В поисках счастливой звезды. Часть I

Надев наушники и включив рок-балладу, созданную кем-то с помощью искусственного интеллекта, Ольга налила в чашку крепкого чая и, закрыв глаза, приготовилась слушать одно из чудес современности. Произведение показалось ей идеальным, а «поющий мужской голос» с небольшой сипотцой — шикарным. Нейросеть превзошла все ожидания женщины. В эти минуты творение ИИ прекрасно соответствовало ее настроению. За окном тихо шелестел осенний дождь, капли которого были едва заметны сквозь плотный туман в сгущавшихся сумерках.
Не так давно дочка Ольги вышла замуж, и женщина осталась одна в большой квартире — теперь у нее появилось больше свободного времени, в том числе и на такие музыкально-чайные паузы по вечерам. Так она отводила душу и размышляла о том, насколько быстро пролетели несколько десятилетий ее жизни. А на вопрос «Будет ли впереди еще что-то интересное?» ответа не находилось.

Здравствуй, мир

Оленька появилась на свет неожиданно, точнее, раньше срока, установленного врачами. Марина, ее мама, будучи беременной во второй раз, приехала к своим родителям, жившим в белорусской деревне, проведать свою дочку Танечку, у которой на днях был день рождения. Девочке исполнилось пять лет, и все это время она проживала с бабушкой и дедушкой.
Отметив пятилетие дочурки, молодая женщина собралась в дорогу, однако, чуть отойдя от дома, почувствовала, что начались первые схватки. Марина вернулась, а ее мать побежала в село за местной повитухой. Пока суть да дело, родовая деятельность усилилась, и буквально через час на свет появилась еще одна Маринина доченька. Старшие женщины не очень переживали из-за отсутствия врача рядом и сделали все сами с соблюдением народных белорусских традиций: отрезанную пуповину завязали узелком и положили за стоявшую в красном углу хаты иконку, покрытую рушниками. А послед, как и положено было испокон веков в таких случаях, закопали во дворе, ровно под этим самым красным углом. Не понравилось бабушке новорожденной только одно: во время родов повитуха неловко потянула за ножку едва появившуюся на Свет малютку. Но что сделано, то сделано. Ребенок родился с нормальным весом и ростом, несмотря на несовпадение сроков. Старшая сестра Танечка назвала девочку Олей и в знак большой сестринской любви принесла ей подарок — небольшой старый чайник, наполненный водой из ближайшей лужи, в которой копошилось несколько выловленных ею маленьких головастиков-лягушек. Хорошо, что Марина вовремя заметила эту щедрость ребенка и не позволила Танечке вывалить все дары на подушку новорожденной.
Когда Оленька немного окрепла, ее отвезли в Минск, зарегистрировав, как и положено по закону. Однако дату и место рождения изменили, чтобы немного увеличить Марине декретный отпуск, который в те времена составлял всего три месяца. Так у Ольги появилось два дня рождения с разницей в десять дней: один — по факту, а второй — в свидетельстве о рождении.
 
Девочка росла крепенькой и умненькой, некапризной и очень спокойной. Даже соседи по коммунальной квартире, где жила тогда ее семья, восхищались: «Таких деток и десять можно иметь».
 
Все было хорошо, пока Олечке не исполнилось два с половиной года. Однажды в детском саду воспитательница спросила у ее отца, пришедшего забирать ребенка:
— Простите, Виктор Петрович, а что у Олечки с ножкой? Вы замечали, что девочка хромает? Может, ее врачам показать?
Отец забеспокоился сам и не на шутку напугал Марину. В суете и хлопотах молодые родители не очень-то обращали внимание на то, что их младшая дочь действительно как-то неправильно ставит ножку и даже немного прихрамывает. «Ребенок как ребенок, все детки в таком возрасте неуверенно стоят на ногах, многие даже косолапят… и что?» — рассуждали они. Но когда на это обратил внимание чужой человек, крепко задумались и повезли дочку к ортопедам.
— Дисплазия тазобедренных суставов, причем запущенная, — поставил диагноз врач после того, как были сделаны все необходимые снимки и обследования, и добавил: — Левая ножка короче другой уже на пять миллиметров, а дальше разница будет только увеличиваться. Без операции ваша девочка будет хромать. Это неизбежно.
Вердикт доктора был как приговор к инвалидности ребенка. Молодые родители Олечки не могли понять природу происхождения этого страшного диагноза, несмотря на все объяснения врача, и обвинили во всем ту самую бабку-повитуху, принимавшую роды у Марины. Мол, потянула за ножку и вывихнула ее. А чтобы не запоминать сложную формулировку диагноза, для всех в семье он звучал как «вывих бедра».
Мир семьи перевернулся: врачи, обследования и ожидание сложнейшей по тем временам операции. К тому же доктора не давали никакой гарантии, что она реально что-то изменит. Да еще обе бабушки девочки твердили в один голос: «Ребенка под нож!? Покалечите совсем, пусть будет так, как Бог дал».

Когда девочке исполнилось три, началась подготовка к операции. Причем госпитализировать ребенка с родителями не позволял закон, поэтому лечь в больницу, отходить от наркоза в реанимации, терпеть невероятное количество необходимых уколов и многое другое, что взрослые люди и то выдерживают с трудом, этой трехлетней девчушке пришлось в полном одиночестве. Даже во взрослом возрасте перед глазами Ольги периодически всплывала картина, как ее, маленькую, плачущую, буквально вырывает из рук матери женщина в белом халате и уносит куда-то в глубины неизвестности. Кругом белые стены и большие окна, на пути — чугунная, местами уже покрывшаяся ржавчиной ванна, а за спиной, отдаляясь, стоит ее мамочка и, рыдая, протягивает к ней беспомощные руки… Видимо, для ребенка это было настолько страшно и ужасно, что его мозг запомнил это навсегда. А потом была больница с огромной палатой, в которой лежало очень много детей. И медсестры, не успевающие уделить внимание всем, да и не всегда добрые, иногда кричащие на беспомощных и больных деток, которым и нужна-то была всего лишь их мамочка рядом. Эти воспоминания у Ольги возникали как вспышки с отдельными фото, без подробностей. Что на самом деле происходило в клинике, никто никогда так и не узнал. Родителям разрешали только посещения и передачи, которые, как потом выяснила мама Марина, не всегда доходили до ребенка в полном объеме.

Однажды, уже после операции, женщина, как обычно, пришла навестить дочку, но ей ответили, что ее ребенка в этой больнице больше нет. Рыдающим родителям долго пришлось искать врачей, которые смогли разъяснить ситуацию. Оказывается, ослабленная после операции Олечка подхватила какую-то инфекцию, и ее в спешном порядке перевели в инфекционную больницу, куда, конечно же, родителей не пускали вообще. Как Марина с Виктором не сошли с ума тогда, известно было только одному Богу. Прошел еще один долгий месяц, когда девочку наконец-то выписали. Получив целые списки рекомендаций от врачей, счастливые родители везли ребенка домой на такси и вдруг заметили на запястье девочки два небольших шрама – таких, как остаются после накладывания швов. Что это такое? Ответ удалось получить только во время запланированного осмотра, на который через некоторое время приехали всей семьей:
— Видимо, это след от капельницы, которую ставили в инфекционке. Но почему так, я не знаю, — искренне удивился оперировавший Олечку ортопед. — И при всем этом вам надо радоваться. Это же мелочи. Главное, что операция прошла удачно. Ваша девочка будет ходить ровно, не хромая. Сегодня, с ее запущенным диагнозом, это большая удача. Она одна у вас на пять таких же случаев в моей практике. Ваша дочка родилась под особой, счастливой звездой.
Доктор немного помолчал, а потом, так и не дождавшись согласия Марины и Виктора с его мнением, продолжил:
— Конечно, вам придется еще многое сделать, чтобы эффект закрепился, а ножка по длине сравнялась со второй окончательно. Олечке нельзя пока ступать на ножку и придется лежать на вытяжке. Делать это будете дома сами. Я расскажу — как. И еще я хочу сообщить вам, что на примере вашего ребенка я защитил свою докторскую диссертацию.

