Русское Сердце Юры Музыченко

Радио в машине — это всегда лотерея с заранее подкрученным барабаном. Ты надеешься на «Rainy Day Women» Дилана или хотя бы на старый добрый блюз, который не требует от тебя ничего, кроме созерцания пробки на Садовом, но мироздание в лице программного директора «Нашего радио» имеет на тебя свои виды. Оно хочет, чтобы ты причастился.

Из динамиков, разрывая уютную тишину салона, полыхнуло чем-то до боли знакомым, густым и липким, как патока, перемешанная с черноземом. Юра Музыченко. Группа The Hatters, когда-то бодро скакавшая со скрипочками в эстетике балканского балагана, вдруг решила, что пора поговорить о Вечном. О Русском Сердце.

Я прибавил громкость — не из мазохизма, а из профессионального любопытства лингвиста, наблюдающего за тем, как в очередной раз насилуют метафору.

Песня лилась, как березовый сок, в который щедро плеснули водки и добавили немного казенного сахара. Сюжет незамысловат: там, «у них», всё фальшиво, всё по линеечке, улыбки наклеены, а чувства упакованы в пластик. А вот здесь, под нашими серыми тучами, бьется оно — Сердце. Глубокое, как Байкал, темное, как подвал НКВД, и, разумеется, непостижимое для любого, кто не имеет в паспорте соответствующей отметки о лояльности ландшафту.

Это старый, как самодержавие, трюк. Называется «антропологическое импортозамещение». Если у нас нет работающих судов, нормальных дорог и сменяемой власти, мы всегда можем предъявить миру Скрытую Глубину. Мы — сложные! Мы — страдающие! Мы такие глубокие, что сами в себе тонем и других за собой тянем. А вы там, со своими правами человека и чистыми тротуарами, — вы просто плоские, как картонные декорации.

Музыченко пел с надрывом, который в актерских училищах называют «хлопотать лицом». В его голосе слышалась та самая «сермяжная правда», которая на поверку всегда оказывается хорошо оплаченной конъюнктурой. Это патриотизм в экспортном исполнении, предназначенный, правда, для внутреннего употребления. Шовинизм, завернутый в обертку от крафтового шоколада.

Я смотрел в окно на серую жижу под колесами, на хмурых прохожих, которые втягивали головы в плечи, словно ожидая удара сверху, и думал об этой великой подмене. Нам внушают, что наша угрюмость — это признак духовного поиска. Что неумение и нежелание улыбаться прохожему — это не отсутствие элементарной вежливости, а следствие невероятной экзистенциальной нагрузки. Мол, не до улыбок нам, мы тут Бездну караулим.

В реальности же искренность — это вообще не категория национальности. Она не выдается вместе с ИНН и не привязана к березам. Я видел невероятно искренних португальских рыбаков и совершенно фальшивых рязанских чиновников. Искренность — это личный выбор человека оставаться собой, а не прятаться за коллективное «МЫ», особенно если это «мы» написано с большой буквы и на плакате.

Посыл песни — этот дешевый, сусальный национализм — опасен прежде всего своей сладостью. Он дает маленькому, забитому человеку индульгенцию. Тебе не нужно быть добрым, профессиональным или честным. Тебе достаточно просто иметь «русское сердце». И всё — ты автоматически становишься глубже Канта и сложнее Спинозы. Ты можешь хамить в очереди, воровать или просто равнодушно смотреть, как бьют соседа, но внутри у тебя — Ого-го! — Космос и Достоевский.

А потом радио, словно опомнившись или просто решив сжалиться над моими ушами, выдало Цоя. «Группа крови».

И всё встало на свои места.

Потому что честный рок — это не про то, какие «они» плохие и какие «мы» особенные. Это про то, как ты стоишь один против ветра. У Цоя не было этого сахарного сиропа. У него была сухая, холодная правда и достоинство. У него не было «особого пути» — у него был просто Путь. И Шевчук, при всей его любви к колокольному звону, в лучших своих вещах никогда не опускался до противопоставления своего «сердца» чьей-то «фальшивой улыбке». Его «Родина» — она хоть и «уродина», но она живая, она болит, а не позирует перед зеркалом в кокошнике.

Там, у Юры и Виктора, был рок как акт внутренней свободы. А здесь — попса, надевшая косуху и пытающаяся изобразить из себя совесть нации, параллельно сверяя курс с актуальной повесткой. Это музыка для тех, кто хочет чувствовать себя великим, не вставая с дивана и не совершая никаких моральных усилий.

Ведь признать, что «свободный мир» улыбается не от того, что он глуп, а от того, что он выстроил систему, где человек человеку не волк, — это значит признать собственное поражение. Признать, что наша «слякотная тропа» — это не божественное предназначение, а результат нашего собственного выбора, лени и страха.

Проще объявить улыбку фальшью, а собственную депрессию и агрессию — «загадочной душой».

Я выключил радио. В тишине стало слышно, как шуршат шины по мокрому асфальту. Впереди маячил светофор, за ним — очередной торговый центр, построенный в стиле «евроремонта девяностых».

Глубина сердца, о которой так заливисто пел Музыченко, на поверку часто оказывается обычной пустотой. Или, что еще хуже, — там заперт страх. Страх быть собой, страх открыться, страх признать, что мир велик и разнообразен, и в нем нет «избранных» по праву рождения.

Если тебе нечего предъявить миру, кроме своей «особости» и «глубины», которую никто не видел, — значит, у тебя проблемы не с миром, а с инвентаризацией.

Мы идем своей тропой, по колено в этой идеологической слякоти, бережно неся в руках картонное «русское сердце», боясь расплескать ту пустоту, которая в нем плещется. И пока мы верим в эту сказку о своем превосходстве через страдание, мы так и будем стоять в этой пробке — и в географической, и в исторической.

А дождь всё шел, смывая с лобового стекла остатки сусального патриотизма.

***

Свободный мир улыбчив не от фальши,
А от того, что ценит свой покой.
Но мы идем — угрюмее и дальше —
Своей особой, слякотной тропой.

Мы кутаем в тулуп свои обиды,
Гордимся, что замок у нас внутри.
У нас на счастье — квоты и лимиты,
И гаснут лучшей жизни фонари.

И если сердце «редко открывают»,
То не от глубины (умерьте прыть!),
А просто потому, что точно знают:
Там нечего, по сути, предъявить.

Лишь пыль веков, да страх перед соседом,
Да память о невыученных снах…
Мы пахнем не свободой, а исходом,
И ложью, что застыла на губах.

А Юра пусть поет, про «русское» и «свято»,
Подмешивая в ритмы кислый квас.
Но правда в том, что мы не виноваты —
Нам просто не открыли этот лаз,

Где человек — не винтик и не скрепа,
Где искренность не ищут в паспортах…
А над страной — всё то же злое небо
И тот же, в триста лет, застывший страх.