа, а у меня — только ты и мама. Как я могу вас бросить?
Глаза Мириам наполнились слезами.
-Что же мне делать?- тоскливо спросила она. -Я не могу остаться, но и уехать тоже не могу! Если с вами что-нибудь случится, я до конца дней буду чувствовать себя предательницей!
-Уезжай, дочка! -твердо сказал Арон. -Нам ты все равно не поможешь, а сына должна сберечь — он теперь в нашей семье единственный наследник. Ты же к Семену собралась? Передай ему от нас поклон.
Мириам подбежала к отцу, упала на колени, уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась.
Ничего не понимающий Сережа, увидев, что мать плачет, заревел тоже.
-Поезжай, дочка!- повторил Арон, гладя Мириам по голове. -Что суждено, то и будет.
Может, еще увидимся.
-Я обязательно приеду, когда все это кончится. Обещаю тебе. -Мириам подняла залитое слезами лицо. -Если на небе есть Бог, мы увидимся.
-Богу не до нас, дочка,- вздохнул Арон. -Иди, собирайся. И береги сына. Прощай, Сереженька, помни нас.
Мириам обняла сестру, отстранилась, вглядываясь в ее лицо, и тихо сказала:
-Прости меня, родная моя!
-За что? За то, что ты — мать и хочешь уберечь сына? Уезжай, сестричка, и не беспокойся за нас. Все, что зависит от меня, я сделаю.
Дома Мириам уложила Сережу и стала собираться. Чемодан получился неподъемный, и Мириам пришлось выбросить почти всю одежду, оставив самое необходимое себе и Сереже. В самом углу, бережно завернутая в шерстяную кофточку, лежала кружка Клауса - единственная память о нем.
Им посчастливилось уехать с предпоследним поездом. Последний при выезде из Ростова был атакован немецкими бомбардировщиками. Оставшихся в живых расстреляли сверху из пулеметов.
27 августа Ростов заняли немцы. Через несколько дней по городу были расклеены объявления, приказывающие еврейскому населению города явиться 11 сентября на сборные пункты, имея при себе документы, ценные вещи и запас продовольствия на три дня — как говорилось в объявлениях, с целью уберечь евреев от насилия со стороны нееврейского населения. Собравшихся людей отвозили в Змиевскую балку, раздевали догола и расстреливали. Детям, чтобы не тратить на них патроны, мазали губы ядом.
Арона среди расстреливаемых уже не было. 10 сентября Иду прооперировали, и он всю ночь просидел у постели не приходящей в сознание жены. Утром у больницы остановился
«Опель», из которого вышел немецкий офицер в сопровождении солдата с автоматом и стал осматривать палаты. Раненых выводили — или выносили — из здания и заталкивали в стоящий рядом фургон. Рядом с офицером, едва передвигая ноги от усталости, шел главврач больницы — тот самый, который делал Иде операцию.
Они вошли в палату, где лежала Ида. Офицер наклонился к табличке, прикрепленной к кровати.
-Свердлова Ида Марковна,- произнес он почти без акцента. -Еврейка, насколько я понимаю.
Он обошел кровать и закрыл кран на капельнице.
-Что вы делаете?- воскликнул врач. -Она же умрет!
-Ну и что?- спокойно ответил офицер. -Одной жидовкой меньше. А лекарства нужны для немецкой армии.
Арон, сидевший по другую сторону кровати, повернулся к офицеру и произнес несколько слов на идиш. Немцы, очевидно, поняли его, потому что офицер побагровел, а солдат схватился за автомат.
-Nicht da,- остановил его офицер.
Солдат схватил Арона за плечо и, подталкивая в спину автоматом, вывел из палаты. Арон только успел оглянуться на лицо жены.
Солдат вывел Арона из здания, отступил на несколько шагов и всадил ему в спину очередь из автомата.
Тело Арона, на которое прикрепили надпись «Er hat Wehrmacht beleidigt“, пролежало до ночи. Ночью двое санитаров закопали его на больничном кладбище.
Анечка, оставшаяся дома, прождала отца весь день — на улицу выходить она не решалась. На следующее утро Прохоровы, давно зарившиеся на жилплощадь соседей, сообщили немцам, что в квартире прячется еврейка. И через несколько минут после того, как Анечку увели, они уже втаскивали свой скарб в освободившиеся комнаты и, довольно ухмыляясь, разглядывали внезапно свалившееся на них небогатое наследство.

Глава 20.