Родители Оли были рады результату и очень старались выполнять все рекомендации доктора. Маленькую девочку более полугода носили на руках. Непросто пришлось всем, так как к этому времени старшая дочка Танечка уже ходила в школу и постоянно требовала к себе внимания.
Впоследствии перед глазами Ольги очень часто возникала детская комната в их новенькой, совсем недавно полученной родителями квартире. Обстановку в ней она изучила до мелочей и помнила потом всю свою жизнь. Почему? Потому что именно в ней она рыдала от боли, лежа на кровати. К оперированной ножке трехлетней девочки была привязан толстая веревка, на конце которой, свисая к полу, болтались наложенные одна на другую две круглые специальные гири. Маленькая ножка болела, веревка сильно оттягивала ее, и ребенку казалось, что та вот-вот оторвется и вместе с этими проклятыми железяками грохнется на пол. Ей было страшно лежать одной в этой комнате. А еще напротив кровати стоял трехстворчатый полированный шкаф, в котором отражались и кровать девочки, и гири, и она сама. Олечка запомнила его как большого и страшного свидетеля ее детских страданий и горьких слез. Периодически она кричала и звала маму, плакала от безысходности, но родители не могли все время сидеть возле ребенка: нужно было работать и заниматься хозяйством. Иногда к ней приходила Танечка, но та уже тогда невзлюбила свою младшую сестру, потому что мама с папой все время крутились возле Олечки, больше заботились о ней и чаще покупали ей сладости. Старшей же дочери получалось уделять времени меньше. Так сложились обстоятельства. Между тем характер у нее уже тогда был непростым. Девочка требовала и любви, и внимания от родителей не меньше, чем давали ей дедушка с бабушкой, пока она жила с ними. Танечка ревновала, злилась и потихонечку стала ненавидеть свою младшую сестру. Иногда она забирала игрушки у Оленьки, зная, что та не может подойти и забрать их, а то и позволяла себе ударить. Оля плакала, жаловалась маме или папе — родители злились, объясняли, но результатов это не приносило. Таню стали наказывать: то ставили в угол, то проходились по попе ремешком, если проступок был более серьезным.

Между тем вытяжка продолжалась несколько месяцев, пока врач не отменил процедуру и не назначил встречу для осмотра. На прием приехали всей семьей, но в кабинет Марина не пошла, оставшись ждать в коридоре. На прием с Олечкой на руках отправился Виктор.

Сняв ботиночки с ребенка, отец с замиранием сердца ждал, что же им скажет ортопед, оперировавший ребенка. А тот, осмотрев в очередной раз огромный операционный шов, изуродовавший маленькое бедро девчушки, удовлетворенно произнес:
— Ну, Олечка, теперь я разрешаю тебе ходить. Пора. Давай, потихонечку, с помощью папы вставай на ножки.
Ребенок уткнулся носом в плечо отца и не слушал врача. Девочка, которая не ходила более полугода, просто не представляла, как теперь это сделать. Стараниями двух взрослых мужчин и всяческими уговорами им удалось поставить ее на ножки. Бледная и испуганная, Олечка не могла даже пошевелиться. Тогда доктор, большой дядя с добрыми глазами и такой же располагающей улыбкой, достав из кармана большую шоколадку, сказал:
— Если будешь меня слушаться, я отдам ее тебе. Смотри. Сначала вот эту ножку поставь вперед, — он указал пальцем, куда надо было поставить здоровую ножку. Ребенок сделал попытку, но получилось только легкое шевеление. Тогда отец своей рукой подвинул оперированную ножку вперед. Олечка испугалась, но, не почувствовав боли, осмелела. Перенеся вес тела на здоровую ногу, она замерла.
— А теперь ставь вот сюда вторую, — показал место доктор.
Это было самое страшное не только для ребенка, но и для его отца. Виктор испуганно посмотрел на врача, но тот уверенно и настойчиво повторил:
— Ну давай, иди ко мне, иди! Ступай обеими ножками. Ну! Забери у меня эту шоколадку, — он еще раз протянул ребенку сладость, но девочка расплакалась:
— Папа, я боюсь. Моя ножка разучилась ходить.
На глазах у взрослого мужчины навернулись слезы, однако врач был неумолим:
— Ну, давайте тогда вместе с папой.
Виктор встал над Олечкой, наклонившись над ней, и, взяв сверху за обе ручки, сказал:
— Давай, доча, вместе.
И Олечка стала ступать, неуверенно, совсем потихонечку вставая на оперированную ножку. Шаг за шагом, преодолевая страх, так и шли вместе: она и ее папа. Сначала в одну сторону, потом — в другую, забыв о шоколадке. Девочка осмелела, постепенно с ее лица сошла белизна и даже появился румянец. А потом доктор, открыв дверь кабинета, произнес:
— Теперь покажите вашей маме, как ты, Олечка, умеешь ходить.
Марина с дрожащими руками сидела, замерев, и, казалось, не дышала, когда в дверном проеме показались идущие к ней Олечка с Виктором.
Плакали все, кроме врача, даже посторонние люди в коридоре, кто просто наблюдал эту картину со стороны. Мать обняла Олечку и тихонечко прошептала ей на ушко:
— Олюшка, доченька, ты ходишь… ты сама ходишь… — рыдала она. — Ножка не болит?
— Нет, мамочка, — ответила девочка.
— Теперь у нее все будет хорошо, она ничем не отличается от других детей, — послышался откуда-то издалека голос врача. — Виктор, зайдите еще ко мне, я дам вам рекомендации. А ты, Олечка, не болей и будь счастлива, — с этими словами доктор положил обещанную шоколадку в кармашек кофточки девочки.
— Спасибо Вам, доктор, — поблагодарила Марина, прощаясь с человеком, который поставил ее ребенка на ноги и уберег от инвалидности.
Так тогда искренне думали и она, и Виктор, да и все остальные.

Беззаботная юность

Потихонечку, по шажочку Олечка снова научилась ходить, а потом — и бегать, играть с другими детками в догонялки и даже прыгать на скакалочке. С течением времени заботливая человеческая память стерла былые беды, а вместе с ними — все страхи и детские ощущения боли. Теперь она могла дать сдачи своей сестре и однажды отлупила ту куклой так, что у Танечки из носа пошла кровь. Вот такой тогда была у них сестринская любовь.
В семь лет, когда Олечка готовилась пойти в первый класс, на все лето родители отправили дочку в деревню. Ей там было хорошо: девочке очень нравилось ходить с бабушкой в лес, помогать ей по хозяйству, проводить время на природе или в саду, где росли кустики ее любимых и очень вкусных ягод.

В один из вечеров бабушка достала из-за иконки, все еще стоявшей в красном углу дома, какую-то странную сухую веревку, потом положила ее в таз с водой, а когда та стала мягкой, попросила девочку развязать на ней узелочек. Веревка была не очень приятная на ощупь и напоминала скорее резиновый шнур, поэтому Олечке не хотелось брать ее в руки. Однако бабушка настояла, и девочка выполнила просьбу, после чего женщина обняла и похвалила внучку:
— Ну вот, теперь ты можешь идти в школу, и я точно знаю, что ты будешь хорошо учиться.
Олечка пожала плечами, вымыла ручки и побежала играть, тут же забыв о странной просьбе бабушки.

Теперь девочка совсем не отличалась от своих ровесников, вот только огромный шов на ее бедре предательски напоминал о пережитом. Росла Олечка, а вместе с ней рос и шов-уродец. Обычно его никто не видел, кроме ее самой, и только на физкультуре, когда Оля надевала спортивный купальник, шрам предательски выглядывал из-под него, как бы напоминая о былом и ей, и всем окружающим. Ни о каких ограничениях по нагрузкам не могло быть и речи: ни документов о страшной операции, ни положенного девушке свидетельства инвалида с детства, как и соответствующих льгот, у ее родителей не сохранилось. Им же сказали, что их дочь ничем не отличается от других, а значит, о какой инвалидности может идти речь? Самым удивительным было то, что на школьных уроках по физкультуре девочке приходилось сдавать все спортивные нормы, в том числе и по программе «Готов к труду и обороне» (ГТО). И учителю, видевшему шов, и родителям даже на ум не приходило, что по сути для девушки это дорога назад, все к той же инвалидности. Но Боженька миловал подростка: все как-то обходилось без последствий, и только на смену погоды нога все-таки беспокоила.

