Туда и обратно. Глава VIII

       Стремглав, словно набедокурившие коты, Валентин с Санькой покинули Рославль. Определенно, поспешный отъезд из города напоминал трусливое бегство. Да что тут говорить – поручение не выполнено. Изначально инженер легкомысленно отнесся к порученному заданию, пустил дело на самотек, хотя следовало предвидеть возможные накладки, ведь груз предстояло везти непростой. Да и потом, когда под благовидным предлогом отказались грузить кабельную бухту, целесообразно было подготовить бобину для транспортировки на подходящем габаритами автомобиле, скажем, «КАМАЗе» или «МАЗе». За время, пока туристами путешествовали по городу, изучая достопримечательности, полезно бы обустроить погрузочную площадку и дополнительно укрепить кабельную жилу, исключив расползание во время дорожной тряски, много чего удалось бы сделать при желании, при добросовестном отношении к собственным обязанностям.
      Но у Спицына загорелось скорей умотать из Рославля, а там не расцветай, главное, малый успел подстраховаться…
      Рославль остался позади. Бурная радость удачно сложившегося бегства улеглась, на смену пришло ровное довольство хотя бы на сутки предстоящим покоем, вернее, бездельем. Впрочем, у Валентина копошилась мыслишка, что завтра предстоят новые заботы, и еще не известно – как там сложится… Одним словом, впереди маячила неопределенность. Но душа по-детски радовалась – как не крути, дорога повернула вспять. С каждым мгновением «родные пенаты» становятся ближе, и в этом обратном отсчете состоял цимус – «едем домой».
      Схожие чувства овладели и водителем. Санька прытко раскочегарил «газик», гонит – только пыль столбом, да верстовые столбы, как бешенные, отскакивают назад. Мужик без слов мычал нехитрую песню, наверняка перекочевавшую из ямщицких напевов. И вдруг неожиданно затянул, да так громко, раздольную «Ой, дороги…». Печальные слова о лежащем в бурьяне неживом дружке рефреном отозвались в сердце Валентина. Инженер, испытав прилив щемящих чувств, невольно стал подпевать шоферу. Парню чисто по наитию представился бежавший политический ссыльный – этакий Сталин или Троцкий, гнавший на оленьей упряжке через бескрайнюю снежную равнину. Каюр уверенно правит четверкой оленей, на него только надежда. Остяк же неприхотлив, в качестве платы за труды признает только водку. Валентин с участием посмотрел на Саньку, тот ответил Спицыну одобрительным кивком и вдобавок просигналил для полной солидарности.
      Утро помаленьку развеивалось. Заголубело небо в вышине, и хотя краски окружавшего пейзажа не так уж ярки и сочны, как в заветную летнюю пору, но сулили погожий теплый денек, столь отрадный в эту пору. Думалось, что уже уходящая в осень природа не сулит ничего радостного  – только утомительное увядание и чреду укорачивающихся дней. Постылая осень еще не скоро, однако, лету конец. О том кричит и зарядившая желтизна в кронах придорожных рощиц, встречаются и вовсе пожелтевшие и даже пожухлые деревья.Так и среди людей… Глядишь, иной чуть перевалил за тридцатник, а уже поседел. Так и хочется спросить по старомодному: «Эх, милай, почто седой, эк так угораздило!». Людская судьба и век плакучих березок понятия не совместимые, но, увы, близкие по духу, по скоротечности жизни. Впрочем, деревья по весне обновляют листву, случается, побьет буря или сгнобит лихоманка, но уснувшим в зиму свойственно ежегодное возрождение – воскресение. А вот человек неуклонно стареет, и больше не по вине прожитых лет, а беды и неудачи, наконец, гнет обстоятельств немилосердно подкашивают людскую жизнь.
      Вот так грядущая осень исподволь гнетет настроение духа, нагоняет печальные мысли. Тонкая струнка осенней грусти овладела сердцем Валентина, и вспомнились написанные пару лет назад строки.
      
      Не скреби глаза, будто я ослеп
      Хрусткой пеленой эти две версты
      Желтая метель замети мой след
      Мраморной тоской, шелестом листвы
      Что я потерял, в чем я обеднел
      Желтая метель отведи мой вздох
      Лучше заблуди в хороводе дней
      В немоте страниц, в шуме поездов
      Растравить бы душу щелочью обиды
      Расколоть бы небо напрочь, как чурбан
      В ежике травы для меня забытый
      Желтая метель  разыщи наган
      
      Спицын, невольник собственных предубеждений, считал, что и для остальных людей неотвратимо грядущая осень с «пышным природы увяданьем», а позже зачастившими дождями и постылой слякотью отнюдь не сулит лирического умиления, а уж тем паче вожделенного восторга. «Наше все», и со слов гения, да и по воспоминаниям современников, непритворно обожал среднерусскую осеннюю пору. Природа, уходящая в зимний сон, благотворна поэтическому вдохновению, сродни душевным порывам одинокой души. Поэта прельщали не только чарующие краски ласкового сентября, но и печально-пепельное безмолвие в ноябрьскую стужу. Но Валентин то ли по молодости, то ли по недостатку впечатлительности не разделял пушкинских воззрений. Парень не любил осени, хотя понимал циклическую закономерность природы и осознавал разумом красоту той поры, запечатленную в живописных полотна и поэтических строках. Но сердце оставалось равнодушным. Спицын признавал только лето, предпочитал до такой степени, что окажись вольным учредить новый порядок в мироздании – то сделал бы лето нескончаемым, как в тропиках, как на экваторе. Потому и испытывал зависть к жителям юга. Почему Бог так несправедлив, одним – неистощимая  зелень и тепло, другим – снег и холода.