За окнами поезда тянулись однообразные холмы Предуралья. Там, в Ростове, было еще по-летнему жарко, а здесь уже моросил холодный осенний дождь, и Мириам, выбегая на остановках купить что-нибудь на привокзальных рыночках, накидывала на голову жакет. Сережа каждый раз пугался, что поезд тронется без мамы, и выслеживал ее глазами в вокзальной толчее.
Ночью он проснулся от голоса матери. Мириам, лежа с закрытыми глазами, бормотала что-то неразборчивое, и ее рука, обнимавшая Сережу, была тяжелой и горячей. Сережа, высвободившись, разбудил женщину, спавшую на соседней лавке. Та, лишь взглянув на Мириам, уверенно сказала:
-Тиф. Я этого в гражданскую навидалась. Она теперь всех нас заразить может. Пойду, позову начальника поезда.
На первой же остановке Мириам вынесли на носилках. Сзади шел кое-как одетый Сережа, волоча за собой чемодан, ставший за время пути значительно легче, но все еще слишком тяжелый для него. Один из санитаров отобрал у него чемодан и поставил на носилки.
Врач в железнодорожном госпитале, куда принесли Мириам, увидев ее, только всплеснул руками.
-Куда же мы ее денем? Не в общую палату же! Он подозвал нянечку.
-Макаровна, там в каморке стоят ведра и метлы. Ты их куда-нибудь вытащи, помой пол и скажи, чтобы поставили кровать. Потом выкупай больную, а заодно и мальчика — да ты с тифозными имела дело, сама все знаешь.
Для Сережи поставили кровать в палате, где лежали раненые, доставленные с фронта. Он так устал, что заснул, едва его голова коснулась подушки, и проспал почти до полудня.
Разбудила его нянечка, принесшая обед.
-А где мама?- сразу же спросил Сережа.
-Спит твоя мама. К ней сейчас нельзя. Уж подожди, пока не выздоровеет.
После обеда Сережа подошел к соседней койке, где лежал человек с головой, обмотанной бинтами так, что виднелся только один глаз.
-Дядя, хотите, я вам стихи почитаю?
Глаз утвердительно моргнул. И Сережа стал читать все, что он помнил — а помнил он очень много. Его звонкий голосок разносился по палате, и постепенно все затихли, вслушиваясь. Когда Сережа прочел первое стихотворение:
-Одуванчик золотистый В свете солнечного дня
Блещет, легкий и пушистый, Под окошком у меня,-
из глубины палаты его окликнули:
-Эй, малец, иди на середину! Всем охота послушать! Палата одобрительно загудела.
Сережа пробрался по узкому проходу между кроватями в центр палаты. Все головы повернулись к нему.
-Муха-цокотуха! -торжественно объявил Сережа.
Вряд ли кто-нибудь из присутствующих слышал раньше сказки Чуковского, и история бедной мухи, так вовремя спасенной храбрым комаром, имела огромный успех. Конечно, Сережа не мог до конца уловить смысл сказки, но звукопись стихов чувствовал отлично, и слова:
-Вы букашечки, Вы милашечки,
Тара-тара-тара-тара-таракашечки!
-отчеканивал так задорно, что слушатели начинали непроизвольно подпрыгивать на койках. А одному из них, который при словах:
-Вдруг какой-то старичок-паучок
Нашу муху в уголок поволок,-
попробовал отпустить непристойное замечание, так двинули по затылку, что у того лязгнули зубы.
Сереже хлопали изо всех сил, а те, которые не могли хлопать, стучали по линолеуму больничными тапочками. На шум прибежал дежурный врач, но, увидев происходящее, охотно присоединился к слушателям.
За «Мухой» последовало «Тараканище». Когда Сережа прочел:
-Покорилися звери усатому,
Чтоб ему провалиться, проклятому!
-многие украдкой взглянули на висевший между окон портрет.
Сережа закончил читать и облегченно вздохнул. Лежащий рядом раненый с ногой, привязанной к свисающей с потолка ременной петле, сказал ему ласково:
-Промочи горло, сынок! - и протянул стакан. -Это моя старуха прислала, всей деревней собирали.
В стакане был клюквенный кисель — очень кислый и очень вкусный.
Сережа сразу же стал всеобщим любимцем. Он перезнакомился со всеми обитателями палаты и скоро уже знал, как кого зовут, где и как они были ранены. Узнав, что он уже умеет читать, те, которые не могли держать в руках письма, просили Сережу прочесть их, и он, с трудом разбирая незнакомый почерк, читал вслух незамысловатые, полные любви и тоски строчки. Иногда он не мог разобрать текст, и бойцы, знавшие письма наизусть, подсказывали ему. Наградой за чтение бывали кубики пиленого сахара, а однажды Сереже достался даже кусочек шоколада «Гвардейский».
Только через четыре дня Сереже разрешили навестить мать.
Мириам, прийдя в себя, обнаружила, что лежит в полной темноте, только из приотворенной двери пробивалась полоска света. Она прислушалась к себе. Боли не было, но в теле ощущалась необычная легкость. Очень хотелось есть, и было непривычно холодно голове. Мириам выпростала из-под одеяла руку, поднесла к голове и с ужасом ощутила вместо шелковистой теплоты волос колючую щетину. Она еле удержалась, чтобы не завыть в полный голос. И сразу же ее пронзила мысль: «А где Сережа?». Мириам спустила ноги на холодный пол, попыталась встать, опираясь о кровать, и та, покатившись на колесиках, выскользнула из ее рук. Мириам упала на пол, задев стоящее в углу пустое ведро.
Распахнулась дверь, в каморку вбежала нянечка и, охая и причитая, подняла Мириам.
-Где Сережа? - хрипло спросила та.
-Да здесь твой Сережа, живой и здоровый! Что же ты, только с того света, и уже прыгаешь? Тебе еще лежать и лежать!
-Что со мной? Почему вы меня остригли?
-Тиф, голубушка! Наверное, в поезде на этих наволочках подхватила. Да ты не убивайся, вырастут твои волосы. Ложись на кровать, я тебя на белый свет выкачу.
Сережа как раз закончил читать, когда в палату заглянула нянечка и позвала его. Он вышел в коридор и услышал родной голос:
-Сыночек, я здесь!
Сережа бросился к закутанной в одеяло Мириам, прижался к ее груди.
-Мальчик мой, - шептала Мириам, целуя голову сына, остриженную так же коротко, как и ее собственная, - мальчик мой, я тебя больше никуда не отпущу! Ты не болел?
Сережа помотал головой.
-Подожди еще немножко, я встану на ноги, и мы поедем дальше. А теперь иди, тебя ждут.
Мириам потребовалась неделя, чтобы почувствовать себя готовой к дальнейшему путешествию. Ее кровать перекатили в женскую палату, где было всего трое, туда же поставили и кровать Сережи.
А Сережа продолжал каждый день выступать перед ранеными. Когда Чуковский был исчерпан, настала очередь Пушкина и Лермонтова. Особенно внимательно слушали
«Бородино», удивляясь, как мог пятилетний мальчик запомнить такое длинное стихотворение. Мириам прочла Сереже лермонтовское «Завещание», и Сережа, не всегда правильно ставя смысловые ударения, читал это удивительное по своей пронзительной простоте стихотворение, так соответствующее больничной обстановке.
За это время ему пришлось повидать многое — и страдания молодых, сильных людей, беспощадно изувеченных войною, и даже смерть - на его глазах умер тот самый забинтованный раненый, которому Сережа впервые прочел стихи.
Когда Мириам заявила, что она уже достаточно здорова, чтобы ехать дальше, Сережа пришел в палату попрощаться. Раненые, посоветовавшись, отправили к главврачу делегацию с просьбой выдать Сереже справку о том, что тот своими выступлениями способствовал скорейшему их выздоровлению, каковая справка была незамедлительно выдана. Главврач раздобыл для них бронь на поезд до Кемерово, а нянечка принесла Мириам новую одежду - все бывшее на ней сожгли вместе с ее косами. Одежда оказалась мужской, и нянечка  сказала:
-Тебе в мужской удобнее будет — сойдешь за мальчика, так и приставать не будут. Мириам и Сережу провожали все, кто мог передвигаться, а лежачие махали им из окон. И еще один город исчез из жизни Сережи — из жизни, но не из памяти.

