Горячий снег

I.

В те мрачные февральские дни мне особенно сильно хотелось жить.
Несколько лет назад меня ничто так не беспокоило, как получение хорошего (или хоть какого-то) аттестата для поступления в лётное училище, постоянные драки с Морозовым из-за Лизы Вересаевой и сгоревший строительный склад, поджог которого, естественно, списали именно на меня, за что Михаил Ильич Северный угрожал мне решёткой, будучи убежденным в том, что я, «приёмный щенок, доставляющий окружающим одни проблемы», плохо влияю на Руса (его родного сына, который старше меня почти на два года) и умышленно втягиваю его в свои грязные дела. Ох, знал бы Михаил Ильич, что инициатором некоторых передряг был вовсе не я, а его сын, который с превеликим удовольствием принимал участие в моих забавах с уличными мальчишками. К сожалению, несмотря на непобедимый юношеский максимализм и все смешные истории, которые подворачивались очень даже кстати, добавляя ярких красок нашим однообразным дням, мне довольно неприятно вспоминать о том времени...
Моё положение тех лет по сравнению с нынешним уже не кажется таким ужасным и безнадёжным, каким я его тогда представлял. Возможно, я слишком поздно осознал всю серьёзность принятых мной решений и их необратимых последствий. Только теперь, когда мне стало действительно плохо, я отчётливо ощущал, что загнал в угол не только самого себя, но и Руса с Алиной (его сестрой-близнецом, которая отправилась с нами в Республику и стала превосходным военным терапевтом в нашей части). С каждым днём я всё больше жалею, что втянул их в болото собственных проблем. В эту минуту Алина наверняка изводила себя мыслями о том, всё ли с нами в порядке и живы ли мы вообще. Однако, как бы я не корил себя за то, что близнецы находились здесь по моей вине, я прекрасно понимал, что всё ещё жив исключительно благодаря ним, ведь, когда кто-то ждёт твоего возвращения, ты не можешь себе позволить так просто сдаться и будешь изо всех сил цепляться за жизнь, чтобы вновь увидеть тех, кто тебя любит и кого любишь ты сам. Я не мог позволить себе умереть ещё и по той причине, что это было бы дико больно и несправедливо: разве можно все свои годы стремиться к возвращению на родину и восстановлению долгожданного мира и погибнуть, пробыв здесь всего лишь год и так и не увидев исполнение заветной мечты, которая на протяжении долгих лет была для меня единственной целью и путеводным ориентиром, помогающим не отклоняться от намеченного курса?
Подходя ближе к теме, оговорю, что Рус пишет книгу о судьбах наших современников: о том, как война ломает жизни людей, которые уже никогда не смогут быть прежними, но в то же время давая понять, что каждый из нас всё ещё держится благодаря помощи, которую мы оказываем друг другу в такие тяжёлые дни. К своему стыду я довольно сдержанно отреагировал на идею Руса, хотя мне следовало искренне поддержать его, потому что писать о подобном пусть и сложно, но крайне важно. Я решительно считал, что Рус взял на себя слишком большую ответственность (за ним была привычка браться за решение серьёзных дел, воспринимая их как что-то, с чем он легко смог бы справиться), потому что охватить масштаб такой колоссальной общечеловеческой трагедии и качественно, жизненно и чувственно воплотить всё на бумаге казалось мне просто невозможным. Тем более, заниматься рукописью в нашем-то положении, когда ты не знаешь, доживешь ли до утра или нет, — особенно гиблая затея, потому что в данном случае тебя начинает тревожить, наверное, самый лютый писательский страх: не довести до конца начатую книгу.
К счастью, Рус придерживался иного мнения. Он работал не над одним романом, в который физически не удалось бы вместить всё задуманное, а над целым циклом произведений, связанных общей проблематикой, за основу которых брал рассказы реальных людей, которых знал лично или истории которых смог где-то услышать (правда, некоторые сюжеты часто вырастали за рамки малой прозы). Мне же выпала доля оказаться одним из таких людей и, признаться честно, долгое время меня это сильно напрягало.