      Показались предместья Брянска. Незримо в ямщицких напевах и отвлеченных размышлениях, как говорится, на одном дыхании, пронеслись полторы сотни километров. Притормозив у дорожного указателя с направлениями на Орел, Брянск, Гомель, водитель съехал на обочину, решил привести автомобиль в порядок. Поводом к остановке послужили придорожные лужи, возникшие по причине  то ли обильных дождей, то ли худой трассы водоканала. Санька спускается с откоса, набирает в оббитое ведерко стылой воды. Водица чиста как слеза, должно отстоялась за ночь, и даже утренний ветерок не поколебал поверхности болотца. Пока шофер тщательно проходил ветошью по бамперу и крыльям «газика», Валентин обозрел окрестности. По правую руку сиротливо притулилась деревенька. Приземистые домики и распластанные сараюшки затаились средь развесистых крон плодовых деревьев. Стояла сонная тишь и утренняя благодать, даже щебета птиц не слышно. Пролети вчерашний журавль над этим безмолвным покоем, ничто не потревожит гордого полета, даже снующие у автомобиля люди – так те крохотны и непримечательны.
      Но вот «газик» умыт, до глянца очищены даже номерные знаки. Теперь брянским гаишникам трудно придраться к внешнему виду автомобиля, разве лишь Санькина небритость вызовет у тех служебное рвение, что уж слишком… Водитель ловко выплескивает остатки воды в ближнюю лужу, звук всплеска заставляет инженера окончательно пробудиться, отбросить остатки утренней хмари. Прямо по курсу Брянск.
      Небо заволакивает серой пеленой, начался сыпучий дождик. Но вот капли отяжелели, складно застучали по капоту и лобовому стеклу. Город встречает мокрым черным асфальтом. Лужицы на перекрестках пузырятся, дробя и размазывая отражение сигналов светофора. Ожидание «зеленого» превращается в нудную пытку, нетерпение отравляет городской пейзаж. Улицы кажутся неуютными, обезличенными. Частная застройка по сторонам лишена живописной привлекательности. Дома до скуки однообразны. Нет даже характерных для центральной России резных наличников и карнизов. В облике жилья сквозит недоделанность, незавершенность, а проще – отсутствие вкуса. Окутанные изморосью приусадебные участки – тоже являли пример неухоженности. Тщедушные садовые деревца, увядшие кустики смородины или малины, обломанные кочерыжки подсолнухов рождали в душе только печаль. Редкие прохожие торопливо ускользают из глаз, да и не мудрено, ливень усиливался. Промчится только проворный «Жигуленок» или кряжистый грузовик, разбрызгивая веером грязную жижу из-под колес, свернет в ближайший проулок и растворится в тумане. Одним словом, встретил Брянск зачуренно, будто мнительный человек вглядывался настороженно, не спешил распахнуть дружеских объятий.
      И опять тошнотворная хандра настигла Валентина. Закралось предчувствие предстоящей головомойки. Вопрос, насколько та станет серьезной, уже не страшил, тяготила собственная никчемность. Угнетала апатичная безынициативность, а по сути, возмущало наплевательское отношение к порученному заданию, а если брать глубже, к заводу, к работавшим там людям. И не мудрено, ведь отправили не кататься, послали за делом. Заводу кровь из носа нужен силовой кабель АСВ. Простаивает линия цеха, люди маются без работы, а тут преступная халатность… При Сталине уж если бы не расстреляли, то посадили бы наверняка… И по делом! «Эх, лентяй, – нещадно ругал себя парень, – лодырь, никуда не годный человек!» Во рту у инженера стала горько, словно проглотил комок дерьма, даже дымок Санькиной сигареты казался ядовитым. Водитель, словно по наитию, приспустил ветровое стекло. Спицына целебно овеял свежий влажный ветерок. Горечь отступила. И пришла здравая мысль: «Чего накручивать по-пустому, чего раньше времени горячку пороть. Нет никакой вины – роковое стечение обстоятельств. Раньше думать обязаны начальники, а дело подчиненного – повиноваться. Хватит мандражировать, успокойся, наконец». И пришел теплый покой на душу, и взгляд на жизнь тал трезвым.