Ежегодно Олечка вместе со старшей сестрой Татьяной проводила летние каникулы в деревне: там у них было много друзей и самых разнообразных занятий. Бабушка с дедушкой приучали девчонок к работе по дому и в саду, поэтому к своим пятнадцати годам Оля умела делать все: готовить еду, полоть сорняки, собирать колорадских жуков с картошки, ухаживать за цыплятами, ходить в лес за ягодами, отличать съедобные грибы от ядовитых и даже доить корову. Дедушка научил девочек строгать лучину, разжигать костер и топить группку.

Со временем Татьяна, закончив школу, стала редко появляться в деревне, а вот Ольга приезжала часто и очень любила там жить по три летних месяца кряду. В доме у нее была любимая кровать со старым и уже продавленным, но казавшимся ей тогда самым удобным матрасом. Прибегая из сельского клуба почти за полночь, замерзшая, но счастливая, она укутывалась в ватное одеяло и, провалившись в углубление матраса, с удовольствием засыпала. Ее деревенское утро почти всегда начиналось одинаково: пока бабушка пекла в печи оладушки или что-то другое, но всегда невероятно вкусное, она рассматривала на настенном коврике охотников на привале, ленясь выбираться из своего уютного гнездышка. Оля мечтала о том, как закончит школу, поступит в университет и обязательно выйдет замуж за хорошего парня. На потолке, сделанном из деревянных досок и окрашенном в светло-голубой цвет, девушка знала каждую щель и каждый сучок. Через открытое окошко, прикрытое ситцевыми белыми занавесками, висевшими на обычной веревочке, закрепленной простыми гвоздиками, пробивались первые лучи восходящего летнего солнышка. А еще слышались голоса косарей и других работников совхоза, собиравшихся около дома бабушки с дедушкой в ожидании машины, которая должна была доставить их в поле. Все это для Олечки было родным, и казалось, что так будет всегда.

Татьяна

С самого раннего детства Танечка была девочкой с характером и никогда никому не давала себя в обиду. Справиться с ее капризами могли только бабушка Лида и дедушка Степан, которыми растили ее до первого класса. Их она любила и прислушивалась к их замечаниям. А вот с родителями девочке было очень сложно: ее злили непривычный режим дня и дисциплина, установленные отцом. А еще раздражало вечное сюсюканье с ее младшей сестрой Олечкой, которую всячески обхаживали и опекали родители. Марина с Виктором старались уделять внимание старшему ребенку, но обстоятельства складывались не в его пользу. Между семьей и Танечкой так и не сложились теплые и доверительные отношения, а с течением времени пропасть между двумя сестрами выросла до пропасти. Девочки никогда не дружили, к своим пятнадцати годам Таня превратилась в требовательного и всегда чем-то недовольного подростка, что никак не мог стерпеть отец — случались громкие скандалы. В эти моменты Олечка старалась спрятаться в своей комнате и не вмешиваться, девочка никак не могла понять причин происходящего, так как у нее с родителями всегда складывались хорошие отношения. Нет, откровенных разговоров тоже не случалось: она, как и Таня, не могла представить себе искреннего разговора с мамой о мальчике, который ей нравился, или еще о чем-то очень личном и сокровенном. Это в их семье не было принято. Любовь как таковая, с точки зрения Марины, считалась слабостью человека и вообще чем-то лишним в жизни людей. Во всяком случае, так думала о матери сама Ольга, пока росла и переживала свои подростковые влюбленности. И она, и Таня частенько слышали от матери пренебрежительный комментарий о какой-нибудь знакомой или соседке: «Ха-ха, влюбилась…» Таких чувств женщина не понимала. Она считала хорошей семьёй ту, где мужчина не пьет, не курит, не гуляет и деньги в дом приносит, а женщина правильно воспитывает детей, ведет хозяйство — и все.

После окончания школы Таня поступила в медицинский институт и уже на первом курсе познакомилась с парнем — гитаристом ансамбля, игравшего на свадьбах. В конце семидесятых годов было принято проводить свадьбы прямо в городских квартирах, а танцевальной площадкой становилась территория перед подъездом. На одной из таких свадеб в районе, где жила семья, она и познакомилась с Володей. Парень был на четыре года старше девушки и очень понравился восемнадцатилетней Танечке. Молодые люди начали встречаться и вскоре поженились. Семья Владимира жила в частном доме, который вскоре снесли, а ему с молодой женой предоставили отдельную однокомнатную квартиру, причем расположенную недалеко от семьи Татьяны. Все сложилось для девушки замечательно: муж-красавец, отдельная квартира и родители, живущие на расстоянии. Никто не читает морали, не диктует свои правила жизни и поведения. Однако появились и многие «но»: необходимость учиться, готовиться к зачетам, а тут еще домашние хлопоты по хозяйству в виде ежедневной готовки, уборки, стрики и т.д. В доме родителей все это делала мама, а тут ей пришлось справляться самой. Очень скоро такая жизнь Танечке наскучила. К тому же ее муж почти каждые выходные пропадал «на заказах», играя на свадьбах, а молодая жена вынуждена была коротать время в одиночестве, страшно ревнуя своего Володю и злясь на него. Вскоре после свадьбы стало понятно, что Татьяна беременна. Совмещать учебу, беременность и хозяйственные дела стало для нее невыносимым испытанием, поэтому и Ольга, и Марина поочередно приезжали, чтобы хоть немного помочь ей. Но Тане хотелось развлечений и студенческой жизни, а не всего того, что на нее обрушилось в неполные двадцать лет. Она стала сбегать из дома под разными предлогами и пропадать непонятно где. Несмотря на свое положение, втихаря курила и не брезговала спиртным. Конечно, Марина ничего не знала об этом, пока Владимир, не выдержав такого поведения любимой жены, не сообщил ей об этом. Разразился невероятный скандал, возымевший наконец-то желаемый эффект: Таня перестала бегать по делам, остепенилась и взяла в институте академический отпуск.

Роды начались внезапно и на две недели раньше установленного срока. Новорожденный мальчик прожил всего сутки, на кормление его ни разу не принесли и даже не показали Татьяне. Врачи объяснили смерть малыша нераскрывшимися легкими — родившись, он так и не смог задышать самостоятельно. В гибели своего сына Владимир обвинил Татьяну, напомнив ей о безрассудном поведении в первой половине беременности. Семейная жизнь раскололась, встал вопрос о разводе. Поначалу у Татьяны никак не получалось справляться с потерей, несмотря на поддержку Ольги и матери, и она часто прибегала к алкогольной анестезии для своей страдающей души. Трагедия проложила между ней и ее мужем пропасть. Нет, они по-прежнему продолжали жить вместе, но прежних чувств уже не было. Говорят, что время лечит душевную рану. Неправда! Оно лишь накладывает на нее хлипкий пластырь, состоящий из новых впечатлений, но с легкостью слетающий при появлении первых звуков знакомой музыки или того самого запаха, мгновенно возвращающих человека в точку боли.

Татьяна закончила институт и распределилась на должность терапевта в Областную клиническую больницу Минска. Жизнь как-то наладилась и потекла своим чередом, пока женщина не узнала, что снова ждет ребенка. В этот раз она серьезно отнеслась к своему здоровью и очень надеялась на благополучный исход родов. Женщина с трепетом стала ждать ребенка, лелея веру в сохранение своего брака. Муж тоже ожил и теперь смотрел на нее другими глазами, хотя трагедия, произошедшая с первым ребенком, оставила неизгладимый след и в его сердце тоже.