Глава 21.

Динку уже пора было купать. Люба поставила на пол большое цинковое корыто, а на печь
— выварку с водой. И тут в дверь постучали.
-Вам кого, мальчики? - спросила Люба, разглядывая подростка в кепке и большом, не по росту, пальто. Подросток держал за руку малыша лет пяти.
-Тетя Люба, вы меня не узнаете? - спросил подросток. Люба, вглядевшись, ахнула.
-Мирочка, деточка моя, откуда ты? А где остальные? И почему ты ничего не написала?
Это твой сын,- Сережа, кажется? Ну, входи же быстрей!
Мириам поднялась на ступеньки, держа в руках ободранный, перевязанный веревками чемодан. Она упрямо таскала его за собой, хотя из вещей в нем оставалась, кроме нескольких кофточек, только кружка Клауса. Чемодан тоже был из той, прежней жизни.
-Тетя Люба, я ничего не знаю,- сказала Мириам, раздеваясь. - Ким где-то на фронте. Я уехала с Сережей перед тем, как пришли немцы. Мама была в больнице, и папа не мог уехать. Анечка осталась с ним. Я даже боюсь думать, что с ними теперь — в газетах пишут, что немцы евреев не щадят.
-Мирочка, а где же твои изумительные волосы? - спросила Люба, с жалостью глядя на остриженную голову Мириам.
-Не до волос теперь, - отмахнулась та. - Отрастут еще. Тетя Люба, а можно будет вымыться с дороги?
-Конечно, - засуетилась Люба. - Я как раз поставила воду — Динку купать. Пусть ребята помоются, а потом я тебя выкупаю. Пока Семен с работы прийдет, мы управимся. Динка!
В комнату вошла девочка лет девяти.
-Это твоя сестричка Мира, я тебе о ней рассказывала. А это ее сын Сережа. Давай, раздевайся, я вас обоих сразу и выкупаю.
-Я не буду с мальчишкой купаться! - заявила Динка, с любопытством разглядывая новых родственников.
-Да какой он мальчишка, он же совсем малыш! Я не буду из-за твоих капризов снова воду греть!
Динка захныкала, но стала раздеваться.
Они стояли в корыте спиной друг к другу, и Люба по очереди намыливала их и обдавала водой. Как ни отворачивалась Динка, Сережа успел заметить, что мальчики отличаются от девочек не только одеждой и длиной волос.
На Сережу надели старую рубашку Динки, его одежду Люба брезгливо сложила в мешок.Вечером пришел с работы Семен.
-А у нас гости,- встретила его в коридоре Люба.
Если бы она не предупредила Семена, он бы никогда не узнал Мириам — так преобразили ее стриженые волосы. Семен выслушал рассказ Мириам о ростовских событиях и сказал:
-Да, девочка, похоже, что я Арона больше не увижу. Ни Арона, ни Иды, ни детей. Да будь она проклята, эта война и те, кто ее затеял!
Стали укладываться спать. Семен ушел на раскладушку, жалобно заскрипевшую под его немалым весом, Люба взяла к себе Мириам, а Сережу уложили в одну кровать с Динкой. Та уже привыкла к своему племяннику и даже показала своих кукол, называя их по именам.
Имена менялись в зависимости от от того, с кем из одноклассниц в данный момент дружила Динка.
Засыпая, Сережа придвинулся к Динке и обнял ее, как привык обнимать Мириам, засыпая на вагонной лавке. Динка недовольно заворчала, но потом тоже обняла Сережу и стала укачивать, мурлыча какую-то колыбельную. Но в этом уже не было необходимости.