      При очередном повороте шоссе, носящем имя улицы Ленина (Спицын прочел название на адресной табличке ближнего к дороге дома), четко по курсу возникла высоченная телевизионная башня. Да и улица сменила название на Шоссейную. Тем временем дождь закончился, но небосвод еще тужился хмурой наволочью. Вдруг малиновый всполох полоснул по остекленной стене фабричного корпуса. И, как по заказу, город стал оживать, преобразился, заиграл многоцветием. Солнечные лучи хватко прорвали пелену облаков, вернули природе истинный, незамутненный облик. Мир заиграл радостными, приветливыми красками. И следом по прилегающим тротуарам заспешило разноликое людское скопище, будто прорвало невидимую плотину, сдерживавшую потоки людей. Брянск сменил гнев на милость, захотел оставить приятное впечатление. Только Валентин не узнавал города, шли незнакомые прежней поездке места. Шофер пояснил недоуменно вопросившему пассажиру, что намеренно изменил маршрут, выбрал обходную дорогу, чтобы избежать внутригородской сутолоки. Что же, оправданное решение. Тем временем телевышка, продолжая расти на глазах, служа путеводным маяком, подвела к развилке, вызвавшей затруднение водителя. Пришлось остановиться, справиться у пешеходов, как выехать на Орловское шоссе. Ответ удалось найти только с нескольких заходов, но вот старенький дедушка, вероятно, местный абориген, доходчиво разъяснил:
      – Езжай налево  – на Карачижскую. По той километра два – до перекрестка, где прямая дорога идет вниз. Туда не надо – разбитая грунтовка. Возьмешь опять влево – на Урицкого. А уж там дуйте до высоток на Красноармейской. Правый поворот и по магистральной трассе аж до самого моста через реку…»
      Понятней не расскажешь. Уверенно топя газ, не сворачивая, не отвлекаясь на уличные сценки, Санька повел «газик» по длинной тенистой улице вплоть до крутого спуска, где открывалась раздольная панорама поймы Десны. Да только водитель растерялся, подзабыв дедову подсказку, прозевал разрешающий знак и заехал невесть куда. Пришлось поколесить по умытым дождем улочкам Брянска. Впрочем, не жалко. Воздух напоен свежестью и энергией, да и городские пейзажи радовали глаз. И немудрено, что любезней картин жизни, чем как в новых человеку местах. Одним словом, душа Валентина ликовала.
      Но вот и определились… Чудом выехали на знакомое извилистое шоссе, утопающее в тени тополей и кленов. Открылись всхолмленные берега Десны, а следом плавный изгиб моста с виднеющимся впереди мемориальным танком.
      Находясь под поменявшимся впечатлением преобразившейся городской среды, Валентин с сожалением подумал о собственном неумении пользоваться фотоаппаратом. Парень поймал себя на мысли, что иногда воображает, что заведет коллекцию фотографий очаровательных уголков русской провинции. До боли любезны сердцу инженера старенькие церквушки, ютящиеся вдоль проселков в откровенной глуши. Иные дошли до отчаянной ветхости, еще год-другой и превратятся в руины, неподлежащие восстановлению. А потом ненастная погода и годы превратят развалины в рыхлый холм битого кирпича, затем в мусорную кучу, поросшую буйной крапивой и жестким стеблем репейника. Как жалко, какая печальная участь – хотя бы сохранить для памяти… Кто знает – придет время и при втором пришествии сгинувшие церкви возродятся, как и умершие люди. Тем уготован страшный суд, а церкви станут местом сбора восставших из тлена тел. Кто знает…
      Пологий левый берег Десны вдоль Московского проспекта застроен новыми кварталами. Магистраль на протяжении шести километров тесно обступили жилые дома и производственные постройки. Перевалив через железнодорожный виадук, с ростом этажности строений, облик города вдохновляет, приходит на ум песня Софии Ротару «Мой белый город, ты цветок из камня…». Хотя Брянск и не удосужился столичного статуса, как Кишинев, но событийно гораздо богаче, да и старше – веков так на пять. Городу будет тысяча лет. А где же тогда Брянский кремль или хотя бы остатки крепостных башен… 
      
      Хрипловатый фальцет водителя как раз, кстати, прервал банальные размышления Валентина о русской старине и о законном месте Брянска. Определенно, Саньке надоело играть в молчанку, тот даже не поинтересовался – любопытна ли инженеру шоферская болтовня. Видимо, посчитав нужным, малый с увлечением взялся рассказывать о бывшем напарнике – деде истопнике. Однажды Александру, по понятной причине (тяге к спиртному), пришлось считай сезон проработать кочегаром в котельной промтоварного магазина. Работа, известно какая, кидай уголек, да перед сменщиком прочищай зольник и колосники котла Универсал. График драконовский, без сверхурочных – со смены уходишь на сутки. Хочешь, соглашайся, не хочешь – иди мимо...