Я не мог смириться с тем, что кто-то будет читать мою жизнь как открытую книгу в прямом смысле этого выражения. Вот вас когда-нибудь рассматривали в качестве прототипа главного героя своей книги? Очень, очень странное ощущение... я читал недавно свежие фрагменты рукописи и, должен сказать, после прочтения находился в неясном состоянии то ли пугающего удивления от того, насколько живо, красиво и точно Рус смог выразить мои чувства, которые я сам зачастую не мог разобрать, то ли глубокой тоски от болезненных воспоминаний, встрепенувшихся из-за совпадений с деталями текста, то ли, наконец, торжествующего самолюбия, пробудившегося по той причине, что история такого неприглядного человека, как я, неожиданно стала эпицентром настоящего художественного произведения, которое уже находило отклик в сердцах окружающих.
Мне казалось, что это сон: так непривычно было читать книгу и узнавать в ней себя... Однако, глаза меня не обманывали. Всё происходящее было самой настоящей правдой. В большинстве произведений встречались два персонажа, служившие связующим звеном между всеми повестями и рассказами задуманного цикла. Рус решил оставить всё, как есть, сохранив основные факты нашей биографии и не изменив ничего, кроме имён. Так и получилось, что главными героями его книги стали Али Волков и Сергей Сотников, двое летчиков, первый из которых вырос в эмиграции и вернулся на родину погибших родителей, чтобы принять участие в окончании войны и обрести утраченный дом, а второй — его названый старший брат, пишущий книгу на основе историй, услышанных по мере несения службы в Республике вместе с Волковым.
Всё бы ничего, получается действительно замечательная книга, даже лучше, чем я мог себе представить. Одно только меня смущает (хотя я не думаю, что это можно посчитать недостатком): случается, когда человек глубоко погружен в изложение каких-либо событий, память подкидывает ему такие интересные и важные подробности, которые он не мог вспомнить при предыдущем изложении тех же событий. С каждым разом могут всплывать всё новые и новые детали, и, тогда получается, что история, изначально взятая за основу произведения, неожиданно обретает новые смыслы, складываясь в попутные маленькие истории, недосказанные между строк. Из подобных деталей часто рождаются отдельные рассказы, существующие в качестве самостоятельного произведения, но как бы и дополняющие произведение основное.
То, о чём я теперь собираюсь рассказать, можно отнести к числу таких произведений. Я вспомнил об этом случае, когда читал фрагменты повести Руса о нашем пребывании на Невельской косе. Мысли о том происшествии не выходят у меня из головы, и я чувствую острую необходимость рассказать о них. Скорее всего, какие-то детали нарочно улизнут из моей памяти, но я постараюсь воспроизвести всё так, как оно было на самом деле, а если не вспомню некоторые подробности — когда-нибудь начеркаю ещё один рассказ, если, конечно, решусь его написать: всё же прозаик из меня, откровенно говоря, никудышный (стихи — совсем другое дело, это по моей части, но сейчас не о них)
Вернёмся к тому случаю, о котором я хотел рассказать.
Это произошло в конце февраля, когда нас с Русом после одного неприятного инцидента решили спустить с небес на землю и распределили в пехотный полк. Глупо, неправильно и несправедливо — но спорить с нашей участью было бесполезно. После этого нам предстояло перенести на своей шкуре все ужасы войны «изнутри», а не «со стороны», как иногда отзывались о нашем деле пехотинцы. Может, летчики и не сталкиваются с теми трудностями, которые ежедневно выпадают на долю солдат, несущих свою службу на земле, но это ведь не значит, что мы находимся в абсолютной безопасности и свысока смотрим на те жуткие бойни, которые разворачиваются за десятки километров от нас. Мы с Русом пренебрегли указаниями, чтобы самовольно прийти на выручку неизвестному пилоту, но ни я, ни он нисколько не пожалели о своём поступке. Более того, если нам доведётся снова оказаться в подобной ситуации, я более чем уверен, что мы поступим так же, ведь, как говорит Рус, закон простой человечности стоит превыше любого устава.
Почти целый месяц прошёл с того дня, как мы очутились в небольшой деревне недалеко от Невельской косы, где местные жители совместно с нашей восьмой ротой и ещё одной, недавно прибывшей, удерживали натиск врага.
