Скворушка

Обычно в начале апреля птичий хор в наших краях пополняется удивительным солистом. Фрак на нём тёмненький, с отливом, манишка – в меленькую белую крапку. Скворцом этого певца прозывают.
У каждой птицы, как известно, и голос свой, и приёмы ремесла тоже свои. Кто тенькает, кто насвистывает, кто щёлкает, кто такие рулады выдаёт, только диву дивишься. Скворчик же и свои мелодии освоил на славу, и чужими не брезгует. Такой весельчак, и всё с подковырочкой! Распоётся мало-мальски после сна, вспомнит все ноты, пройдётся по гаммам и давай на все лады какую-нито особинку в чужих голосах выискивать.
И так каждое утро. Едва выйду из дому, тут же и услышу, как он, в драке победоносно изгнавший из своего жилья перебедовавшего там зиму воробья, пререкается с многочисленными дворовыми обитателями. Кстати, во время потасовки и скворец и воробьиное семейство потеряли немало пуха и перьев.
С высоченного прикрылечного тополя, на которой несколько лет назад отец водрузил одноквартирный, но просторный скворечник, можно обозревать и ближние, и самые дальние дали. Удобное, надо сказать, местечко: и высоко, и достаточно безопасно.
Устроится скворушка поудобнее и с раннего утра до первой звезды усердствует в своих упражнениях, как говорил, бывало, отец, «пересмешничает чужие голоса». То задирёт кочета Прошку, вызовет его голосом незнакомого петуха на певчий поединок. Прошка - петух решительный, стерпеть такого не стерпит – тут же на горожу из лещинника вскрылит и давай утверждаться, права качать. Горланит на всю ивановскую: мол, не потерплююююю чужака, туточки я – один-разъединый хозяин.
А то надоест скворцу над петухом измываться, примется с Полкашкой забавляться. Обтявкает его с верхотурья, обматюганит, где по-свойски, где по-русски: мол, что это ты такой, разэтакой, чегой-то ты, пёс блохастый, службу свою абы как справляешь, недогляд позволяешь? Вить нынче хозяйка спозаранку, заглянув в курятник, в сердцах так шумела, что и не передать – опять Рыжуха из ближнего бора курёнка стащила, а ты и в ус свой седой не дуешь. И забудь хвастать отныне, что ты сторожевой пёс.
После таковского лихого облаивания, после такой словесной порки, делать нечего старику Полкану, остаётся только в конуре на побитой шашалом хозяйской фуфайке лежать да на уже оживших мух зубами клацать.
За особо же любимую забаву по весне скворчик, как я пригляделась, держит насмешки над нашей, - не смотри, что одноухая, зато весьма умильная, - кошкой Лушкой. Видать, за её наглое вероломство. Только-только отложит скворцова супружница бесценные яички, только-только на них угнездится, Лушка уже и тут как тут. Уляжется на крылечную крышу супротив тополя, глаз своих жёлтых со скворечни не спускает, дожидает, когда мамашка промухоловит, отвлечётся, недосмотрит за яичками ли, за беспомощной ли детворой, тогда хоть перья на себе наголо повырывай, кричи не кричи, бей крылами, истошно надрывайся, муженька своего на подмогу зови – дело всё одно погибельное, потому как зубы у Лушки, что хозяйкины иглы вышивальные, а когти – и тех острее.
Ну и вот, значит… Придумал скворчик, мужик он или нет, в конце концов, ай, за зря его скворчиха Умкой кличет? - за дела Лукерьи беззаконные, грабительские, такую вот мстю. Обустроится скворчик на самой тонюсенькой веточке, куда захоти Лушка допяться, не за какие коврижки не сподобится, усядется значит, примет концертную позу и ну заместо соседского куцехвостого котейки Кешки любовь с нашей Лушкой крутить, шуры-муры разводить – на всю округу благим кошачьим матом непристойные, но видать, очень нравящиеся Лушке романсы заворачивать, так выводить-мявчить, что у Лушки сердце девичье ни в какие разы не стерпит, пренепременно заёкает и откликнется.
Лушка, как порядочная домовладелица, ни какая-нибудь бездомная приблуда, на крыльцо своё мягкой, сексуально-ошеломительной походкой проследует, по сторонам туда-сюда озабоченным взглядом кинет, и примется: мол, на своей территории, могу себе позволить, на своём дворе что хочу, то и выкомариваю, и давай по скрипучим крылечным половицам, застланным домоткаными бабулиными половиками, заманными кошачьими катаньями, подмуркивая невидимому коту Кешке, с боку на бок перекатываться. А дождаться-то и не дождётся, рассерчает на объявившегося ухажёра: «Во веки вечные бы его не видать!» и, не солоно хлебавши, отправится на кухню, на тёпленькие Печерские горы.
Намявчит, напересмешничает от души над глупой кошкой скворец, высмотрит новую жертву. Переключится, творчеству ведь, как известно, предела нет, на то оно и творчество, попадёт под раздачу, к примеру, тот же бесхозный гусак. Гусыни-то в эту пору все при деле, по гнёздам. А почему это, в самом деле, он, презлющий, никому проходу не даёт, на всех шипит, кидается, ущипнуть старается?
Перещёлкнет скворец регистр, поубавит высоты, прикинется, будто снежицы в овраге нахлебался, горлышко застудил. И примется гусака со своего тополя щунять: как тебе, шишконосый забияка, по душе таковское хрипатое пение. Терпи, злыдень, слушай! Небось мы-то тебя терпим!
Вообще-то, по правде сказать, скворец – и сам не подарок. Нет на нашем подворье ни одной живой душечки, с которой он бы жил в согласии. Порой даже забывает и о собственном голосе, о своих песнях и мотивах, судача с утра до вечера на чужих. Но как его судить? Талантище, что не скажи, великий! Моцарт, Шопен в своём деле! И тявкает, и мявчит, и кагакает, и мычит, и блеет, даже по-лошадиному ржать пытается. Подумаешь, он, наверно, и по-человечьи, коли потренируется, тоже выдаст.
А что до иных каких звуков, ну там, дверь ли скрипнет, ветер ли свистнет, сухая ли яблонька застонет, валежина ли всхлипнет – эти вздохи да стенанья нашему скворцу срисовать, как говорится, что чихнуть.
Так и живём. Скворушкиными незабываемыми концертами дивимся-восхищаемся, весне, солнцу не нарадуемся.