      Сменял парень старичка-пенсионера по имени Федор Васильевич. Этот дедок раньше обретался инженером в заводской конторе, после ухода на «заслуженный отдых» пришлось подрабатывать к тощей пенсии, кидая уголек. Обыкновенное завершение трудовой карьеры для представителя несановитой интеллигенции. Напарники, не смотря на разницу в летах, быстро нашли взаимный язык. Частенько выпивали по красненькой, скорее для общения, разговора по душам – делились наболевшим. Случалось, старичок давал до получки в долг, а то и угощал по-свойски, не скрягой оказался напарник. Саньку, разумеется, тяготило злоупотребление старческим радушием. Но попривык, главное, долг отдавал сполна. В порядке компенсации, да и с учетом возраста, парень взялся помогать деду, выносил тяжеленные бадьи с золой и выгарками. Васильевич же только накладывал топочные отходы. Шлак складировали во дворе в дышащую едким газом кучу. Зимой, чтобы сильно не воняло, приходилось припорашивать «террикон» снежком. Да и еще докука... Федор Васильевич, как выяснилось, ни бельмеса не разбирался в технике, точнее, руки бывшего инженера росли не из того места. Так что Саньке приходилось починять вставший в дедову смену дутьевой вентилятор и регулировать частенько зависавшие задвижки и вентили. Случалось, напарник нарушал отдых сменщика, беспокоил, звал подмогнуть при возникшей поломке. Благо Александр жил неподалеку. Одним словом, мужик взял шефство над ветераном. К слову сказать, заведующая магазином, пятидесятилетняя Маргара (так прозвали) – женщина суровая, если бы не Санька, деду ни дня не продержаться. Махом бы уволила за поломки. А так выходило, что Федор Васильевич худо-бедно справлялся. Да только маловато продержался старичок на плаву, беда – тут как тут…
      – Собрался было подложить кабанчика… Уж и ветеринар знакомый пришел, успели даже по соточке хряпнуть, сидим покуриваем. Вдруг вбегает жена: « Санятка, – кричит, – магазея горит! (так, значит, прозывала место мужниной работы)». Допер сразу, тут к бабке не ходи, не иначе дед наворочал. Запорол котел, ну или проспал, не углядел по глупости. Бегу что есть мочи. Батюшки светы – из подвала дымища прет. Продавщицы сказали, что в бытовке уже пол прогорел. Первым делом спрашиваю – где Василич! Никто не знает, ждут пожарных. Не дай Бог – дед угорел, а то и вовсе сгорел… Ну тут… даже и не знаю, как получилось. Бросился по приступкам вниз. А там бушует полымя. Кое- как пробрался по стеночке в кильдим – нет деда. Рванул в угольный отсек, там огня нет, только дым глаза застит. Однако Василича сразу узрел, лежит в беспамятстве. Первая мысля – не помер ли, наверняка задохся. Тормошу старика – гляжу, хрипит. Оглянулся назад, епрст... – проклятые ящики рухнули, завалили проход. Делать нечего, давай руками лаз к спускному окошку проскребывать. Пробился все-таки к воздуху. Кричу оттуда, зову на помощь. Слава Богу, пожарники подоспели, просунули канат. Деда спешно обмотал и сам на четвереньках следом пополз. Пожарные сразу водой окатили. Малость пришел в себя, посмотрел на руки – мать честная! Ну, думаю – хана, брат, пришла. Потерял рученьки! Мало что обгорели, острым углем кожу пообдирал. Кровь и грязь – страшное месиво. Вот как получилось! Повезло, медсестра рядом образовалась, скорую успели вызвать. Оттерла раны поначалу окисью, обработала и в больницу потом отвезли. Да один хрен, с полгода руки не отходили, чуть не стали гнить… Потом уж жене старушка-знахарка мазь вонючую дала. Ничего, зажили, поправились, значит. Накось вот – посмотри.
      Водитель сунул Валентину под нос заскорузлые кисти. Ни черта не понятно – обыкновенные узловатые руки рабочего человека, в шрамах и мозолях. Как у каждого металлиста, кожа потеряла естественный цвет. Чтобы не обидеть шофера, Спицыну пришлось протянуть сострадательно: «Да-а-а!..»
      Сочувственный возглас инженера Санька счел за поощрительный намек к продолжению рассказа:
      – Думал, уж группу получу… Да только выкуси, сразу не дали, а потом зажило, как на собаке. Федор Васильевич проведывать «погорельца» в больницу приходил, яблоки с апельсинами приносил. Старика же с истопников вытурили, за здорово живешь, но, слава Богу, никакого денежного начета не сделали – получается, пожалели. Ходила потом по городу сплетня, что чуть ли не Маргара к поджогу руки приложила. Якобы стерва наняла за полбанки водяры ханыгу из тех, что с корешами у магазина кучкуются, жаждут опохмела. А ящики Маргарита Батьковна велела накануне в котельную стаскать, мол, для разжижки сгодятся. Вот аккурат и пригодились… С этой торговки станет... баба тертая, битая. А впрочем, чего говорить, нечего попусту языком чесать – не пойман, не вор… Пойди докажи о сговоре заведующей с алкашами…
      Касательно деда, нахлебался тот гари выше крыши, но  до конца не угорел, сдюжил старикашка. К вечеру прочухался и выписали  домой. Да только Василич головой тронулся. Со страху, что посадят, и не поверишь, – вешаться собрался… Да, сын или сосед, толком не знаю, приметили, что этот бедолага по двору бестолку толчется – туда-сюда и обратно…Потом затих в сарае, сказывали, что успел веревку на шее захлестнуть, да помешал тот мужик греху случиться. Вовремя подоспел, еще минута-другая и аминь… За попытку суицида поместил дедушку в психдиспансер, прокапали как положено и выпустили на волю… Вот такие дела, значит, приключились.
      – Сань, – спросил Спицын водителя, – а за то, что человека из огня вытащил, жизнь человеку спас, наградили или нет... О медали молчу... Ну, премию какую, на худой конец, почетную грамоту «За трудовые успехи» или путевку санаторную…
      – Держи карман шире, путевку захотел… Спасибо, что больничный сполна оплатили, не мурыжили – засчитали производственной травмой, но без льгот и поощрений. Правда, следователь прокурорский приходил, выспрашивал, что да как, но на том и остановился. А заведующая... ту даже начальство выговором не удостоило, наоборот, Маргара по страховке копейку получила. Подсуетилась бабенка, где надо подмаслила, даже пожарники не оштрафовали. Да чего, в самом деле, воду в ступе толочь, главное, без стрелочника обошлось – нет виноватых.