До родов оставалось две недели – тот самый момент, когда в первую беременность они потеряли ребенка. Стоял прекрасный, солнечный воскресный день. Молодые люди решили прогуляться в парке Челюскинцев. Шли не спеша, наслаждаясь ярким разноцветьем опадающей листвы и обсуждая предстоящее событие. На предложение мужа зайти в магазин, чтобы купить для будущего ребенка хотя бы парочку необходимых вещичек, Татьяна ответила категорическим отказом: теперь она боялась всего, даже суеверий. В ответ Владимир улыбнулся, но был вынужден согласиться с напуганной женой.
Спустя некоторое, спустившись к Свислочи, они заметили, что им навстречу идет компания мужчин. А когда те подошли поближе, в одном из них муж Татьяны узнал своего бывшего однокурсника:
— Сашка, привет.
Незнакомец внимательно посмотрел на Владимира, и его лицо озарилось доброжелательной улыбкой:
— Вовка, ты, что ли?
Мужчины пожали руки, по их лицам было видно, что они очень рады такой неожиданной встрече. Александр познакомил Владимира со спутниками, а он представил им свою жену:
— Это моя жена Татьяна.
— Очень приятно, — почти хором отреагировали мужчины, с интересом разглядывая молодую женщину.

Несмотря на расплывшуюся талию и слегка припухший нос, как это часто бывает у беременных, Татьяна выглядела чудесно. Казалось, что ей, как никому более, беременность была очень к лицу: острые черты лица немного округлились, подкрашенные зеленые глаза потеплели, а улыбка стала более теплой и приветливой. Женщина была одета по последней моде: ее стройные голени обтягивали сапоги-чулки, плащ темно-синего цвета вытягивал силуэт, а оранжево-бордовый платок, аккуратно повязанный на на шее, выгодно подчеркивал красоту ее лица.
Некоторое время Татьяна томилась в сторонке в ожидании окончания затянувшегося мужского разговора, но через минуту Владимир, будто вспомнив о ней, подошел со словами:
— Танюш, ты не против, если мы с ребятами посидим в летнем кафе. А ты устала уже, мы полдня гуляем, иди потихонечку домой, хорошо?
От неожиданности она не смогла произнести ни слова, но, будто очнувшись, ответила почти сквозь слезы:
— Ты серьезно? Ты бросишь меня, беременную, вот так одну в городе?
— Ну почему сразу «бросишь»? Я же не в джунглях тебя оставляю. Тут до дома полчаса на траллике. Потихонечку прогуляешься до остановки и сядешь в транспорт. А я приеду через пару часов.
 
Таня молча развернулась и молча пошла по аллее, ведущей к выходу из парка. Всю дорогу домой она плакала, небрежно смахивая непроизвольно льющиеся слезы: ее душила сильнейшая обида на мужа. А когда подходила к своему дому, вдруг почувствовала какую-то влагу выше колен. Женщина остановилась и, стараясь сделать это незаметно, провела рукой по ноге. В эту минуту Татьяна чуть не потеряла сознание: вся ладошка была обильно окрашена кровью. Беременная женщина все поняла и заторопилась домой, а зайдя в квартиру, сразу вызвала скорую. Плакать перестала, теперь она спокойно позвонила матери и рассказала ей о том, что происходит.
Ее отвезли в ближайший роддом, где на свет благополучно появился ее такой долгожданный и любимый сыночек Андрюша. Малыш родился немного недоношенным, но вполне здоровым, поэтому радости всей семьи не было предела. Наконец-то счастье посетило и их дом тоже. Беды не могут преследовать человека всю жизнь — это закон мироустройства, о котором Ольге с Татьяной когда-то рассказывала их любимая и мудрая бабушка Лида.

Студенческие годы

Закончив школу с золотой медалью, Ольга без проблем поступила в БГУ и, будучи студенткой филфака, стала изучать фольклор белорусов. По окончании второго курса вместе с другими ребятами ее отправили в глубинку на практику собирать народные традиции, истории и сказания, былины и песни. Местные жители пели и рассказывали о своей жизни, посвящали в обряды, исстари соблюдавшиеся в их семьях, а студенты старательно все записывали. Ребят поселили в местной школе, а тем, кому мест не хватило, пришлось проситься на постой к местным жителям.
Ольга с однокурсницей Викторией попала в дом к доброй и очень улыбчивой бабушке Просе — так звали ее односельчане, да и она сама, хотя настоящее имя было Фрося - Ефросиния. Ее дети жили в России, приезжали нечасто, поэтому бабушка была рада поселить у себя двух молодых девушек и рассказать им то, что неизбежно уходило в историю.

В один из летних вечеров за чашкой чая со свежими булочками, испеченными в деревенской печи, девушкам удалось разговорить бабушку Просю и наконец услышать от нее то, за чем они и приехали. Говорила женщина на мешаном языке, но с преобладанием белорусских слов, что придавало рассказу особенный колорит и обаяние, а девушки записывали, стараясь ничего не упустить. Бабушка поведала о том, как в ее деревне испокон веку отмечали Рождество, Пасху и Радуницу, как крестили младенцев и хоронили ушедших, а также встречали праздник Богач и Яблочный спас. Объясняя девушкам, как надо держать икону и крестить молодоженов, благословляя их на брак, бабушка Прося подошла к большой старой иконе Иисуса Христа, стоявшей в углу дома на специальной угловой полочке, покрытой красивой кружевной салфеткой, и очень осторожно, с любовью взяла ее в руки. В этот момент к ногам хозяйки дома упал какой-то серый жгут, завязанный на узел. Пожилая женщина вздохнула, пытаясь нагнуться, чтобы поднять его, но Ольга опередила. Девушка взяла непонятную веревку в руки и хотела спросить, что это такое, как вдруг остановилась и замерла будто вкопанная. В эту же секунду, подавая находку бабушке Просе, она вспомнила, где видела такую же:
— А что это такое? Я помню, что у моей родной бабушки тоже такая была. И я в детстве развязывала на ней узел.
Вика, совершенно ничего не понимая, наблюдала за происходящим молча, а хозяйка дома, присев на стульчик, стала объяснять:
— Ой, дзетачкi, гэта ж пупавiна майго унука. Ужо сухая, канешня. Ёй многа гадоў.
Женщина помолчала, а потом с сожалением в голосе добавила:
— Так i не развязаў.
Девушки в один голос удивленно воскликнули:
— Пуповина?!
— Ну да. Раней заўсёды, калі у хаце нараджалася дзіця, пупавіну адрэзалі і клалі за ікону, а калі дзевачцы ці холопчыку спаўнялася сем гадоў, пупавіну даставалі і прасілі самога развязаць яе, — стала рассказывать женщина.
— А почему именно в семь лет? Не в десять, например? — недоумевала Вика.
— Ну дык адкуль жа ш я ведаю? Так заўсёды рабілі. Мая мамачка так рабіла і нам наказвала.
— Вот это да…. — только и смогла произнести Ольга.
Между тем Вика не унималась:
— А разве сейчас кто-то вообще рожает дома? Или вы пуповину из роддома забрали? Первый раз такое вижу.
— Поверь, что рожают. Иногда, — усмехнулась Ольга. Она знала историю своего появления на свет: мама все рассказала, когда девочка подросла, но вот про пуповину умолчала. И если бы не этот случай, девушка бы и не вспомнила про то, что когда-то на своей развязывала узелок.
— Ну, не знаю. Это как-то странно. Хотя в глуши и не такое возможно, — наконец согласилась Вика.
— Мой унук вось не развязаў, — повторила бабушка Прося. — Як з'ехалі ў Новасібірск многа гадоў назад, так і не прыязджалі. Вот усё и ляжыць. А выкінуць я не магу.

Ольга взяла «шнурок» из рук старой женщины и аккуратно положила на место, а потом туда же вернула икону.
По окончании практики Ольга специально пошла в библиотеку и в одной из книг известного белорусского этнографа нашла подтверждение рассказу бабушки Проси. Оказалось, что издревле, чтобы человек был духовно привязан к своей земле, любил ее и всегда возвращался к родному порогу, детское место, или послед, бабки-повитухи закапывали возле дома, где он родился. А чтобы ребенок потом был умным и предприимчивым, в семь лет, когда кора головного мозга окончательно созревала и была готова воспринимать науки, размачивали сохраненную пуповину и давали самому ребенку развязать узел, сделанный на ней сразу после рождения. Наконец-то девушка поняла, почему ей все время хотелось приезжать в любимую деревню и обязательно бывать в доме, где она родилась. Все пазлы для нее окончательно сложились в единую картину.