Глава 22.

И потянулась их сибирская жизнь.
Уже на следующий день они устроились на квартиру у пожилой женщины, единственный сын которой погиб на фронте, а муж умер еще до войны. Она с радостью пустила Мириам и даже не хотела брать с них деньги, но Мириам настояла. Кроме них, жил в квартире огромный кот Степан, серый, с белыми лапами и такой же мордой. Он быстро сдружился с Сережей и царственно позволял чесать себя за ухом, мурлыча, как трактор, и небольно впуская в руку мальчика свои острейшие когти.
Кемерово стоял на высоком правом берегу Томи, круто спускавшемся к реке. С обрыва был виден пологий левый берег, заросший густым кедровником. Берега соединял широкий мост, построенный еще в прошлом веке. По этому мосту Сережа, несмотря на запрет матери, бегал осенью вместе с мальчишками на левый берег собирать кедровые шишки, оставшиеся на земле после сборщиков, которые стряхивали орехи, колотя по стволам огромными деревянными молотками.
С устоев этого же моста Сережа ловил рыбу. Удочки у него, естественно, не было, для этой цели служил лист мелкой железной сетки, к углам которой привязывались веревочки. Сережа, держа веревочки в кулаке, опускал сетку в воду и ждал, пока внизу сверкнет серебристая искорка. Тогда он быстро вытаскивал сетку и складывал в банку бьющуюся плотвичку. Иногда удавалось наловить целую банку, Сережа гордо нес ее домой, и Люба, ворча, жарила мелкую рыбешку.
На пустыре в изобилии росли черные и желтые ягоды паслена, который мальчишки называли «бзника» - очевидно, из-за специфического действия на кишечник. Из паслена варили компот и делали начинку для пирожков.
Зимой, когда Томь замерзала, катались на санках, у кого они были, и на всех более или менее подходящих предметах — кусках фанеры, старых тазах, крышках от выварок.
Последние особенно ценились, так как посередине у них имелась ручка, за которую было удобно держаться. Для катания использовали более пологие места, но наиболее смелые шли на самую крутизну и скатывались вниз, пролетая у самого берега по воздуху и выкатываясь чуть ли не до середины реки. Сережа однажды, не заметив под снегом торчащий из земли пенек, перевернулся вместе с санками и рассек себе губу. Небольшой шрам остался на всю жизнь.
Осенью сорок пятого Сережа пошел в школу.
К этому времени он уже читал, считал и писал не хуже третьеклассника, а запасу стихов в его мальчишеской памяти могла бы позавидовать учительница литературы.
-Может, его сразу в третий класс определить? - спросил как-то Семен, видя, с какой скоростью перелистывает Сережа страницы книги.
-Не надо портить ребенку жизнь, - возразила Мириам. -Пусть растет вместе со сверстниками.
Вечером Мириам заглянула в комнату Сережи.
-Послушай, сынок, что я скажу. Ты жил в семье, где все тебя любили. Теперь вокруг тебя будут совсем другие люди, и от тебя зависит, как они будут к тебе относиться И мой тебе совет - даже если ты увидишь, что ты умнее их и больше знаешь, нельзя этим хвастаться. Это не твоя заслуга — или не только твоя. Мы с отцом тоже постарались, чтобы вложить в тебя эти знания. И если тебе кто-то из ребят покажется глупым, подумай, что, может быть, и память у него не хуже, чем у тебя, и сообразительности хватает, только не было у него возможности столько читать и слушать, как у тебя. Попросят помочь — помоги, а сам не лезь на глаза, мол, как я все знаю! Ребята таких не любят. Постарайся сразу завести себе друзей - и веселее, и безопаснее. И помни, что учителя — тоже люди, такие же, как ты, только взрослее. А теперь спи, завтра у тебя начнется новая жизнь.

Глава 23.