      А с Федором Васильевичем после тех дел виделись редко, да чисто случайно. Что и понятно. Какой из пенсионера молодчику приятель, хотя и знакомым назвать не годится, одним словом, работали раньше вместе. Сталкивались с дедом чаще на колхозном рынке по выходным. Само-собой отмечали встречу выпивкой, брали красненькую, редко две. Васильевич подопьет чуток и долдонит одно и то же: «Зачем паря спасал старика, только сам искалечился. В таком возрасте не разживешься – скоро конец придет». – Водитель кашлянул, подавив жалостный всхлип. – И знаешь, напророчил-таки старый хрен. Устроился дедка после больнички сторожить на складах потребкооперации. Так… Мудышкина фабрика. Сказывал, мол, работенка не бей лежачего. Цельную ночь спи безбоязненно, редкий болван польстится на залежалый негодный товар. Да и того нет, успело начальство раньше разворовать. Да хреново Федор Васильевич там покемарил, осенью нашли окоченевшим. Говорят, то ли выпил лишку – мотор и отказал, то ли сам по себе похарчился. Слабенький стал дедок, в доходягу превратился после дурки, смотреть жалко. А ведь рвался деньгу зашибить, да какие уж деньги – так курам на смех. Сидел бы на печи – грел кирпичи, ан нет, подался на заработки.
      – Ну а потом, сам Санек как устроился? – поинтересовался инженер.
      – Да уж, куда с незажившими руками податься… Даже теперь страх, как приморозить боюсь. Но семью кормить надо, не дочь миллионера,– усмехнулся малый. – Пошел в локомотивное депо, вызывальщиком поездных бригад. Честно сказать, работа бабская, но семьдесят рублей на дороге не валяются. Однако притерпелся, подлечился и со временем пристроился к подходящему делу. Живу теперь, не жалуюсь. Думаю, поболе инженеров получаю…
      – Вот гад, уколол все-таки, – незлобно подумал Валентин и постарался перевести разговор на другую тему. Хотя и удивился, что рассказ водителя открыл новую сторону Саньки. Если так уместно выразиться – героическую ипостась мужика, казавшегося прежде приземленной серой личностью.
      Инженер тщетно пытался скрыть за пустопорожней болтовней тревожное чувство, схожее с ревностью. Выходит, что при внешней неказистости водитель отчаянный смельчак. А способен ли Валентин на столь напористый поступок, попросту говоря – свойственна ли парню дерзкая самоотверженность. Спицын перелистал волнительные эпизоды собственной жизни… и только однажды, будучи восьмиклассником, сподобился на храбрый поступок. Скорее тогда возобладала неосознанная рефлексия, чем заложенная природой смелость и тяга вершить справедливость.
      
      Последний год совместной жизни с отчимом, который стал горьким пьяницей, превратили жизнь Валькиной матери в непрерывное страдание. Женщина уже не предпринимала попыток укротить болезненную страсть мужа, заставить того устранить пожиравший разум порок. Куницын постепенно опускался ниже и ниже. Пришел день, и выгнали с работы. Стали замечать выпившим на уроках труда или похмелявшимся с такими же забулдыгами на заднем дворе школы. Мужчина изредка калымил, но отсутствие под рукой станков и приспособлений превратило тот труд в неэффективный и тягостный. Случалось, отсутствие денег побуждало Павла принимать внутрь дешевую дрянь, не брезговал даже спиртовыми растворами очистительных средств. Под влиянием суррогатов одурманенный мозг давал частые сбои. Не раз Куницын подымал руку на жену, но, одумавшись вовремя, укрощал злобную прыть, поникал и просил прощения. Однако участившийся пьяный горячечный бред пугал ближних, заставлял бросать обжитое жилье и находить пристанище в бабушкиной крохотной квартирке. Такая бивуачная жизнь неминуемо вызовет окончательный разрыв.
      Однажды майским утром мать Валентина учинила супругу, требовавшему денег на опохмел, законную выволочку. Ругань, начавшись в доме, продолжилась уже в террасе. Павел поначалу матерно отбрехивался, но затем, придя в буйство, набросился на женщину с кулаками и ударил бедняжку. Валентин оказался свидетелем мерзкой сцены. Паренек, ограждая плачущую мать, заступил отчиму путь и твердо потребовал прекратить бесчинство. Но Куницын уже обезумел, набычился, медленно двинулся на мальчишку, выгнув башку для лобовой атаки. Валька знал за ним способность драться головой, когда  удар лбом с размаха способен расплющить нос противника, привести того в беспамятство. Так, однажды подвыпивший Куница, не поделив с цыганами, использовав тот прием, положил поочередно двух «чавелых», не успевших даже вынуть ножи. Теперь Павел, одичав, шел на Валентина, на четырнадцатилетнего пацана. Но Валька, уже не по возрасту рослый, не сдрейфил, ловко ухватил отчима за плечи и что, было сил, отшвырнул прочь. Тот, потеряв равновесие, грохнулся на пол, увлекая за собой кухонную утварь и оказавшийся позади домашний скарб.
      Но тут опомнилась Валькина мать, ухватив сына, женщина потащила мальчика на улицу, предвосхищая реакцию сбитого с ног мужа. Куница оказался страшен в непомерной злобе по причине возникшего конфуза. С криком «Убью, падла!» разъяренный мужик выскочил на крыльцо террасы, но Валька и мать уже стояли у ограды, зная, что полупьяный человек не способен быстро бегать. Павел продолжал буянить, нещадно крушил вещи на проходе, извергал потоки площадного мата. Соседи, наблюдавшие издалека эту жесткую сцену, видали, как потом Куницын успокоился, сел на крылечко и бессильно зарыдал. Плакал то ли по причине полученного поражения, то ли в злобе на самого себя, или осознал личностное крушение.
