Гутя

   Солнце нехотя проковыляло среди серых рваных туч, да и выкатилось на крышу ветхого соседского дома. Тревожно вздохнуло и успокоилось, вспыхнув лучами сквозь пыльное и засиженное мухами окно.

Баба Гутя вздрогнула, проснулась от нестерпимой боли. Охала и кряхтела, поворачиваясь на бок, но дотянуться до таблеток не смогла. Кликнула внука Валерку. Однако тот после вчерашней попойки с непутёвыми, как он, дружками храпел так громко, что добудиться пропала надежда.



 Голова закружилась… В забытьи возникло видение из прошлого.
— Слышь-ка, — старый цыган Пашка расправил усы и поинтересовался. — Ты, курносая, можешь объяснить, почему у тебя имя такое волшебное — Августина среди полного царства Марий, Любаш, Парасковий? — Не знаешь? — Сейчас обскажу. Только сопли утри и улыбнись, краса-девица! Погладил по светлой девчоночьей головёнке и улыбнулся…


Всё знала о своей непростой, но так уж сложившейся жизненной ситуации, только помалкивала. В начале сорок пятого батяня, чубатый парень-тракторист, оставив молодую жену на сносях, ушел защищать Родину, да так и не вернулся, заняв место в братской могиле в далекой неметчине, так и не узнав, что стал отцом.
За три дня до родов померла столетняя бабка-повитуха, а фельдшеров в ближайших деревнях и в помине не было… Как назло, и плод не так лёг, и роженица в муках адовых, в предсмертной агонии, и погода слякотна… Посему, видать, итог-то нерадостный. Поставила мамка о здравии родимой  доченьки свечку к образам, да на колени пред иконой бухнулась…


Молнии сверкали, гром гремел так, что стены пошатывались… Грохнула со скрипом входная дверь и так об косяк жахнула, что свеча ярко вспыхнула и пламя на лампадке весело заплясало…

— Где показывай, — суетилась женщина в годах — седая и строгая, — сбрасывая с себя одежду насквозь промокшую и меняя на сухую из узелка…
— Баню-то хоть натопить догадались? — сыпала вопросами.
— Спасибо скажите соседу-цыгану — притащил меня за тридцать верст! Просьба одна — если сын родится, назовите Августом, моего так звали, не дожил до победы… Утерла слезы и продолжила: — Ну а коль девка, то тут я без претензий.
Так и появилась маленькая курносая девчонка, заорала что есть мочи и распахнула ручонки, обнимая неожиданно в честь такого праздника вспыхнувшее солнышко. Далеко не парень, но с красивым именем Августина. Улыбалась потешно, причмокивая губёшками, и не знала, какие испытания впереди...


Молодая мамка  после родов радовалась и улыбалась недельку-другую, чахоточно подкашливая, с каждым днем бледнея и худея. И однажды в предрассветном тумане оторвалась и рванула к любимому супругу вверх, в звездное небо... И осталось после нее на земле маленькое курносое чудо — и травы, покрытые росами, как чистыми сияющими слезами...


Прижалась Кнопочка малая курносым носиком к теплой бабкиной груди, чувствуя единственно близкую родную душеньку… Слава Господу, что ни одно дитя на белом свете осталась…


Нелегка жизнь деревенская в те лихие послевоенные годы. Кто тогда делил на старых и малых? С рассветом тяпка на плечо, и с песнями на прополку свеклы… Школа, поля колхозные, ферма, подойники – пролетело единым мигом… Казалось, счастливая!


Закружило обворожительное чувство радости семейной, муж золотой, дочка, зять-красавец, внук кудрявый и озорной непоседа… Живи да дыши счастьем, улыбайся солнышку нежному, небу синеокому…

Один неверный шажок судьбы... И осталась на мозолистой ладошке фотография, пожелтевшая. Любительская, единственная, наполненная счастьем.
Унесла судьба-лихоманка в единый миг, спалив синим пламенем, не разбираясь и не задумываясь, в стареньком колхозном автобусе: счастье, какое было, надежду и любовь... Оставила женщине в годах: волосы седые, как крылья ангелов, инвалидность второй группы, тоску и боль нестерпимую на сердце да внука малого, шебутного, непутёвого…


— Вы, бабуля, прежде чем решение принимать, продумайте, взвесьте. — уговаривала улыбающаяся блондинка. — Группа у Вас, ноги распухли. Еле передвигаетесь, а здесь ребёнок малой и непослушный! Как за ним успевать? — задавала вопросы, спеша убедить старушку, что вопрос решенный…

 
— Да ты, милая, не спеши и не суетись! За меня решать не надо! Мы с внуком сами решим.
—Не имею я такого права бабушка доверить Вам ребенка!Закон такой,—сглотнула слюну нервничая, утерла слезы и продолжила , —ради его же счастья! Как Вы тут в колхозе жить то будете? Вас саму-то устраивать надо, чтобы уход был.

Баба Гутя помолчала, смахнула со щеки слезу непрошену и, глядя пристально в глаза надтреснутым голосом, сказала:
— Милая, о счастье толковала. Сама-то, чай, видела, аль слова токма? — Вздохнула и продолжила: — Может, мое счастье в нем — в энтом маленьком шалопае? На всё воля Господняя. Не станет меня — там уж... А пока жива...



Всеми правдами-неправдами добилась своего. Переехала в город поближе к больничке. Устроились с Валеркой в маленькой квартирке хрущевской постройки с видом на ветхую крышу соседского дома да краешек купола старинной церквушки…

 Изредка по воскресеньям колокол зазвенит, и на душе радостно, то железо от ветра загремит настороженно на соседней крыше, и грусть на душу западает…
— Живем, и слава Богу, — думала бабуля, мечтая о будущем. Гладя упругий вихор непослушного внука…


Устроилась в школу уборщицей, в ту самую, в которую внука взяли… Чувствовала, что стесняется Валерка бабки старой да неухоженной, но вида не подавала… Терпела, а как иначе? Единственная родная кровиночка на свете, о ком же заботиться, как не о нем? Что только ни пыталась делать, чтобы урезонить внука непутевого, да напрасно. Непутевый рос, непутевым и вырос…



Намедни вечером измаялся, до трясучки довел — деньги искал, бегал по соседям, опохмелиться требовал. Да и как найти, коли на бабкину пенсию жили, а уж неделя как последние денежки ушли на пропой... Завалился в постель, не раздеваясь, не разуваясь, и успокоился.


Изловчилась баба Гутя, извернулась и достала таблетку. Призадумалась: «Видать, подошли последние часы и минутки. Много прожито. Много сделано, а так ли? Жила не столько для себя, сколько для внука. Дарила всё, включая тепло душевное, до самой капельки, — ан, напрасно!»

Господь слышал просьбы и вникал, отвечал добром и теплом душевным… Чувствовала Гутя сердцем и верила.

Еле переставляя ноги, добралась до окна, приоткрыла форточку… Глядя на крест над куполом старого храма, перекрестилась, не удержалась и прошептала: «Поможешь непутёвому обрести себя?» В ответ зазвенел колокол и легкий ветерок через приоткрытое окно нежно прикоснулся…