Только через год после окончания войны Мириам нашла в себе силы поехать в Ростов - узнать, что стало с ее семьей. Она несколько раз писала по своему старому адресу, но ответа не получала.
Когда она подходила к дому, где когда-то жила, у нее так сжалось сердце, что она была вынуждена остановиться и схватиться за какой-то столб. Проходившая мимо женщина, заглянув ей в лицо, участливо спросила:
-Вам плохо?
Мириам, вымученно улыбнувшись, отрицательно покачала головой.
Снаружи дом не изменился, и подъезд был все тот же. На двери висела табличка с фамилиями жильцов, но ни одной знакомой среди них не было. Мириам нажала звонок. Послышались шаги, заскрипела открываемая дверь, и какая-то женщина поверх цепочки неприветливо осведомилась:
-Вам кого?
-Простите за беспокойство, моя фамилия Свердлова, я жила в этой квартире до войны.
Вы не знаете, что с моей семьей?
Женщина несколько секунд всматривалась в нее, потом неуверенно спросила:
-Мира?
-Вы знаете меня?
-А ты меня не помнишь? Я — Вера Сотникова со второго этажа.
Только теперь Мириам узнала хохотушку и балаболку Веру, у которой в свое время перебывали почти все дееспособные мужчины их дома, включая и подростков, за что та была неоднократно бита разъяренными женами и матерями. Вера погрузнела, поседела, и только голубые глаза остались прежними.
Вера сняла цепочку и открыла дверь.
-Входи. Ты издалека?
-Из Сибири.
В коридоре по-прежнему стояли сундуки и стулья, так же тускло светила лампочка, и Мириам показалось, что сейчас из-за двери высунется любопытная мордочка Анечки и хитро спросит, где это Мирка гуляла так долго.
Вера прошла в самый конец коридора и открыла дверь той комнаты, где жила когда-то помешанная на музыке Кальмана бабка.
-Входи, садись. Расскажу, что знаю.
Она села напротив Мириам и задумалась.
-Вы меня не жалейте,- тихо сказала Мириам. -Говорите все.
-Да мне не так много известно. Вроде мама твоя умерла в больнице, а Арон поехал к ней и не вернулся. Во всяком случае, в доме его больше не видели.
-А Анечка?
Вера нахмурилась.
-Ты помнишь Прохоровых, соседей твоих? Так вот, Анечка ждала отца и не дождалась - пришли немцы и увели ее. И сразу же эти подонки Прохоровы заняли ваши комнаты. Сам Прохоров потом хвастался во дворе, что это он сдал девочку немцам. Только счастья им это жилье не принесло. Жена его по пьянке ночью захлебнулась собственной рвотой, а он стал пить по-черному, пропил все до последнего гвоздя, и по ночам так выл, что за ним из психушки приехали и увезли — слава Богу, навсегда. Бабуся, что здесь жила, померла еще в начале войны, мне ее комнату и дали — у меня ноги пухнут, на второй этаж подниматься стало трудно. А в ваши комнаты вселили две семьи, хорошие люди, ничего не скажу.
-Так где же мне узнать об отце? Может, в горисполкоме что-то знают?
-А ты поезжай в больницу. Там какие-то следы точно найдутся.
-Да, конечно. Я сейчас поеду,- и Мириам поднялась со стула.
-Посиди немного,- остановила ее Вера. -Никуда это не денется. Отдохни, чаю попей, а то на тебе лица нет.
В больнице дежурная, выслушав Мириам, окликнула проходящую мимо медсестру.
-Оля, посиди чуток, а я сбегаю в архив.
Она вернулась через несколько минут с историей болезни.
-Свердлова Ида Марковна. Прооперирована 10 сентября 1942 года, умерла 11 сентября.
-От чего умерла?
-Сердечная недостаточность,- опустила глаза дежурная.
Мириам понимала, что от нее что-то скрывают, но настаивать не стала.
-А сейчас здесь работает кто-нибудь из тех, кто был перед войной? Дежурная задумалась, вспоминая.
-Разве что Кузьмич, наш санитар. Сейчас я его найду.
Она вернулась с мужичком лет пятидесяти, в замызганном белом халате. Деревянный протез Кузьмича при ходьбе громко скрипел.
-Вот девушка интересуется, что с ее отцом произошло. Ты нам как-то рассказывал, расскажи и ей.
Кузьмич отвел Мириам в сторону, усадил на стул, сел рядом.
-Значит, так, девонька. Расстреляли батьку твоего прямо у меня перед глазами. Что у него там с немцами произошло, я не знаю, но только убили его аккурат у входа в больницу. Я, вместе с другим санитаром — его уже нет, погиб на фронте, хороший был мужик, - так вот, ночью похоронили мы его здесь, на больничном кладбище. У меня тогда еще обе ноги были целы.
-Можете показать, где могила?
-Вряд ли,- с сожалением ответил Кузьмич. -Темно было, да и место мы ничем не отметили. Где-то ближе к углу, прямо у ограды.
Он помолчал, потом положил Мириам руку на плечо.
-Подожди часик, я освобожусь, пойдем ко мне — я тут рядом живу. Я тебе кое-что отдам.
В доме Кузьмича царил полный беспорядок, одежда была раскидана по койке, в раковине стояла грязная посуда.
-Я полгода как свою старуху схоронил. Она все в порядке держала, а у меня ничего не выходит,- виновато сказал Кузьмич.
Он вытащил из нижнего ящика стола белый прямоугольник.
-Это было у твоего батьки на груди.
На куске картона жирными черными буквами было написано готическим шрифтом:
«Er hat Wehrmacht beschimpfen“.

Глава 24.