      Валентинова мать благоразумно решила расстаться с потерявшим разум озверевшим мужем. Выбрав момент, когда Куницын отсутствовал дома, собрала вещи и, погрузив необходимые пожитки на велосипед, покинула ставший опасным родной дом. Валька с большим узлом в руках шел следом под сочувственные взгляды онемевших соседей. Пятилетний братишка, еще ничего не понимавший, жил уже с месяц у бабушки Лары. Предсказание Ларисы Станиславовны о несостоятельности замужества дочери с Куницыным исполнилось. Вот и развалился второй брак матери, а Валентин так и не обрел нового отца.
      
      Внезапно на востоке показались белесые новостройки Орла. Оживленная трасса Р-120 плавно скользила меж редких островков складских построек, нарочито скрытых придорожной зеленью. Но вот зашагали уличные фонари, возникли навесные конструкции троллейбусной сети, и город задышал, стал принимать обжитой облик. Вскоре частная застройка по левую руку сменилась рядами девятиэтажных панелек, справа же теснились охристые сталинки. Поодаль изогнулись змейки трамвайной двухпутки, и вскоре радостно задребезжал звонок ярко-красной «Татры». Металлический лязг колесных пар «чешки» окончательно уверил о прибытии в славный град Орел.
      Санька самодовольно заявил, что знает дорогу на Ливны, и на ближайшем повороте свернул с Карачевского шоссе на Комсомольскую улицу. Водитель объяснил тот маневр, что ехать через город прочесом только время терять. Придется томиться на светофорах, и не исключено, что проезд грузового транспорта через центр запрещен. Лучше окольным путем. И «газик» лихо понесся по просторной, обсаженной тополями улице. Валентин мечтательно разглядывал башенки-новостройки – вот бы заиметь там хотя бы двушку, но сошла бы и одна комната. Парень оживился, стоило увидать стоящий на гранитном постаменте реактивный истребитель. Слегка потемневшую модель самолета выдают изгибы на скошенных плоскостях – точняк, «Миг-17». Валентину радостно увидеть боевую машину, своеобразный символ города с таким гордым и летучим именем. В голове рожаются красочные ассоциации, сердце бьется учащенней. Но Санька ощутимо заволновался, приуныл, сбавил скорость. Наконец, мрачно произнес:
      – Черт, занесло невесть куда! Самолета тут быть не должно, промашка получилась…
      Пришлось для выяснения дороги съехать на стоянку близ ворот воинской части. Благо недалеко укатили. Поехали назад, километра через полтора на кольце у автовокзала свернули вправо. Начались неказистые кварталы – промышленная зона. Тянутся грязные, исписанные хулиганьем цементные заборы. За ними распластались заводские корпуса, чернеют решетчатые градирни, над головой веером расходятся пузатые теплоцентрали, отчужденно серебрятся нефтеналивные резервуары с тонкими иглами громоотводов. Но вот густая придорожная зелень поглощает скучный урбанистический пейзаж орловских окраин. Дорога медленно огибает пологий берег реки, выезжает на мост. Склоны неширокой еще Оки заросли непроходимым кустарником, городские постройки еле проглядывают сквозь зеленые дебри. Но город упрямится, не отпускает, расползается частным сектором. Там изобилуют сады с чудесными орловским яблоками. Случается, в поселения вклиниваются свекольные плантации, и уже не понять – городская ли то территория или уже сельская местность.
      Прямая как стрела двухрядка выводит на широченную магистраль. Трасса М-2 «Крым» (Москва – Тула – Орел – Курск – Белгород)! А дальше Харьков, Запорожье, Симферополь.
      Катим по окружной дороге. Гладкое шоссе обсажено пирамидальными тополями, подпирающими небо изумрудными свечками. Следом закудрявились молоденькие березки, посадки постепенно переходят в жиденький смешанный лесочек. Федеральная трасса проходит над железнодорожным путями. И через полминуты, взлетев на виадук, пересекает другое шоссе, судя по карте, идущее на Ливны. Сведущий Санька поясняет, что внизу трасса Р-119, которая соединяет Орел и Тамбов, проходя через Орловскую, Липецкую и Тамбовскую области. Водитель сбрасывает скорость, пытается понять – где же развилка на Ливенскую трассу. «Газик» еле движется», опасаясь пропустить поворот на спуск. Наконец, препятствия позади, автомобиль вырывается на долгожданное приволье.
      «Прощай, доблестный Орел. До свидания, красавица Ока. Бог даст, еще свидимся», – у Спицына в планах – проехать на речном пароходе до слияния Оки и Волги, увидеть Нижний – родину славных земляков Максима Горького и Валерия Чкалова.
      
      Время близилось к трем пополудни. В желудках горе-странников зазывно урчало, что и не мудрено. Завтракали парни сухомяткой еще под Брянском, полулежа на придорожном бугорке под сенью раскидистой березы. Пообедать же в орловской столовке у приятелей не получилось. Автовокзальная забегаловка пугала не задранными ценами, а обилием понурых посетителей, к раздатке не подступиться. Товарищ по цеху посоветовал Александру подхарчиться по дороге – в Становом Колодезе, расположенном за окружной дорогой, километрах в двадцати.