За окном темнело: на сосновый лес медленно опускался седой сумрак ранней зимней ночи. Ветер царапал стекла, бросал в них снежную россыпь и хлестал по ним гибкими ветвями диких вишен. В общей палате царила привычная тишина, изредка прерываемая моим хриплым кашлем, едва слышным мычанием одного из деревенских партизан, который только недавно смог заснуть после сложной операции, приглушенными разговорами других пациентов и прочей бытовой возней.
Надломленный грифель шуршал по бумаге. Митя, девятилетний сын раненого партизана, о котором я недавно упоминал, сидел на противоположном конце моей кушетки и сосредоточенно вырисовывал самолёты в своём альбоме с кучей вложенных в него листов, края которых изрядно смялись и потемнели от постоянного использования. Он оказался довольно смышленным мальчиком, который с увлечением слушал мои рассказы и схватывал всё на лету, быстро переняв мою любовь к авиации и заявив, что в будущем непременно станет инженером. Насколько мне позволяло моё самочувствие, я принялся обучать Митю черчению и фундаментальным основам механики. Всё бы ничего, но в этом деле мне пришлось столкнуться с некоторыми трудностями. Во-первых, из-за болезни я практически не мог разговаривать: резкие приступы кашля обрывали мою и без того сиплую речь, дыхание совсем сбивалось, а раненый бок начинал болеть пуще прежнего. Поэтому мне приходилось что-то писать, зарисовывать, составлять схемы или вообще объяснять нужную информацию жестами. Записи и наглядные рисунки Митя считывал быстро, а вот с остальным возникали проблемы. Слава богу, Рус часто выступал в роли моего переводчика, понимая меня с полуслова и многое добавляя от себя. Всё же училище мы прошли вместе, а я, что тогда, что сейчас, чувствую себя больше практиком, нежели теоретиком (в этом и заключались мои второстепенные трудности), оттого и не могу доходчиво передать кому-нибудь то, чем сам владею в совершенстве.
Не знаю, как так получилось, но за то недолгое время, что я нахожусь в лазарете, Митя успел ко мне сильно привязаться. Рус же этому нисколько не удивился, пустив однажды беззлобную шутку о том, что дети доверительно тянутся ко мне, потому что я сам веду себя как ребёнок. Может, отчасти это действительно было так в силу моей вспыльчивости, мечтательности и крайней неусидчивости. Наверное, именно поэтому пребывание в лазарете казалось мне невыносимой пыткой — я страдал не столько от физической боли, сколько от бездействия, оставаясь вынужденно прикованным к больничной койке. Мне было жутко неприятно в свои двадцать два года чувствовать себя немощным стариком, который даже с постели-то поднимается с трудом. О чём тут говорить! Даже шестидесятилетние старики с поразительной молодецкой живостью отбивались в эту минуту от врагов на Невельской косе, а я отлеживался здесь, как последний калека... Одна только мысль об этом доставляла мне столько унизительной досады и раздражающей боли, что я не знаю, как точнее передать вам, что же я чувствовал в то время.
Как бы там ни было, моя нетерпеливая натура и пытливый ум всё равно уступали свои позиции под давлением физической слабости. Я старался меньше разговаривать и не делать резких движений, чтобы ненароком не спровоцировать удушливый кашель или притупившуюся боль в животе.
Меня жутко клонило в сон. Веки слипались сами собой, становились всё тяжелее и тяжелее... Речь сослуживцев проникала в моё сознание лишь отдалёнными обрывками...
— Бито!
— Твой ход.
Демонстративный стук хлестнул по столешнице. Кто-то удивлённо присвистнул.
— На-кось, отбивайся!
Тишина. Возня. Самодовольная усмешка.
— Поднимай, поднима-ай! — подстрекающе протянул приглушенно-задорный голос Бондарева.
Хохот. Шумный вздох.
— Раньше надо было думать!
— Не хлюзди! — возмутился Курагин.
— Если проигрывать не умеешь, — ощетинился Бондарев, — так не играл бы!
— Тише вы! — шикнул на игроков дед Меркулов своим назидательным басом.
Сквозь бессмысленную перебранку картёжников вдруг послышался спокойный, тёплый голос Руса:
— Ты случайно не помнишь, когда мы с Балашевым пересеклись?