***
К девятнадцати годам Ольга расцвела, подобно бутону цветка, в ней отчетливо проявились главные черты женской красоты ее рода: высокий рост, длинные густые русые волосы, зеленые глаза, обаятельная улыбка, стройные ноги и точеная фигурка.

На одной из студенческих дискотек ее пригласил на танец статный молодой человек и представился Николаем, курсантом военного училища. Ольге он понравился: подтянутая фигура, темные волосы, на фоне которых ярко-синие глаза прямо-таки манили к себе, приятная и располагающая улыбка дополняла образ молодого красавца. Но вот уши, большие и слегка оттопыренные, напоминали девушке Чебурашку. У Ольги эта деталь вызвала улыбку, но не смутила и не оттолкнула, и молодые люди познакомились поближе, а в конце вечера новоиспеченный кавалер напросился проводить ее домой. Дискотека проходила в танцевальном зале, расположенном около кинотеатра «Вильнюс», что на востоке Минска, девушка же жила в противоположной стороне города — в молодом и активно застраивавшемся микрорайоне Запад. Это обстоятельство только обрадовало парня, так как, по его мнению, длинная дорога должна была поспособствовать более длительному общению с Ольгой.

Когда молодые люди вошли в троллейбус, то увидели, что во всем салоне, кроме них, было всего несколько пассажиров, и Николай осмелел. Сначала он осторожно обнял, а потом попытался поцеловать девушку, в ответ на что Ольга, воспитанная в строгости, отстранилась и всем своим видом дала понять, что всему свое время. Казалось бы, такая реакция должна была не только остудить пыл молодого человека, но и отпугнуть его, но нет: Николай даже обрадовался и окончательно убедился, что в девушке действительно не ошибся. Всю дорогу они говорили и не могли наговориться — казалось, что знакомы уже много лет и после долгой разлуки наконец-то встретились. Около дома Ольги парень поднял с земли маленький осколочек кирпича и старательно нацарапал на пачке сигарет номер ее телефона.
Молодые люди стали встречаться, и да, это была любовь. Почти сразу Ольга рассказала родителям о том, что познакомилась и встречается с хорошим парнем. Оказалось, что Николай — сын офицера ВВС СССР, полковника в отставке. Видимо, чтобы отец не посчитал его слишком ветреным, свое знакомство с Ольгой и далеко идущие планы парень держал пока в тайне. Между тем время поджимало, так как в училище вот-вот должно было состояться распределение на службу: останется ли он в Минске, поедет ли в далекий гарнизон или вообще отправится на службу в какую-нибудь другую республику Советского Союза?

Вторая половина мая отметилась невыносимой жарой, стоявшей уже более недели. День только начинался, но уже было понятно, что температура побьет все плюсовые рекорды: в этом году природа решила порадовать белорусов летними днями с опережением календаря.
Николай получил увольнительную и приехал к Ольге, чтобы отправиться с ней на пляж Комсомольского озера. И как всегда, с букетом ирисов — любимых цветов девушки.
— Ольчик, мне надо тебе кое-что сказать, — обняв девушку и чмокнув ее в щеку, сообщил Николай.
— Чеба, конечно, поговорим, — ответила Оля, не обращая внимания на серьезный вид парня. — Подожди, сейчас соберусь.
Чеба — сокращенное имя от Чебурашки. Ольга придумала его сама и стала называть своего любимого только так, а тот сначала смеялся, а потом привык. С течением времени имя приросло к парню так, что даже родители Ольги за глаза иногда называли его именно Чебой.
Ребята быстро добрались до озера и расположились для отдыха. А когда Ольга сняла шорты и осталась в купальнике, Николай заметил на ее бедре операционный шов:
— Оля, что это у тебя?
Ольга попыталась привычно отмахнуться:
— Это все давно в прошлом. Детская операция.
Но парень заволновался:
— В детстве? Вы попали в аварию? Почему он такой большой?
Ольга поняла, что отговориться не получится, и предложила:
— Давай искупаемся, а то я изжарюсь на этом пекле, — и с этими словами побежала к берегу.
После того как жар тела был смыт прохладной водой Свислочи, Коля вернулся к прерванному разговору:
— А тебе рожать-то можно будет?
— Можно, — рассмеялась девушка. — А ты почему про роды-то заговорил?
Вопрос Ольге понравился, так как говорил о серьезности намерений ее кавалера. Между тем Николай настоял:
— Ты обещала, рассказывай. Я должен знать все о своей будущей жене.
Ольга резко обернулась и уставилась на парня:
— В смысле?
Николай достал из кармана брюк, лежавших в сторонке и аккуратно сложенных в стопочку, какую-то коробочку, открыл ее и с серьезным видом, делая паузу после каждого предложения, произнес:
— Ольга Викторовна, я очень люблю тебя. Хочу, чтобы ты всегда была со мной. Короче, ты согласна стать женой без пяти минут офицера и разделить со мной все трудности армейской жизни?
Вместо ответа девушка остолбенела, уставившись на колечко, лежавшее в коробочке, а Николай рассмеялся:
— Застал врасплох, да?
— Не только врасплох, но и почти нагишом, — рассмеялась Ольга и спустя минуту уже серьезным тоном, но почему-то очень тихо, почти шепотом ответила: — Неожиданно, но… я согласна. Я тоже тебя люблю.
Николай надел колечко на палец девушки, поцеловал ее и обрадованно сообщил:
— Ура! Тогда я расскажу своим родителям, а то все не решался поговорить о тебе.
— Давно было пора, — с деланной претензией среагировала Ольга.
Когда эмоции немного улеглись, парень вернулся к разговору о шве на теле девушки, и Ольга впервые подробно рассказала ему о том, что пережила в младенчестве. Николай очень сочувствовал и самой девушке, и ее родителям, но от мысли жениться на женщине, у которой были и, возможно, будут еще проблемы с ногами, не отказался.