      Задача Валентина состояла в отслеживании придорожного указателя на это село. По пути «газику» встречались приветливые уютные деревеньки, иные домов в пять-семь, скорее хутора, потому и безымянные. Инженер до рези напрягал глаза, боясь прозевать нужную табличку, даже просил водителя тормознуть у слишком заковыристых. Но Спицын не опростоволосился. Свернув на проселок, выехали на проезжий тракт с вдрызг разбитым асфальтом. Бесконечной чредой потянулись разномастные подворья селян. Кроме мелькнувших развалин давно заброшенной церквушки, да вычурных кладбищенских врат – ничего примечательного. Но вот впереди возникли казенные строения – кирпичный складского типа барак и двухэтажка с флагом, видимо, местное правление. В подъездах первого здании, судя по вывескам, размещались контора потребкооперации, чайная и магазин.
      Картина, открывшаяся в низеньком столовском помещенье, не вдохновляла. В спертом воздухе, пропитанном спиртными испарениями, сгрудились полупьяные деревенские мужики. Определенно, в сельпо завезли водку, редкий по сегодняшним временам товар. Изголодавшиеся по выпивке колхозники, как говорится, не сходя с места, артельно набросились на хмельное. В чайной стоял дым коромыслом. Валентин и Санька еле протиснулись через гомонящую толпу, пристроились на шершавом подоконнике. Расчищая проход безобидным матерком, подавальщица в замызганном халате принесла заказ. Примостившийся рядом подвыпивший старичок словоохотливо объяснил топоним родного села. Становой Колодезь назван так из-за «утонувшего» в бездонном источнике (колодезе) станового квартального. Тут обыграны слова – колодезь и становой пристав. Пришлось Валентину заказать для деда «соточку» в качестве благодарности за почерпнутые сведения.
      Похлебав жидкую похлебку без мяса, поглотав комковатый гарнир с ошметками вчерашних котлет, насытившись, друзья вышли из проспиртованного закутка на свежий воздух. И хотя пища встала в желудке колом – на душе сыто потеплело. Но вот незадача  – закончились сигареты. Валентин отправился в потребиловку, но и там народа невпроворот. Пришлось парню брать прилавок штурмом и, получив две пачки «Космоса», отчаливать к двери, по сути, вплавь по головам тесно сбившихся покупателей. Спрашивается, почему дурни так давятся, набились в магазин, как селедка в бочку. Улыбаясь, Санька открыл причину толчеи, успел навести справки:
      – Крестьянина пожалеть надо. Мужики очумели с голодухи… С весны по району не завозили водку и сахар. Полевая страда – будь неладна! Начальство боялось упустить драгоценное времечко, народец запойный, ничем не остановишь… А теперь, после уборочной завезли водяру – вот колхозники и перебесились, боятся, на каждого не хватит.
      Невдалеке беседовали двое старичков, тоже навеселе. Навряд ли ветхие старцы отоварились самостоятельно, определенно нашелся доброхот и поднес ветеранам по широте душевной. Валентин невольно прислушался краем уха. Сморщенный, словно гриб, дедок почтительно вещал бородатому благообразному приятелю:
      – Аким Паникадилыч (отчество неразборчиво), вот народец пошел… Сплошь осатанели мужики… Дорвались таки, теперь отведут душу…– пошамкав беззубым ртом, продолжил. – Уж какая приворотная силища у водки! Никто той проклятой не устоит! И что за зараза такая… Боюсь, лиха бы не вышло, передерутся чай, как бы до смертоубийства не дошло… Право, страх один только!
      Визави с иконным ликом рассудительно подытожил:
      И не говори, Кузьмич, беда с такими людьми! Чура не знают! Дорвались, аки свиньи до корыта, хлебают взахлеб, трактором не оттащишь… И будут лакать, покуда до дна не выжрут. Ох, безмозглый народ пошел! Эх, грехи наши тяжкие, – и перекрестился. – Пойду Кузьмич, а то не дойду, ноженьки вконец ослабели…
      Выехав за околицу, Спицын с усмешкой прочитал перечеркнутое наискось жирной линией название села – Становой Колодезь. Нарочно и не придумать – даже пристав утонул по-пьяни... В селении идет сумасшедшая гульба, впрочем, ненадолго. Попьют мужики максимум неделю, пропьются… и опять впрягутся в оглобли. Пойдет картоха, свекла, а там и озимые пахать…
      
      «Потребсоюз – потребсоюз» – это сложносокращенное словечко упрямо затесалось в голову Валентина. Превращаясь в ритмический камертон, методично отесывало возникшие мысли в куцые обрубки фраз. Это глупое наваждение настойчиво искало образного выхода вовне – и тот возник из глубин памяти.