Я с трудом разлепил веки, чуть повернув голову на подушке и скосив взгляд на Руса, сидевшего на соседней койке с неизменно серьёзным выражением уставшего лица. Он записывал что-то в своей затасканной тетрадке — той самой тетрадке, которая повествовала о жизни нас обоих и о жизнях других людей — затем, обратив на меня свои тёмно-карие глаза и, верно, столкнувшись с моим хмурым видом, уточнил свой вопрос:
— Помню, что это было осенью, —  продолжил он вполголоса, слегка зажмурив глаза и массируя правый висок двумя пальцами, — а вот когда именно... забыл! Как так получилось?
Он озабоченно вздохнул, вновь взглянув на меня:
— В сентябре?
Я отрицательно выгнул бровь. Рус в задумчивости прочертил глазами полукруг на потолке и добавил, вернувшись ко мне глазами:
— Значит, всё же в ноябре?
— Угу.
Машинально коснувшись рукой повязки на затылке, Рус благодарно кивнул, слегка прищурившись и усердно продолжив выводить карандашом свои бесценные записи. Моргнула лампочка. Побледнело и без того слабое желтое освещение. В коридоре послышался какой-то шум. Не придав ему никакого значения, я вновь прикрыл веки, но, едва мне стоило провалиться в сон на мизерные доли секунды, как раздался звук открывшейся двери. Первым в палату вошли фельдшер Зоя Криницына в своём привычном беспечном расположении духа и дежурный Аблаев, на радость всем вмиг оживившимся пациентам объявив, что пришло время подкрепиться. Следом за ними зашли три женщины, работающие на кухне, с кипой посуды на передвижном столике и котелком, прикрытым крышкой. Последней через порог переступила высокая, стройная девушка. Она сняла фуражку, смахнув с лица вороные пряди, и с гордо приподнятой головой обвела всех подопечных своим внимательным, заботливо-строгим взглядом. Это была Элла — врач от Бога (говорю без преувеличений). Именно она и её отец, Степан Львович Сельвинский, который был в нашем временном госпитале ведущим хирургом, спасли мне жизнь. Должен признать, как бы откровенно я не сторонился врачей, на дух не перенося больниц, встречались в моей жизни такие мастера своего дела, которых я искренне уважал. Степан Львович и его дочь относились к их числу. Рядом с Эллой шагала, можно сказать, её ученица Альбина Абакарова, юная медсестра восемнадцати лет, которая была в моих глазах чем-то вроде настоящего ангела: такой по-детски наивной и невероятно доброй, сочувствующей и поразительно чистой души я ещё не знал.
Пока кухарки раскладывали по тарелкам наш скудный ужин, Криницына с Абакаровой справлялись о состоянии пациентов. Скучающе наблюдая за ними, я случайно встретился взглядом с Альбиной. Из-под белой косынки, аккуратно повязанной на её голове, спускались на плечи две длинные каштановые косички. Щеки её зарумянились. Вздрогнули чёрные, как тёплая летняя ночь, ресницы. Она застыла, но, быстро опомнившись, опустила свои светло-карие глаза и захлопотала вокруг больного, немного неловко снимая ему капельницу. И чего она так смутилась? Я ведь ничего не сделал...
Проверив бедного партизана и положив стопку документов на свой рабочий стол, Элла подошла к нам.
— Опять зрение себе портишь? — с лёгким укором произнесла она, опустив ладонь Русу на плечо.
Карандаш замер над страницей, исписанной почти до конца. Подавив тяжёлый вздох, Рус поднял на Эллу обворожительно-виноватый взгляд и примирительно ей улыбнулся. Она чуть приподняла уголки бледно-малиновых губ в такой же тёплой улыбке и, едва коснувшись ладоней Руса кончиками порозовевших от холода пальцев, взялась за смятый край бумажной обложки, легонько потянув её вверх. Рус удержал свою тетрадь, склонив голову вбок и ответив Элле настоятельной просьбой в глазах. Она вопросительно изогнула брови и волевым, убедительным жестом повела головой снизу вверх, не прерывая зрительного контакта. Шумный вздох. Рус сдался, демонстративно приподняв руки и раздосадованно проследив траекторию перемещения своей тетради на рядом стоящую тумбочку.
— Совести у тебя нет, Элла Стефановна, — обронил он с оттенком утомленной тоски, — Вот забуду я, о чём хотел написать, что потом прикажешь делать?
