Боб Макар. Счастливчик Пушкин

Цикл «Вспомним Пушкина»: диалог с вечным

В юбилейный для Александра Сергеевича Пушкина год (125) Борис Макаров (Боб Макар), художник, известный своими монументальными историческими полотнами и уличным искусством, предпринял дерзновенный шаг. Он посвятил целый год творчеству поэта. Создано более пятидесяти картин и несколько граффити. Это не просто иллюстрирование — это, по словам самого Макарова, «визуальный диалог с Пушкиным». Художник, который раньше знал классика «поверхностно», теперь перечитывает его заново, и результатом этого чтения стал целый мир — от «Евгения Онегина» до пушкинской биографии.

Стиль Боба Макара в этом цикле, как всегда, уникален. Он не копирует ни классических иллюстраторов (от Палеха до Бенуа), ни современных интерпретаторов. Он остаётся верен себе: стрит-арт, мультипликационная условность, диалогичность и свобода самовыражения. И потому его Пушкин оказывается не хрестоматийным бронзовым памятником, а живым — почти современником — персонажем. Жители и гости Дубны теперь могут увидеть Евгения Онегина прямо в наукограде, на фасаде книжного магазина в университетском районе. И это символично: Пушкин возвращается в город физиков-лириков, возвращается на стену, возвращается к людям.


Дуэль: синий снег и опера

Граффити, изображающее дуэль Пушкина с Дантесом, — одно из ключевых в этом цикле. Оно расположено на фасаде книжного магазина, то есть там, где поэзия встречается с повседневностью. Композиционно работа строится на контрастах: динамика и статика, жизнь и смерть, зима и весна.

В центре — фигура мужчины в длинном тёмном плаще, изображённого со спины. Это Пушкин. Он протягивает руку с пистолетом вперёд — мгновение до или после выстрела. Мы не видим его лица. И это гениальный ход. Потому что лицо в момент смерти (или за миг до неё) принадлежит не этому миру, а вечности. Художник оставляет нам спину — согбенную, чуть дрогнувшую, но всё ещё прямую. Волосы — как всклокоченная чёрная туча. Последняя туча рассеянной бури.

Справа — Дантес. Он подчёркнуто гламурен, красив, но красив, как всегда у Боба Макара, по-мультяшному. В его статичной, напряжённой позе — не столько злая воля, сколько бездумная роль, которую он играет в чужой трагедии. Он — инструмент. Красивый, элегантный, ничтожный.

Фон — заснеженный пейзаж. Но снег у Боба Макара не белый, а синий. Синева снега, синева неба — это не характерно для его привычной палитры, но здесь это работает на создание необычной атмосферы. Синий цвет — холодный, но в этой картине он не столько замораживает, сколько очищает. Это цвет предрассветного мороза, цвет февральского воздуха, который вот-вот наполнится весной.


Мельничное колесо и пасхальный звон

Вы замечаете удивительную деталь: несмотря на трагический сюжет, атмосфера полотна «какая-то радостная, весенняя, пасхальная». И это не ошибка восприятия. Это ключ ко всей картине.

В центре композиции — треугольник (почти пирамида) избёнки и фрагмент забора, похожий на колесо, водяное мельничное колеса. Мельница — образ смерти и возрождения. Она мелет время, она перемалывает жизнь в смерть, чтобы дать место новой жизни. В русской культурной традиции мельница — это ещё и образ судьбы, неумолимого жернова. Но здесь, в этом синем снегу, она выглядит почти игрушечной, декоративной — как из мультфильма.

Из-за сугроба видны спины двух запряжённых лошадей. Лошади — тоже образы перехода. В античной мифологии они везут души умерших. В христианской — они символы смирения и пути. Лошади стоят спокойно, они не мечутся. Они знают, что сейчас произойдёт, и принимают это.

Вы вспоминаете стихотворение Булата Окуджавы «Счастливчик Пушкин». Там есть строчки: «Александру Сергеевичу хорошо. Ему прекрасно. / Шумит мельничное колесо. Боль угасла». Пушкин на картине Боба Макара — счастливчик. Не потому, что он выиграл дуэль (он её проиграл), а потому, что он прожил великую жизнь, и его смерть стала высшей точкой этой великой жизни.


Мысль Мамардашвили: смерть как высший момент жизни

Мераб Мамардашвили, великий грузинский философ, говорил о смерти не как о конце, а как о кульминации жизни. О точке, в которой человек собирается воедино, становится самим собой — целиком, без остатка. До этой точки он — черновик, набросок, возможность. В момент смерти (истинной, неслучайной, нелепой, а той, что созрела внутри самой жизни) он становится окончательным текстом.

Пушкин на дуэли — именно в такой точке. Он уже сражён, но ещё не упал. Его дрогнувшая, чуть согбенная вороная спина — это спина человека, который принял удар и не сломался. Он ещё держится, но уже уходит. И в этом уходе — величие. Не поза, не позёрство, не романтический жест. А простое, почти будничное стояние перед лицом вечности.

Мамардашвили говорил, что мы не можем пережить смерть другого как событие. Мы можем только пережить её в себе, как собственную возможность. Боб Макар пишет эту дуэль так, чтобы зритель не остался наблюдателем, а вошёл в картину. Синий снег, сизо-вороной Пушкин, гламурный Дантес, молчаливые секунданты — всё это театр. Но театр, в котором каждый зритель — потенциальный актёр. И потому картина не давит трагизмом, а освобождает.


Пасхальная интонация

Откуда же эта радость? Почему «пахнет набухшими почками берёз» и «слышен колокольный звон», как высказался об этой картине один почитатель творчества Боба Макара?

Потому что Пушкин воскрес. Не в переносном смысле, а в самом прямом — культурном. Он жив в каждом, кто перечитывает «Онегина», кто стоит у книжной полки, кто проходит мимо граффити в университетском районе Дубны. Смерть поэта — это не финал его биографии, а начало его бессмертия. Дуэль — это точка перехода из времени в вечность. И именно этот переход Боб Макар запечатлел.

Синий снег — это ещё и снег, который вот-вот растает. Под ним — земля. А на земле — почки. А над землёй — колокольный звон. Картина написана в холодной гамме, но она тёплая по сути. Потому что Пушкину — хорошо. Ему прекрасно. Боль угасла.


Застывший мультфильм о главном

Боб Макар, как всегда, создаёт «застывший мультфильм». Здесь — опера в синих тонах, где персонажи замерли в своих амплуа: трагический герой (Пушкин), элегантный злодей (Дантес), молчаливые свидетели (секунданты), лошади и забор-мельница как декорации вечности. Но в отличие от многих иллюстраций дуэли, где главное — выстрел, здесь главное — тишина перед выстрелом. И после.

Пушкин повёрнут к зрителю спиной. Мы не видим его лица в эту трагическую секунду. Потому что эта секунда выпала из его бытия. Бытия «весёлого имени Пушкин». Осталась только спина — последняя черта, последний контур, последний силуэт. А потом — синий снег и колокольный звон.

Александру Сергеевичу хорошо. Ему прекрасно. И нам, стоящим перед стеной в Дубне, глядящим на эту синюю дуэль, — тоже чуточку легче. Потому что смерть, понятая как высшая точка жизни, перестаёт быть страхом. Она становится — пасхой.

Он красивых женщин любил
любовью не чинной,
и даже убит он был
красивым мужчиной.

Он умел бумагу марать
под свет свечки!
Ему было за умирать
у Черной речки.