      Однажды в летние каникулы Валька и еще трое подростков с задачей заработать деньжат превратились в сборщиков лекарственных трав. Об источнике такого заработка узнал Антон (заводила уличной компании), прочитав объявление Потребсоюза в местной газетенке. Остальные приятели младше вожака по возрасту, из-за ненадобности, газет еще не читали. Так вот, компания, выбрав погожий денек, отправилась на розыски места приемки травяного сбора. Поиски этой богадельни превратились для мальчишек в утомительное приключение, пришлось обегать чуть не полгорода. Целебный сушняк принимали в дровяных складах, построенных при царе Горохе. Теперь там размещались пошивочные и столярные артели, пункты хранения ящиков и стеклотары, а также каптерки с примитивным инвентарем для огородников и пчеловодов. В темном закуте под железным навесом толстая бабища в клеенчатом фартуке обслуживала сборщиков природных даров. Женщина объяснила ребятам технологию сбора листьев подорожника, как доступную для детского ума и рук, заготовка же остальных трав мальчишкам не по плечам.
      Собирать подорожник следует только в сухую погоду, причем в экологически чистом месте, а не вдоль проезжих дорог, судя по названию растения. Листья осторожно рвут или срезают, чтобы не искромсать. Сушат только в естественных условиях, искусственный подогрев запрещен. Для этой цели подходят навесы, чердаки и другие закрытые помещения с вентиляцией. Листья выкладывают тонким слоем и регулярно ворошат, чтобы те не запревали. Сбор готов, когда черешки при нажатии начнут трескаться. Готовое сено потом осторожно складывают в полотняный мешок, исключив попадание влаги и запаха технических средств. 
      Работа кипела первые две недели. Пацаны облазили окрестные овраги и лесные ложбины. Не исключено, нашлись и такие, что сохранив в секрете, рвали растущие кустики вдоль торных дорог, не говоря уж о проселках. Сушили траву, конечно, в пригодных местах, благо в чердаках и сарайных навесах недостатка не было. Естественно, больше остальных в этом деле преуспел Антон, то ли парень рукастей, то ли знал заповедные места.
      Сдавать сбор ребята ездили на велосипедах – вместе оравой. В автобус с набитыми сеном мешками, разумеется, не пустят. Сказать, что приемщица дурила малолеток, язык не поворачивается после одобрительных слов тетки в адрес юных сборщиков. Деньги выходили несерьезные, короче копейки. Если быть честным, то овчинка не стоила выделки – столько трудов, столько в кровь исцарапанных сушняком ладоней, столько материнских нагоняев за пустую затею, да и заработок – кот наплакал. Больше других насдавал подорожника Антон – на полные пять рублей. Вторым шел Валентин с тремя рублями. А у остальных – деньги выходили плевые, да и шли не в копилку, тут же тратились на мороженное и лимонад. Прижимистый вожак собирал рублики на фотоаппарат, а у Валентина загорелось – наручные часы. В классе часы имелись у деток богатеев, да так у двух-трех, но Валька решил не уступать. Да и девочки, те тоже с разбором, понимали – кто есть кто…
      Однако у уличных товарищей коммерческий задор постепенно источался, да и подорожник в окрестных урочищах здорово поредел. Таким образом, травосборочная лихорадка сошла на нет. Возможно, остался одинокий энтузиаст сбора подорожника, но что маловероятно, лимонад и мороженное в стаканчиках не заслуживают таких трудов.
      Но у Валентина осталось нереализованное желание, или, как говорят снобы – незакрытый гештальт. Магазинная цена подростковых часиков «Юность» – пятнадцать рублей, но носить такую детскую игрушку заносчивому пацану западло. Бэушные наручные часы на вшивом рынке оценивают минимум в червонец. Конечно, если «горят трубы», страдалец скинет котлы за пятерку или даже трояк – но попробуй, поищи такого обалдуя.
      Паренек решил добрать нежную сумму, сдавая пустые бутылки. Для мальчишки это занятие отнюдь не постыдное, некоторые сорванцы постоянно промышляют таким способом. Таким образом, конкурентов хоть отбавляй. Но не беда. И Валька в поисках стеклянной тары взялся шнырять в посадках. Кефирная бутылка стоила пятнадцать копеек, сидровая или водочная – двенадцать. Посудина принимается без сколов, чисто вымытая, желательно без этикетки. За полмесяца на стекляшках парень набрал жалкие четыре рубля, в итоге наличными – семь целковых. Но ждать уже невмоготу.
      Ранним воскресным утром Валентин отправился на вещевой рынок, который располагался в тупиковых перекрестках на задах паровозоремонтного завода. Обыкновенно забитое народом торжище в это день оказалось малолюдным. Мальчишка исходил рыночные ряды вдоль и поперек, спрашивал у «жестянщиков», не продаются ли где мужские часы – увы, пусто. И вдруг на выходе невзрачный дядечка, с виду трезвый, не забулдыга, предложил старенькую потертую «Победу». На потускневшем циферблате арабская цифирь, секундная стрелка в отдельном кружочке вместо шестерки. Конечно, часы не ахти, но ходят… Мужик заломил десятку, но Валька честно признался, что располагает только семью рублями. Хозяин часов не стал препираться, отдал за милую душу.
      Часы «Победа» стали первой заработанной своими руками вещью Спицына. Приятели завидовали, когда Валька франтовато подымал рукав куртки, отвечая который час. Отчим Куницын похвалил пасынка за предприимчивость, мать же недовольно пожурила, мол, собирает старье… Но паренек в тайне гордился и собой, и часами, пусть не блестевшими новизной, но зато время отмеряют безошибочно.
      А с каким затаенным чувством превосходства пришел семиклассник Валентин на школьную линейку в начале учебного года. На запястье мальчугана, как у взрослого, красовались собственные часы, и девочки это заметили…