Элла усмехнулась.
— Не волнуйся, товарищ лейтенант, — она понизила свой бархатный голос и шагнула ближе к Русу, который приподнял голову, ласково заглядывая ей в глаза, — я более чем уверена, что твоя память тебя не разочарует.
Если б вы только знали, с какой любовью и нежностью он на неё смотрел!..
Элла лёгким движением смахнула с его лба чуть отросшую тёмную чёлку и запустила свои хрупкие пальцы ему в волосы. И пусть вокруг них была уйма деревенских жителей и наших сослуживцев, я отчего-то оробел, почувствовав себя лишним в такой трогательной, идиллической картине, и поспешно отвёл взгляд. Но ни Руса, ни Эллу нисколько не смущали эти обстоятельства. Они не переживали о том, что могут быть замеченными, и явно не собирались скрывать свои чувства. Я прекрасно понимал их и искреннее поддерживал. Когда люди любят друг друга, они должны ценить каждый миг, проведённый вместе, позволив себе быть счастливыми несмотря ни на что. Жизнь ведь слишком коротка, чтобы тратить её на оправдание чьих-либо ожиданий или беспокойство о том, что же могут подумать окружающие.
Умиротворенную тишину прервало нерешительное замечание Мити:
— Дату встречи с каким-то Балашевым забыл ведь.
Рус и Элла одновременно повернулись к нему, затем молчаливо переглянулись и засмеялись в один голос. Даже я улыбнулся, зажмурившись и едва сдержав подступивший к горлу кашель. Лёгкие свернуло. Грудная клетка отозвалась ноющей болью, с которой, к счастью или к сожалению, я успел свыкнуться.
Наблюдая столь умилительную и забавную картину, я уже в который раз словил себя на мысли, что отношения Руса с Эллой стали для него проблеском путеводного света в череде изнуряющих мрачных дней. Она была для него воплощением надежды и веры в лучшее будущее. И как же так в жизни случается? Рус ушёл из дома и отправился со мной на мою родину, даже не думая о том, что в этих далёких и совершенно чужих для него землях, беспощадно раздираемых войной, вдруг повстречает свою любовь...
— Алек, ты как себя чувствуешь?
Услышав голос Эллы где-то совсем рядом, я тут же разомкнул веки, в следующую же секунду почувствовав прикосновение её морозной руки к своей голове.
— Нормально, — едва разборчиво пробормотал я и невольно насупился.
— Молодец, Волчонок, температуры нет, — улыбнулась Элла уголком губ и аккуратно взъерошила мне волосы таким простым жестом, будто я действительно приходился ей младшим братом.
В палате началась приятная суета: всем не терпелось поскорее заполучить свою порцию долгожданного ужина. Ну, или обеда... я не знаю, как его правильно назвать: из-за недостатка провизии мы ели всего два раза в день и то понемногу. Когда очередь дошла и до нас, Рус придвинулся к краю кушетки. Элла присела рядом с ним вполоборота, подобрав одну ногу под себя. Приложив некоторые усилия, я приподнялся на подушках, взяв свою тарелку из рук старенькой и добродушной кухарки Ирины Георгиевны и хрипло закашлявшись в сгиб локтя. Моя чашка, как и у остальных, была заполнена лишь наполовину — немного остывшей жидкой овсянкой. Разломав на части тонкий ломтик хлеба, я бросил эти незатейливые кораблики в тарелку,  перемешав их ложкой. Митя последовал моему примеру. Его рука неожиданно остановилась, едва успев приблизить ложку ко рту. Мальчик закусил нижнюю губу и нахмурил светлые брови. Взгляд его потяжелел, мучительная тревога тронула ясное детское лицо. Митя обернулся через плечо на своего папу, который лежал на соседней койке в бессознательном состоянии. Рус проследил за его взглядом.
— Мить, ты чего не ешь? Всё в порядке?
Мальчик поднял на него обеспокоенные глаза, затем вновь обернулся на отца и перевёл жалобно-вопрошающий взгляд на Эллу, спросив у неё грустным голосом:
— А папа? Разве он с нами есть не будет?