Прошло еще несколько дней, прежде чем стало известно, что будущий муж Ольги останется служить в одной из военных частей Минска. Радости будущих молодоженов не было предела, ведь девушке нужно было еще закончить учебу, да и вообще уезжать из любимого города никому не хотелось. Николай собрался с духом и наконец пришел на ужин к Марине Станиславовне и Виктору Петровичу, чтобы официально попросить руки и сердца их дочери.
— Николай придет только на обед или вы что-то еще планировали? — не унималась Марина, предчувствуя, что парень приедет свататься.
— Мама, я не знаю, приготовим обычный обед, сильно не напрягайся, — постаралась успокоить ее Ольга. Она не хотела, чтобы родители излишне волновались.
— Ну, смотри. А то батька нервничает, — улыбнулась мама и добавила: — Если Танюшу он спокойно замуж выдавал: та и сама себя никогда в обиду не давала. Но после всего, что с ней произошло…
Женщина замолчала, но спустя секунду, будто вспомнив о чем-то, произнесла:
— В общем, за тебя и он, и я очень переживаем.
— Я в курсе, — согласилась Оля, — но вам переживать не за что. Чеба — хороший парень, и я в нем уверена.
— Кабы знать, доча, что ждет впереди.
— Мам, не напрягай обстановку и не накручивай себя, — мудро рассудила Ольга.
— Ты у нас философ, — улыбнулась мама и позвала отца: — Витя, надо еще стулья в зал отнести.
Отец вошел в кухню с табуретками в руках:
— Что вы тут секретничаете?
— Я вот тут свои предположения высказываю, а Ольга притворяется, будто не в курсе цели прихода Николая.
— А что тут думать? Кольцо-то вон какое! В наши с тобой времена такого не было, чтобы кольца дарить, да еще и дорогие. За рукой и сердцем идет, — рассмеялся Виктор.
— Тьфу, ну ты и выразился, — возмутилась Марина.
В этот момент в дверь позвонили. Девушка побежала открывать дверь. Отец поставил табуретки к столу и вместе с женой направился в коридор.
Ольга открыла дверь и увидела на пороге своего Чебу в роскошном деловом костюме темно-серого цвета, в тон ему был подобран и галстук, что не могла не оценить по достоинству будущая невеста. В руках парень держал два букета роскошных роз. Было заметно, что он очень волнуется, но армейская выправка и дисциплина позволили ему справиться с чувствами.
— Приветик, войти можно?
— Привет, — отреагировала Ольга и пригласила гостя в квартиру.
Николай вошел в коридор и тут же встретился взглядом с Виктором:
— Добрый день, — поздоровался отец семейства и подал руку для рукопожатия: — Виктор Петрович.
— Николай Саргесян, — представился Чеба. Он перевел взгляд на Марину и протянул ей букет роз:
— Очень приятно познакомиться.
— Марина Станиславовна, — представилась женщина. — Спасибо, проходите в комнату.
Николай прошел в зал и тут же наткнулся на накрытый стол, сразу сообразив, что его ждали. Пока Николай рассказывал о своей семье и о том, чем занимаются его родители, пришла Татьяна и тоже присоединилась к семейному ужину.
Когда напряжение, возникшее после первого знакомства, немного улеглось, парень наконец встал и официально попросил руки и сердца своей любимой Олюшки. Виктор с улыбкой посмотрел поочередно то на дочь, то на жену и почти прошептал ей:
— Ну что я говорил? Вот так! — а потом уже громко, обращаясь к Николаю, продолжил: — Ну что ж, я вижу, что ты парень неплохой, самостоятельный, серьезный, и семья, по-видимому, такая же. А что скажет сама невеста? — с этими словами Виктор снова взглянул на Ольгу. Девушка засмущалась:
— Я дала согласие, папа, — она взглянула на Чебу, который в этот момент еще крепче сжал ее руку:
— Я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы ваша дочь никогда не пожалела об этом решении.
— Ну что ж, тогда будем готовиться к свадьбе? — Виктор посмотрел на Марину, у которой по щекам уже вовсю текли непрошенные слезы.
Ольга обняла маму, а та из-за подкатившего к горлу кома только и смогла произнести:
— Будьте счастливы, дети. Тебя, Николай, Христом Богом прошу не обижать мою дочку, она и так уже настрадалась. Когда-то нам сказали, что она родилась под счастливой звездой. И я очень хочу, чтобы дальше так и было, береги ее.
— Он хороший астроном, — попыталась разрядить обстановку Ольга и обратилась к своему будущему мужу: — Правда, Чеба?
Все рассмеялись, а Виктор с серьезным видом сообщил о своем желании познакомиться с будущими сватами.

Получив одобрение, парень рассказал своим родителям о том, что сделал предложение Оле, а те потребовали срочного знакомства с будущей невесткой и сватами.
Саргис Арменович, отец Николая, родившийся в Армении и всю жизнь прослуживший в армии, внешне казался всем очень строгим и требовательным человеком, но, со слов самого же парня, был очень добрым и внимательным. Для своего сына он хотел только одного — верной, преданной и доброй жены, а в итоге — крепкой и любящей семьи, такой же, как у него с его любимой Аленушкой. Родившись в армянском Спитаке, многие семейные традиции мужчина перенес в свою семью. Строгий офицер на службе, он очень трогательно, с нежностью относился к жене и дочке Анечке, младшей сестре Николая. Таким же вырастил и сына.
Мать Николая Елена Александровна, будучи студенткой БГУ, и Саргис Арменович познакомились в подмосковном колхозе, куда приехали из разных городов помочь местным жителям убирать урожай, и с тех пор уже не расставались. Елена была родом из Гомеля и поэтому, когда ее мужу предложили службу в Белорусской ССР, с удовольствием приехали в Минск, да так здесь и остались.

Ольга очень опасалась, что ее родители, простые люди, не смогут найти общий язык с семьей Николая, поэтому, прежде чем отправиться к будущим свекрови и свекру, долго готовила своих родных к этой встрече. Опасения оказались ненапрасными. Отцы будущих молодоженов, будучи выходцами не только из разных социальных слоев, но и из разных республик, воспитанные в разных традициях, несмотря ни на что, быстро нашли общие темы для разговоров. А вот женщины первое время ревниво смотрели друг на друга. Первая их встреча прошла чинно и благородно, но потребовалось некоторое время, чтобы при обсуждении вопросов по организации свадьбы тонкий слой льда, разделявший матерей, растаял-таки и женщины подружились.
Свадьба почти на сто пятьдесят человек прошла в большом зале одной из городских столовых. На торжество съехались родственники и из Белоруссии, и из России, и даже из Армении. Вокально-инструментальный ансамбль играл вживую, столы ломились от угощений, все веселились и желали счастья молодым. И казалось, что нет на свете ни одного человека, который бы искренне не желал Ольге с Николаем большого семейного счастья.
Вечером второго свадебного дня, когда гости уже разъехались, Марина с Ольгой остались на кухне вдвоем. Старшая женщина, вздохнув, обняла свою уже замужнюю доченьку:
— Ну вот, моя дорогая, ты и замужем. Я очень надеюсь, я хочу верить, что ты действительно будешь счастлива со своим Чебой. Он неплохой парень, и семья у него хорошая.
— Ма, обязательно буду, — уверила довольная новоиспеченная жена.
Марина снова вздохнула и, посмотрев куда-то в сторону, как-то грустно продолжила:
— Женщины в нашем роду в замужестве не всегда были счастливы.
— Да ну… А ты с папой? — перебила ее Ольга.
— Я с папой? — переспросила женщина и замолчала. — Я вышла замуж за твоего папу не по любви. Это потом уже как-то свыклась, привыкла к нему. А по началу совсем идти за него замуж не хотела. Он, конечно, был очень симпатичным и аккуратным, всегда в галстуке приходил, девчонки многие на него заглядывались и даже отбить пытались. Но он как уперся, так и ходил за мной хвостиком, пока не уговорил. Мы целый год до свадьбы встречались.
Марина замолчала, а потом продолжила:
— У него и в деревне была зазноба, не дававшая ему прохода. Она даже на свадьбу к нам пришла и шипела по углам, когда нам кричали «горько». Мне потом свекровь говорила.
— А почему ты нам с Таней ничего не рассказывала? Я, например, вообще ничего такого не знала, — удивилась Ольга.
— А зачем? Витя — ваш отец, и очень неплохой, да и вообще потом у нас семья хорошая получилась, поэтому и не говорила. А вот теперь, когда и у Тани все сложно, и ты замуж вышла, я волнуюсь.
— За меня, мамочка, не волнуйся, я только, наверное, буду очень скучать по вам. Мачулищи далековато все-таки, каждый день не наездишься, — Ольга с тоской посмотрела на мать и продолжила: — Мам, но я буду стараться приезжать к вам, и вы же тоже не оставите свою дочечку, будете навещать нас с Чебой?
— И слава Богу, доча, что так. Не у каждой молодой семьи сразу после свадьбы есть отдельная квартира, и тут тебе с мужем тоже повезло, — стала рассуждать Марина, не так давно узнавшая, что после смерти родственницы матери Николая молодоженам в наследство достается прекрасная двухкомнатная квартира, расположенная недалеко от Минска.
— Ага, — улыбнулась Ольга, — все будет хорошо.
Чмокнув мать в щеку, девушка убежала в комнату к заждавшемуся ее молодому мужу, а Марина еще долго разбирала посуду и зачем-то протирала и без того чистую плиту, снова задумавшись о судьбе своих любимых девочек.