В классе к Сереже  относились хорошо — он не отказывал, если его просили дать списать, и даже оставлял на переменах свою тетрадь на парте раскрытой. Он никогда не поднимал руки первым, а лишь тогда, когда никто не мог ответить на вопрос. В конце концов, его перестали спрашивать — это было неинтересно, он всегда отвечал правильно. Когда он набирал необходимое для выведения четвертной оценки количество пятерок, его больше уже не вызывали. Часто ему поручали подтягивать отстающих, и он терпеливо занимался с самыми отпетыми двоечниками.
В пятом классе начались уроки немецкого языка. Война закончилась недавно, и слово
«немец» было одним из самых оскорбительных. Вела уроки молоденькая учительница, только недавно закончившая институт. На первом уроке Сережа послушно повторял вместе со всеми немецкие местоимения, а после урока подошел к учительнице и что-то ей сказал. Учительница покраснела, сказала: «Ну, конечно!», и больше Сережу на ее уроках не видели. Свободный час он проводил в школьной библиотеке. Там его однажды увидел завуч и вызвал учительницу к себе.
-Иван Фомич,- жалобно сказала она. -Да он знает язык лучше меня! Я боюсь при нем вести урок — вдруг ляпну что-нибудь!
И Сережу, к зависти одноклассников, оставили в покое.
В это же время у него появился враг — второгодник Генка Масунов, здоровенный увалень с явными признаками дебилизма. С ним никто не хотел сидеть рядом, потому что тот страдал недержанием мочи, и пахло от него невыносимо. Генка подобрал компанию из еще троих, таких же, как он — ребята называли их «рыбаками» - и они всегда держались вместе. Их старались не трогать, особенно после одного случая.
Какой-то восьмиклассник, проходя мимо Генки, брезгливо поморщился и назвал его
«вонючкой». Через несколько дней обидчика подстерегли в кустах, накинули на голову мешок и жестоко избили. Вдобавок оказалось, что в мешке когда-то хранились химические удобрения, и у несчастного распухло лицо и на несколько дней пропал голос. Все догадывались, чьих это рук дело, но прямых доказательств не было.
Генка за что-то невзлюбил Сережу. Поводов придраться у него не было, и он поджидал удобный случай. И вот на одной из перемен, когда Сережа проходил возле «рыбаков», Генка бросил ему:
-Немец!
Сережа вздрогнул, но прошел мимо. И тогда Генка вдогонку ему крикнул:
-Фашист!
Сережа повернулся, бросился к Генке и толкнул его в грудь так, что тот шлепнулся на землю, потом сел на него и стал молотить обеими руками, целясь в лицо. Ребята, понявшие, что это не похоже на обычную мальчишескую потасовку, с трудом оттащили Сережу от окровавленного, подвывающего Генки и держали его за руки, пока Генку не подняли и не повели умываться.
-За что ты его? - удивленно спросил Сережу одноклассник. Сережа ничего не ответил. Его трясло от ненависти и отвращения.
Назавтра Мириам вызвали в школу. Директор, даже не поздоровавшись, раздраженно сказал:
-Гражданка Бородина Мириам Ароновна (он произнес ее имя как «Марьям»), вам известно, что ваш сын зверски избил своего товарища Геннадия Масунова? Вы понимаете, что это грозит ему четверкой по поведению? Как же так — отличник, гордость, можно сказать, школы, и вдруг такое?
Мириам, которой Сережа уже рассказал о произошедшем, спокойно ответила:
-Прежде всего, вы, как воспитанный человек, могли бы предложить женщине сесть.
-Садитесь,- буркнул директор.
Мириам села и, глядя в глаза директору, отчеканила:
-Во-первых, Масунов моему сыну не товарищ. Я вообще не понимаю, почему он учится вместе с обычными детьми — для таких существуют спецшколы.
-Это вас не касается! - взъярился директор.
-Меня касается все, что относится к моему сыну. Во-вторых, зверски избитый Масунов сидел сегодня на уроке, и особых следов избиения на нем заметно не было. А, в-третьих, я думаю, что вам уже доложили ( она не отказала себе в удовольствии произнести именно это слово), что Масунов обозвал Сережу фашистом. За что? За то, что Сережа знает немецкий язык?
-Ну, хорошо,- недовольно ответил директор. -Но факт драки налицо! Как я должен на это реагировать?
-Убрать Масунова из школы или хотя бы перевести в другой класс,- резко ответила Мириам, уже осведомленная, что Генка держался в школе только благодаря постоянным приношениям матери, работавшей в привокзальном буфете.
-Я вижу, что взаимопонимания у нас не получится,- холодно сказал директор. -Пусть ваш сын хотя бы извинится перед Масуновым.
-Если он это сделает, я перестану уважать его, а он перестанет уважать себя. Есть люди, которые понимают только язык силы, и говорить с ними надо именно на этом языке. А потом, почему бы Масунову не извиниться перед Сережей?
-Хорошо, идите. Я вас предупредил, - и директор уткнулся в бумаги.

Глава 25.