Сельвинская на секунду напряглась, выдав себя лишь тем, что крепче сжала ложку в руке. Поймав Митин взгляд, она заговорила осторожным, но уверенным и ровным тоном:
— Понимаешь, твоему папе сейчас нельзя. У него недавно операция была, поэтому ему необходимо отдохнуть. Когда он проснётся, его обязательно накормят.
Поджав губы, Митя уронил взгляд и молчаливо кивнул. Он начал перебирать размокшие сухари кончиком стальной ложки, блестящей в полумраке. Как же больно было видеть этого весёлого и отзывчивого мальчугана в таком подавленном состоянии. Глубокая печаль, сквозившая в каждом Митином жесте, мигом прокралась в наши души. Встретившись со мной взглядом, Рус почему-то опустил глаза. Тоска беспощадно царапала сердце, сжимая его и выворачивая наизнанку. Нестерпимо было наблюдать за тем, как человек с такой непоколебимой силой духа вдруг растерялся, осознавая свою беспомощность в подвернувшейся ситуации. Врачи делали всё, что могли, а нам оставалось только ждать и надеяться на лучшее.
— Мить, ты ешь, пока не остыло, — глухо обронил Рус.
— Не хочу, — едва слышно раздалось в ответ.
Хотел, ещё как хотел! — по нему видно было, насколько он изголодался за день.
Митя незаметно сглотнул, скучающе ковыряя отбитый уголок тусклой золоченой каймы на тарелке. Устало вздохнув и собравшись с мыслями, Рус заговорил более решительным голосом:
— Слушай, вот очнется завтра твой папа, — он поднял взгляд на Митю и кивнул головой в его сторону, — увидит тебя в таком плачевном состоянии и расстроится. Он ведь переживает за тебя так же сильно, как и ты за него. Сам подумай, папа только начал идти на поправку, поэтому особенно нуждается в твоей помощи и поддержке, а ты что будешь делать? Нос повесишь, едва на ногах держась от голода? Разве это дело?
Митя повёл плечом, понурив голову и задумчиво насупив светлые брови.
— Не дело, — эхом отозвался он.
— Ну, вот.
Лицо Мити просветлело, смягчились его черты. Он принялся за свой ужин: сначала неуверенно, затем с возрастающим увлечением. Элла не смогла удержать грустной улыбки. Рус, едва сказав эти слова, как-то неловко взялся рукой за лоб, спрятав взгляд, и снова потёр висок двумя пальцами (скорее всего, из-за обострившейся головной боли). Элла заботливо погладила его спине, но промолчала, и я отчётливо знал, что было скрыто за этим молчанием. В первый день нашего прибытия в деревню, после того, как нам с Русом повезло нарваться в лесу на отряд Тройценко, который нас и подобрал, мы оба находились не в лучшем состоянии. Меня почти сразу же забрали на операцию, которая продлилась около двух часов. Элла (в тот вечер мы с ней и познакомились) вышла в коридор и, чтобы Рус вернулся в палату и не переживал за меня, дежуря как часовой под дверью операционной, соврала ему, что со мной всё в порядке, (а сама просидела до утра у моей кушетки) хотя прекрасно понимала, что та ночь была решающей и я мог её не пережить. Тогда Элла осмелилась обнадежить Руса, взяв на себя столь тяжёлую ответственность за мою жизнь и данное ему обещание. Сейчас Рус чувствовал примерно то же самое, подарив Мите заветную искру надежды, озарившую ясным светом его юное сердце.
Тишина воцарилась вновь: большинство солдат были настолько заняты приёмом пищи, что напрочь забыли о своих разговорах, хотя некоторые всё равно продолжали переговариваться. Изо дня в день я замечал одну интересную закономерность: характер человека неплохо проявляется в том, как он ведёт себя за столом (понятное дело, никакого стола у нас не было, все ели на руках, но сути это не меняет). Например, мелочный Курагин с такой быстротой и жадностью расправился со своей кашей, будто боялся, что кто-то отнимет у него священную тарелку. Он практически не жевал, пихая всё в рот и вытирая его рукавом каждый чёртов раз.
Бондарев, в меру наглый человек, не лишенный определённого нравственного стержня, пусть и подточенного самолюбием, ел совершенно неторопливо, наслаждаясь каждой ложкой. Казалось, зазвучи сейчас тревога, Бондарев бы не шелохнулся, сперва сполна удовлетворив своё чувство голода, и только потом взялся за винтовку, если б ещё, конечно, не отошёл покурить со словами: «да я всего на минуточку!»
