Два бога в одной груди

Ошибается тот, кто думает, что жизнь — это чинный поход от колыбели к могиле под звуки флейт и тимпанов разума. Комедия разыгрывается на двух противоположных сценах, где два бога, словно два упрямых актёра, вечно тянут канат в разные стороны: один — со строгим лицом и линейкой в руке, другой — в венке из плюща и с кувшином, из которого льётся не вода, а само забвение.

Аполлон — строгий надзиратель, которому, кажется, сам Сатурн дал урок суровости. Лицо его холоднее задницы мраморной Афродиты, а взгляд острее, чем стилус писца, считающего чужие драхмы. Он — бог кабинетов и присутствий, где вместо ладана курятся чернила, а вместо гимнов читаются инструкции. Его жрецы — господа в длинных тогах, которые с важностью перекладывают свитки и считают, что этим спасают мир. Под его владычеством каждый шаг отмерен, каждый сердечный удар пронумерован, каждый смех взвешен на аптекарских весах, чтобы не превысил он дозволенной меры. Жизнь при нём течёт ровно, как масло по инвентарной книге, но, увы, столь же безвкусно.

«Порядок! Твердой рукой!» — требует он с утра до ночи, и смертные покорно склоняют шеи под бременем. Ведь Аполлон учит такому терпению, когда человек уже не страдает, а лишь мычит, пережёвывая свой фураж. Под его гранитными берегами река жизни впадает в безвременье. И тогда даже лягушки квакают шёпотом, чтобы не нарушить предписанной тишины.

Но когда душа уже готова застынуть окончательно и превратиться в офисную печать, внезапно, точно вор в ночи, возникает Дионис — кудрявый, румяный, с глазами, в которых пляшет сам дьявол радости. Он не спрашивает позволения у начальства, он не ждёт разрешения. Он просто хватает вас за шиворот, суёт в руку кубок и кричит: «Пей, дурак, пока жив!»

И вдруг — о чудо! — всё аполлоново царство начинает трещать по швам. Бумага летит в огонь, стулья пляшут, а уставные души, скованные инструкциями, внезапно вспоминают, что у них есть ноги, руки и — главное! — сердце, способное биться не по команде.

Тут-то и открывается истина. Аполлон даёт форму, но отнимает жизнь, Дионис дарит чувства, но форму отнимает. Один — скульптор, что высекает прекрасные, но мёртвые статуи, другой — вакхан, что разбивает изваяния и заставляет плясать саму жизнь на их обломках. Один защищает нас от ужаса существования, натягивая перед глазами прекрасную завесу иллюзии, другой срывает покровы и показывает нам бездну — но показывает так, что мы, вместо того чтобы в ужасе бежать, начинаем в этой бездне танцевать.

И истинная мудрость, смертные собратья, не в том, чтобы выбрать одного и отвергнуть другого, но в том, чтобы держать обоих в доме, как двух сварливых тётушек.

Пусть Аполлон учит Диониса приличию, а Дионис напоминает Аполлону, что даже каменные боги иногда хотят напиться. Когда слишком много Аполлона — мы получаем кладбище прекрасных очертаний, избыток Диониса превращает наше обиталище в сумасшедший дом без окон и дверей.

Поэтому поднимем чашу за обоих: за Аполлона, чтобы он не дал нам совсем развалиться, и за Диониса, не дающего окаменеть при жизни. И если кто-то скажет, что это языческая мифология, отвечу: «Друг мой, вся наша жизнь и есть языческая мифология, только прикрытая приличными словами». Пока пульсирует кровь в жилах, в нас будут бороться эти два бога — и слава им, что так, иначе мы бы давно все умерли со скуки.

Пейте же, друзья, пока можно, и помните, что когда завтра Аполлон снова наденет на вас хомут, в душе всё-таки будет теплиться память о сегодняшнем хмельном миге — и этого довольно, чтобы жизнь, хоть и не стала раем, но перестала быть адом формализма и строгостей.

Эрросо*! И да хранят вас боги от излишней трезвости.


Эрросо: (греч.) будь здоров; крепись, брат.
В быту означает полное и окончательное отдание себя во власть винного духа с сохранением, однако, наружного вида благочестия и даже некоторой учёности. Искусство пить так, чтобы окружающие не могли решить, кто перед ними — философ, постигший бездну бытия или просто свинья, постигшая бездну бочки. Состояние, когда человек уже не стоит на ногах, но ещё стоит на цитации из Платона.
Эрросо — есть высшая степень винопития, когда человек уже не пьёт, а совершает обряд, не напивается, а приобщается, и не валяется под столом, а пребывает в дионисийском томлении, сохраняя при этом осанку римского сенатора и способность произнести «эрросо» так, что даже квартальный стражник проникнется уважением.
Короче говоря, эрросо — это когда уже всё, только по-гречески.