Возле дома Сережи началось какое-то строительство. Привезли несколько грузовиков еще влажного речного песка, и мальчики забирались на самый верх рассыпающихся под ногами куч, выискивая обкатанные кусочки кварца - «кремушки».
Через несколько дней территорию строительства обнесли колючей проволокой. А утром сосед Сережи по парте Санька Фомичев шепнул ему:
-Ты слышал? Немцев привезли!
-Каких немцев?
-Пленных! Они на стройке работать будут. Пойдем, посмотрим!
После уроков мальчики побежали к строительной площадке. За колючей проволокой копошились десятка два фигур в обтрепанной форме. У многих, несмотря на теплый день, на головах были ушанки. Вдоль проволоки лениво расхаживал красноармеец с винтовкой.
Подождав, пока он отойдет на другой конец площадки, мальчики подошли поближе.
-Поговори с ними,- толкнул Санька в бок Сережу. -Ты же знаешь немецкий! Услышав голоса, ближайший к ним немец поднял голову и, воткнув лопату в песок, подошел к проволоке.
-Komm hier, Junge! - позвал он. -Kein Angst!
-Ich habe kein Angst,- отозвался Сережа, с любопытством рассматривая немца. Если не считать формы, это был обычный мужичок, каких полно в трамваях и на улицах, и только вымученная, заискивающая улыбка на его лице никак не вязалась с его простоватым обликом.
Услышав немецкую речь, пленный оторопел.
-K;nnst du Deutsch?
Сережа кивнул.
Немец, воровато оглянувшись на конвоира, вынул из кармана какой-то предмет, обмотанный грязной тряпкой. Под ней оказался немецкий орден, ярко блеснувший на солнце.
-Bring mir Brot,- прошептал немец, оглядываясь по сторонам,- und ich gebe dir diesen Orden.
-Что он говорит? - спросил Санька.
-Предлагает меняться. Он нам — орден, мы ему — хлеб.
-Еще чего! Зачем нам немецкий орден? Вот если бы патроны!
-А патроны тебе зачем?
-В костер кидать! Знаешь, как взрываются!
-Ну и глупо. Да и нет у них патронов.
Немец, поняв, что его товар не имеет спроса, вытащил из другого кармана шитый золотом офицерский погон и вопросительно посмотрел на мальчиков.
-Не иначе, как со своего мундира срезал,- ухмыльнулся Санька. Сережа потянул его за рукав.
-Пойдем отсюда. Не хочу смотреть, как он попрошайничает. Все-таки офицером был.
-Есть захочешь, и ты будешь попрошайничать.
-Не буду,- твердо сказал Сережа. - Лучше с голоду помру.
-Видать, ты настоящего голода не знал. Вот мне отец рассказывал — на Украине в тридцать третьем такой голод был, что матери своих детей съедали!
-Брехня это,- сердито сказал Сережа. - Не может мать своего ребенка съесть!
-Ну, как знаешь. А я верю.
Уходя, Сережа оглянулся. Немец стоял, вцепившись руками в ограду, и смотрел им вслед.
«Может, надо было принести ему хлеба», - подумал Сережа. Никакой ненависти к пленному он не испытывал — только странное любопытство и брезгливую жалость. Это уже был не враг, просто чужой. «А вдруг он из тех же мест, что и отец, или даже был знаком с ним?» И, как всегда при воспоминании об отце, ему стало тоскливо.

Глава 26.