Прошел почти год, когда Ольга узнала, что ждет ребенка. Волновались все, особенно Марина, напуганная опытом старшей дочери. О какой-либо опасности для Ольги беременности и самостоятельных родов врачи не говорили, поэтому все надеялись на благополучный исход. И действительно, все прошло благополучно. На свет появилась замечательная девочка – копия Чебы, с такими красивыми чертами лица и темно-синими глазками. Однако здоровье молодой мамочки стало все чаще подавать нехорошие сигналы: ежевечернее купание малышки в полусогнутом состоянии над ванночкой неизменно вызывало у нее острую боль в пояснице. Во время кормления Ольга сидела, сжав зубы: маленькая Лерочка (так назвали малышку), сопя, глотала молочко, а она — горькие слезы, вызванные ноющей болью. Так прошел непростой первый год материнства Ольги. Молодая семья давно жила отдельно, поэтому справляться со всеми трудностями быта ей приходилось одной: Николай все время пропадал на службе, часто бывал в командировках и на семью времени в достатке не имел. Конечно, Марина старалась почаще приезжать и всячески помогать своей дочери, но дома у нее тоже хватало своих забот.


Родовое гнездо

Наступило лето. Едва семья отпраздновала первый день рождения Лерочки, как Николая отправили в командировку куда-то на Кавказ.
Марина с Виктором решили, что в отсутствие Никлая малышке с молодой мамой лучше пожить в деревне: там свои фрукты и овощи, а еще есть молоко из-под коровки. Бабушке Лиде было уже далеко за семьдесят, но она все еще была на своих ногах и после смерти деда жила одна. Ольга очень любила ходить по этой земле и пить местную родниковую воду из колодца. Целыми днями маленькая Лерочка резвилась на природе, топала по травке босыми ножками, Ольга же наслаждалась материнством и с удовольствием проводила теплые летние вечера в обществе своей бабушки, говорила с ней обо всем, ловя каждое слово любимого человека.
В один из таких вечеров Ольга, уложив малышку спать, вышла на улицу и присела на скамейку возле бабушки, крепко обняв ее.

Старый дом, ставший родовым гнездом семьи, а также местом рождения самой девушки, стоял на краю деревни, как раз на пересечении большака и главной улицы, проходившей сквозь все село. По другую сторону большака, вымощенного булыжниками, простиралось огромное зеленое поле, пересеченное мелиоративным каналом. Когда-то там было болото, отделявшее деревню от леса, но в 50-х годах его высушили. И вот теперь это место превратилось в площадку для игр детей и проведения различных массовых мероприятий вроде гуляний вокруг костра в ночь на Купалу.

Вдали показалось стадо коров, возвращавшихся домой с пастбища. Вместе с ними в воздухе появились такие теплые, родные и знакомые с детства нотки смешанных запахов парного молока, сухого сена и каких-то еще ароматных луговых трав. Бабушка Лида давно уже не держала своей коровы, но у соседей она была, и звали ее Манька. Животное знало дорогу в свой двор наизусть. Вот и теперь бурая, но с белыми большими пятнами и огромными рогами тёлка-красавица гордо прошествовала мимо сидящих на скамейке женщин, звеня колокольчиком на шее, и направилась к своим воротам, возле которых ее поджидала хозяйка — соседка Тоня.
— Зараз падаю і прынясу вам малака, — мельком взглянув на Ольгу с Лидой, сообщила женщина.
— Дзякую, Тоня, Оля можа і сама зайсці, — отозвалась бабушка.
— А як сабе хочаце, — послышалось уже из-за закрытых ворот.
— Я схожу, — согласилась Оля.
Женщины замолчали, и в тишине отчетливо послышалось гудение электрических проводов, ведущих к коровникам совхоза: это доярки начали вечернюю дойку, включив специальные аппараты. Оля сидела, наслаждаясь каждой минутой этого летнего вечера: запахи, звуки и даже приставучие комары возвращали ее назад, в беззаботное детство. Медленно сгущались сумерки, и ярко-багровый закат садившегося за лесом солнца окрасил в бордово-розовые тона верхушки деревьев и крыши домов.

Забрав молоко и отнеся его в дом, Оля вернулась на скамейку:
— Ба, ты никогда не рассказывала мне, как вышла замуж за моего родного деда. И про вашу свадьбу я ничего не знаю, только помню твой рассказ, как его расстреляли фашисты. Мне на практике чужие люди свои судьбы рассказывали, а ты, моя родная, молчишь.
— Што гэта ты знянацку? — удивилась бабушка. В ее речи русские слова переплетались с белорусскими, образуя колоритный, характерный многим белорусам звуковой узор. Слушать ее было одним удовольствием. Так разговаривало большинство местных, и главное — все без исключения понимали друг друга: и те, кто тут жил испокон веков, и те, кто приезжал сюда из разных городов. Этот язык в народе назывался трасянкой — такой милой, теплой и родной.
— Сама не знаю, навеяло как-то, — пожала плечами Ольга в ответ на вопрос Лиды. — Думаю, что мне пора узнать историю нашей семьи. Мама тоже нам с Танькой ничего не рассказывает, все отмахивается.
Бабушка взглянула на внучку и улыбнулась:
— Што ж тут рассказывать, унучачка? Жизня мая была цяжкая, — женщина вздохнула, помолчала, но потом вдруг рассмеялась:
— А мужыкоў-та у мяне было аж тры.
— Как три?! Я знаю только про двух, — искренне удивилась Ольга. — Станислав и дед Степан, правильно?
— Ну да, але ты многа чаго яшчэ не знаеш, — ответила бабушка и удивилась: — Ну, нашто табе гэта ведаць?
— Ну, бабулечка. Это же история семьи, — стала уговаривать Ольга. — Расскажи.
Бабушка ласково посмотрела на свою внучку и предложила:
— Пойдзем тады у хату. Халодна ўжо. Ды i дзiця можа праснуцца. Цямнее, спужаецца яшчэ.
Женщины заперли ворота и входные двери и отправились в сени. Ольга налила из горлачика в две алюминиевые кружки еще теплого парного молока, отрезала по ломтику ароматного хлеба-кирпичика и достала из шкафа свое любимое малиновое варенье:
— Ба, садись. Давай поужинаем, и ты мне все расскажешь.
— Ну, давай. Раз табе так захацелася. Ты ужо дарослая, можна i расказаць, — женщина немного помолчала, будто еще раздумывая, стоит ли начинать такой разговор, а потом стала говорить: — Мая сям'я жыла ў Старыне, суседняй вёсцы. Нас было пяцёра дзяцей. І калі мне было шаснаццаць, за мной стаў хадзіць хлопец, якому ўжо было пара жаніцца. Гадоў дваццаць яму было, мусiць. Прыгажун, гарны жаніх, а яшчэ ж і сын багатых, але раскулачаных людзей. Ён вельмі хацеў на мне жаніцца і даслаў сватоў, але мае бацькі прапанавалі яму маю старэйшую сястру Аўдоццю, якой тады ўжо так сама было пара выходзіць замуж: ёй ужо было дзевятнаццаць. А яшчэ ён вельмі падабаўся маёй суседцы, якая таксама ўжо была ва ўзросце — мусіць, дваццаць тры ёй тады было. У тыя часы замуж рана выходзілі. Яшчэ казалі: «У дваццаць тры замуж пры». Но Павел упёрся і хацеў толькі мяне, хоць я ж яшчэ аб мужыках і не думала. Усё рашалі бацькі, таму адбыліся змовы, і была прызначана дата свадьбы ў царкве.