В этот вечер Семен, возвращавшийся обычно ровно в половине седьмого, задержался.
Когда Люба уже начала беспокоиться, в коридоре послышались шаги. Люба, вышедшая встречать брата, ахнула:
-Сема, что с тобой?
В таком состоянии она Семена еще никогда не видела. Он был смертельно бледен и еле держался на ногах, галстук сбился на сторону, шляпа была чем-то перепачкана. Оттолкнув Любу, Семен бросился в туалет, и оттуда донеслись отвратительные звуки рвоты. Люба побежала вслед за ним, подняла с колен, вытерла рот платком.
-Семушка, ты отравился чем-то?
Семен повернул к ней еще бледное лицо, и на Любу пахнуло таким перегаром, что она невольно отстранилась.
-Что случилось, Сема? Ты же никогда не пил!
-Случилось, Люба, случилось,- проговорил Семен. -Помоги мне.
Люба довела его до спальни, стащила ботинки, сняла пиджак, уложила на кровать.
-Так в чем дело? Что-нибудь на работе?
-Любушка, дай я немного посплю, потом все расскажу.
Он проснулся глубокой ночью. Люба спала, сидя на стуле около его кровати. Семен тихо встал, прошел на кухню, напился из-под крана.
В дверях появилась Люба, проснувшаяся от звука льющейся воды.
-Сема, ты расскажешь мне, наконец, в чем дело?
 И Семен рассказал.
Их старшая сестра Белла после войны оказалась вместе с мужем в Германии, в советских оккупационных войсках. Пытаясь что-нибудь узнать о своих родных, она написала в Ростов, ответа не получила, связалась с Семеном, и тот рассказал ей о поездке Мириам и судьбе Арона и его семьи.
«Я проплакала всю ночь и до сих пор не могу успокоиться,- писала в ответном письме Белла. -Здесь вокруг меня одни немцы, и я ловлю себя на том, что стала их ненавидеть, хотя знаю, что ни женщины, ни дети ни в чем не виноваты. Может, это со временем пройдет, но пока мне даже не хочется выходить на улицу».
К письму была приложена фотография — чистенький немецкий городок, аккуратные дома, цветы на улицах, на заднем плане — кирха. Семен принес фотографию на работу, показал сотрудникам, те поудивлялись опрятности и уюту немецкого житья. На следующий день Семена вызвал к себе парторг Беляев.
-Слушай, Семен, мы работаем вместе скоро двадцать лет, и у меня никогда не было повода в чем-нибудь тебя упрекнуть. Но вот передо мной лежит письмо — без подписи, но при желании автора можно легко вычислить. Скажу честно, такого желания у меня нет, и вот почему — в письме говорится, что ты показывал фотографии западных городов, открыто восхищался их образом жизни и говорил, что нам до него еще далеко.
-Но я же имел в виду только чистоту на улицах! - попытался возразить ошеломленный Семен.
-Я не знаю, что ты имел в виду, но тебя обвиняют в космополитизме. Я бы этим письмом подтерся, но автор пишет, что отослал копию в райком. Ты понимаешь, чем тут пахнет.
Так что мой тебе совет — постарайся уехать как можно скорее и как можно дальше.
Семен немало бы удивился, если бы узнал, что мужа его племянницы шестнадцать лет назад почти с такими же словами выставили из Москвы.
-Куда же мне ехать? - тихо спросил он. -У меня сестра на руках, дочь-школьница — куда я их дену?
-Не знаю,- помрачнел Беляев. -Если хочешь, я дам тебе письмо к моему другу в Ставрополе. Мы с ним всю войну прошли, он поможет тебе устроиться.
-Ставрополь? Это где-то на юге?
-Северный Кавказ. Хорошие места, и люди хорошие. Ну, что?
-Как будто у меня есть выбор,- усмехнулся Семен.
Беляев написал несколько строчек на листе, вложил его в конверт и подписал адрес.
-Ну, давай. Может, хоть там женишься.
Семен вышел на улицу, купил в магазине четвертинку и, присев на какую-то скамейку, выпил водку из горлышка. Для него, не привыкшего к спиртному, этого оказалось более чем достаточно.
-Такие дела, Любушка,- вздохнул Семен, закончив рассказ. -На старости лет опять без крова..
-Ничего, Сема, не пропадем. Здоровье пока есть, и руки на месте.
-А как же Мириам с Сережей? - спросил Семен. - Им-то зачем с места срываться? Надо бы с ними поговорить.
Однако Мириам наотрез отказалась оставаться.
-Мы поедем с вами. Я потеряла родителей, брата, сестру, я не хочу терять и вас. Голодать будем, так вместе.
-Ну, голодать мы не будем,- улыбнулся Семен. -Моя Динка скоро уже сама зарабатывать начнет, у тебя вон какой орел подрастает. Да и мы не так уж стары, а, Люба? Глядишь, и тебя замуж выдадим!
-Не раньше, чем ты женишься,-ответилаЛюба.
 Сережа притащил карту Советского Союза.
-Мама, я нашел Ставрополь! Там и Ростов недалеко — может быть, съездим? Я хорошо помню наш дом!
-В Ростове нам уже нечего делать, сынок. Будем обживать новые места — не в первый раз.
Вечером Сережа пришел на берег Томи. Кедровый лес на другом берегу тонул во мгле, лишь далеко-далеко светились огоньки какого-то села. Сережа подошел к краю откоса, заглянул вниз. Почти неслышно шумела река, выступали из мрака кусты терновника, на которых уже чернели ягоды. Завтра — опять дорога, новое жилье, новые люди — и только мама все та же, спокойная и заботливая. Прощай, Кемерово, прощай, детство...

Эпилог.

Я люблю ходить на фломаркты.
     На этих немецких аналогах российских толкучек — или барахолок, как кому нравится, кроме старой одежды и посуды, можно встретить самые неожиданные вещи, годами хранившиеся на чердаках и в подвалах бережливых немцев. Вещи уже не нужны, а выбросить — рука не поднимается. И вот «Мерседес» загружается до крыши, покупается место, долго раскладываются привезенные реликвии — а потом так же долго собираются. Выручка часто не окупает затрат, но торговцы не в обиде — они провели день на свежем воздухе, поболтали со старыми знакомыми, поглазели на разборчивых покупателей...
В эту субботу мы с женой решили подыскать рамки для фотографий внучки. Я быстро нашел то, что нужно, и уже собрался уходить, как вдруг что-то давным-давно знакомое мелькнуло перед моими глазами. На соседнем лотке стояла пивная кружка с видом Зальцбурга — точно та же, из детства. Я взял ее в руки и удивился, какой легкой она оказалась. Продавщица вопросительно посмотрела на меня, я уже хотел спросить о цене, но потом осторожно поставил кружку назад.
«Зачем мне она? - подумал я. -Воспоминания? Они никому, кроме меня, не интересны.
Они существуют, пока есть я, и уйдут вместе со мною...»
-Сережа, где ты застрял? - окликнула меня жена, и я медленно отошел от лотка, еще раз оглянувшись на кружку.
***

Бородин (Бартль) Сергей Николаевич — родился в Ростове в 1937 году. В 1995 году, через два года после смерти матери, переехал в Германию, имеет двух детей и одну внучку.


Зиндельфинген, март — июнь 2009 года.