Ольга сидела как завороженная и слушала не перебивая. Она впервые слышала эту историю, и чем больше говорила пожилая женщина, тем невероятнее казались ей реальные события более чем шестидесятилетней давности.
— Ну, сталі рыхтавацца да вяселля, забілі два кабаны, нагналі самагонкі, — продолжала бабушка Лида. — У дзень вяселля, калі я ўжо стала апранацца і збірацца пад вянец, прыйшлі мясцовыя хлопцы і пазвалі мяне на двор. Я выйшла, а яны сталі мне казаць, каб я замуж за Паўла не выхадзіла. Я здзівілася, пасмяялася і пайшла ў хату, а праз паўгадзіны, мусіць, ужо ў вясельным плацці выйшла ў сад. І тут на мяне накінулі кажух. Я нічога не паспела зразумець, як мяне пасадзілі ў цялегу і, дзержачы за плечы, некулі павезлі. Везлі доўга, можа, з час. Я не крычала, таму што па галасах пазнала, хто мяне выкраў.
— И кто это был?! — не выдержала Ольга.
Пожилая женщина улыбнулась:
— Твой родны дзед, які потым і стаў цераз месяц маім мужыком. Ён разам з двума братамі — старэйшым Віктарам і сваім блізняцом Сашкай — згаварыліся, і ўкралі, і павезлі мяне сюды, у гэтую дзярэўню, і ў дом, дзе мы, пажаніўшыся, жылі. Ты ж iх бачыла і ведаешь? Яны ж яшчэ жывыя. Хай iх халера.
Повисло молчание. Ольга от удивления, граничащего с шоком, не могла произнести ни слова. А бабушка, посмотрев на внучку, рассмеялась и продолжила:
— Пыталася, ну дык вот i слухай цяпер.

Рассказ бабушки Лиды для Ольги стал настоящим откровением.
После того как украли невесту, в деревне начался настоящий переполох. Такие действия не были приняты в этих местах и очень сильно осуждались не только семьей несостоявшегося жениха, но и односельчанами. Слух об этом событии почти мгновенно разнесся по округе, вследствие чего главного похитителя Станислава стали ругать за то, что он осмелился на такой грех, нарушив вековые народные традиции, а саму Лиду — что не вырвалась из рук похитителей и не вернулась к нареченному мужу. Ну, а уж что творилось в головах членов семьи несостоявшегося молодого мужа, можно было только предполагать. Его мать прокляла и Лиду, и Станислава, в сердцах пожелав им обоим смерти. Не одобрили такое поведение и последующее венчание дочки с другим человеком и родители Лиды. Однако деваться было некуда — молодые поженились. В начале двадцатого века верили, что без благословения предков на брак ожидать счастья в новой семье невозможно. А еще та самая соседка, которая имела виды на Станислава и мечтала выйти за него замуж, затаила обиду и на каждом углу кляла на чем свет стоит и саму Лиду, и ее молодого мужа.

Конечно, в бытовые проклятия можно было бы и не верить, но жизнь распорядилась так, что в 1942 году фашисты расстреляли Станислава, как главного бухгалтера совхоза, так же, как и многих местных коммунистов за сотрудничество с партизанами. Причем прямо на глазах у Лиды. Вместе с другими женщинами она узнала о предстоящей казни захваченных в плен мужчин и, оставив маленьких деток дома одних, отправилась к месту казни. Между тем Станиславу было тогда всего лишь 32 года. Потом всех расстрелянных местные жители похоронили в одной братской могиле. Так бабушка Лида в свои 20 с небольшим осталась с четырехлетним сыном Женей и полуторагодовалой дочкой Мариной на руках без мужа. А вокруг шла война – самая кровавая и жестокая за всю историю Беларуси, война на уничтожение славянского народа как такового.
Но и это были не последние военные испытания для молодой женщины. Спустя несколько месяцев после гибели Станислава по большаку, проходящему рядом с их домом, гитлеровцы в очередной раз гнали пленных советских солдат. В один из таких прогонов кто-то из местных бросил голодным, раненым и больным людям картошку— в ответ фашисты стали стрелять из автоматов по домам, стоящим на обочине. Под обстрел попала и хата Лиды. Построенная из натурального дерева, она вспыхнула как свечка и сгорела дотла. Молодая женщина с двумя малолетними детками тоже чуть не погибла, но, выбив стекло в окне, успела сначала выбросить детей, а потом выпрыгнула и сама. До конца войны им пришлось выживать в землянке, находившейся около дома одного из братьев мужа, в голоде и постоянном холоде. Родители же погибшего мужа так до конца и не приняли ее: когда-то они прочили своему Станиславу другую девушку, поэтому после гибели сына его семья для них стала чужой.
Закончив свой рассказ, бабушка громко вздохнула и скомандовала:
— Хопіць з цябе маіх гісторый на сёння. Трэба спаць класціся. Гэта ўсё ў мінулым. Ідзі, я таксама зараз пайду.
Ольга, взбудораженная услышанным, воспротивилась:
— Ба, ну какое спать? Еще только одиннадцать часов. Что было дальше?
Но пожилая женщина, видимо, и сама сильно распереживалась, вспомнив те трагические моменты своей жизни, поэтому буквально скомандовала:
— Не, дзетачка, спаць!

Ольга повиновалась, но еще полночи крутилась, осмысливая все услышанное.
Весь следующий день Ольга оставалась под впечатлением от рассказа бабушки. Дневные хлопоты и заботы о Лерочке, конечно, отвлекали, однако нет-нет, да возвращались ее мысли к страшным военным годам, которые пришлось пережить ее родным.

Вечером две женщины снова вернулись к воспоминаниям. Бабушка Лида рассказала внучке о том, что во время войны она и ее маленькие детки жили впроголодь, поэтому Марина, мама Ольги, в возрасте двух с половиной лет даже перестала ходить, у нее начал развиваться рахит. На помощь пришел бывший друг Станислава — Степан, недавно вернувшийся с фронта. Овдовевший во время войны мужчина был старше Лиды на 20 лет, но это не помешало им создать крепкую семью и после Победы родить еще двух замечательных девочек. Он умер, когда Ольга заканчивала десятый класс. Ветерана войны похоронили с почестями. А спустя некоторое время на его могиле установили памятник со звездой.
Ольга сидела как завороженная, внимая каждому слову любимой бабулечки.
— Ну калі гаворым пра вайну, дык я табе раскажу яшчэ. Ты ж памятаеш маю сястру Аўдоццю, яна была яшчэ жывая, калі ты ў школу хадзіла.
— Да, конечно. Ну она же была какая-то немного странная.
— Так, перад самай вайной яна таксама выйшла замуж за мясцовага трактарыста і ў канцы 1941 года нарадзіла хлопчыка. Такі добры быў малец.
— Почему был, бабушка? От голода умер?
— Тады ўсе галадалі. Елі гнілую бульбу, капалі на агародах, што заставалася ў зямлі. Варылі суп з лебяды. У аладкі замест мукі дабаўлялі перамалотую траву. Выжывалі, хто як мог. Але хлопчык памёр не ад гэтага.
Бабушка замолчала, будто решая, стоит ли такое рассказывать внучке. Но потом, видимо собравшись с духом, все-таки продолжила говорить. Ольга заметила, как по щеке пожилой женщины, перекатываясь с морщинки на морщинку, потекла непрошенная слеза.
— Аднойчы ў яе дом прыйшлі фальшывыя партызаны — бандэраўцы, пяць нейкіх мужыкоў, сястра расказвала. Зайшлі ў хату і пачалі крычаць, каб яна ім яду усю аддала. А якая яда тады? Самі з голаду пухлі. Яна б і аддала, каб было што. Дык адзін крычаў-крычаў на нейкай мове, ці то ўкраінскай, ці то літоўскай, а потым, калі зразумеў, што у Аўдоцці даць ім няма чаго, чаргой з аўтамата прашыў калыску з малым. Хлопчык і памёр… Тады сястра розумам і кранулася. Не да канца, канешне, але часта загаворвалася, хадзіла потым па сяле амаль голая. Не змагла яна перажыць такое, — подвела итог бабушка.

Повисла пауза. Было слышно в сгустившихся сумерках, как поют сверчки и где-то в селе лают собаки. В голове не укладывалось, как такое могли творить свои же советские люди. Оказывается, могли. И не раз. Они сжигали деревни, сдавали фашистам места расположения партизан и даже участвовали в казнях своих же односельчан. После войны об этом старались не рассказывать, да и вообще мало распространяли информацию о предателях. Вся суть бандеровцев стала открываться широкому кругу людей значительно позже, а пока Ольга вместе с замолчавшей бабушкой тихонечко плакала.

Время командировки Николая подходило к концу, поэтому Ольга с нетерпением ждала его возвращения и каждый день бегала на почту, чтобы позвонить родителям мужа и узнать, не вернулся ли он.

Продолжение следует...