В каждом точном движении рук Эллы, в её непреклонной осанке и опрятных манерах узнавалась строгая, утонченная натура, склонная к идеальному порядку. По-моему, эти черты как нельзя кстати подходят хорошему врачу. К слову, пусть внешне Элла и выглядит довольно суровой и высокомерной, на самом деле она оказалась крайне чувствительным человеком с добрым и волевым сердцем.
Придерживая на коленке опустевшую тарелку, Сельвинская глядела неподвижным взглядом в исцарапанный деревянный пол. Почувствовав мрачное напряжение, внезапно овладевшее её настроением, Рус отложил чашку на тумбочку и накрыл ладонь Эллы своей рукой.
— О чём задумалась? — спросил он вполголоса.
Элла на мгновение повернула к нему голову, с отвлеченной задумчивостью посмотрев ему в лицо, затем снова опустила взгляд.
— Да так, — обронила она настолько тихо, что мне пришлось сосредоточенно прислушиваться к её словам, и продолжила спустя минуту: — когда я расписывалась за талоны, случайно стала свидетелем одной... неприятной истории. Солдат из недавно прибывшей роты закатил скандал на полдеревни, чуть стол не перевернул... Этому Забелину, видите ли, показалось, что сидевшему рядом Терешкову положили больше еды, чем ему.
Элла иронично усмехнулась, глядя впереди себя, и заговорила ещё на полтона тише:
— Люди словно озверели от голода... мне иногда кажется, что они за лишний кусок хлеба загрызть друг друга готовы.
Забавно наморщив нос, Элла вдруг отвернулась, уткнувшись лбом Русу в плечо. Он ничего не ответил, слегка приобняв её рукой и поцеловав в макушку, но взгляд его наполнился какой-то тяжёлой тревогой.
Слова Эллы не предвещали ничего хорошего. С каждым днём запасов в лагере становилось всё меньше и меньше. Страшно было представить, сколько ещё мы сможем продержаться в таких условиях... Стоял февраль, а суровая зима никак не хотела сбрасывать свои ледяные оковы, только усугубляя наше положение.
Кашель резко сдавил мне лёгкие и напрочь перекрыл дыхание, заставив дёрнуться с подушек и согнуться пополам. Ложка выпала из моих пальцев, со звоном ударившись о тарелку. Я прижал локтем заболевший бок и зажмурил глаза, уткнувшись лбом в колени и не затихая ни на секунду. Кто-то, кажется, Митя, вовремя забрал у меня эту несчастную тарелку, чтобы я её случайно не перевернул. Внутри всё так неприятно хрипело и натягивалось, что мне отчаянно хотелось разодрать себе горло, лишь бы эта пытка поскорее закончилась. Слёзы против воли навернулись на глазах. Дышал я быстро, тяжело и рвано, едва отходя от накатившего приступа и опасаясь спровоцировать новый. Я не заметил, в какой момент Элла оказалась рядом. Я отчётливо слышал её голос, чувствовал её ладонь у себя на плече, но решительно не мог ей ничего ответить, боясь проронить хоть один лишний звук.
Мои старания ни к чему не привели: собственный организм предал меня самым подлым и безобразным образом, ударив под дых усиленной волной удушливого кашля. В ту же минуту раздраженный слух уловил громкий голос Курагина:
— Да когда ты заглохнешь? Башка уже трещит!
Пусть он и кричал на всю палату, его замечания были последним, что волновало меня на тот момент. Я изо всех сил жмурил глаза, никак не мог отдышаться и дрожал всем телом. Перед глазами клубилась бездонная чернота, сквозь которую проступали мутные буро-фиолетовые и бордовые пятна — наверное, именно такого цвета кровь сейчас бурлила в моих венах. Внутри всё так болезненно ныло, что меня не покидала, возможно, ничтожно глупая мысль о том, что ещё немного, и я выхаркаю себе все лёгкие и не смогу больше сделать ни единого вдоха.
— Чего ты на мальчишку-то кричишь? — раздался старческий бас Меркулова. — Разве он виноват?
Приступ затих, изредка застревая поперёк глотки глухим покашливанием, но я нисколько не изменил своего положения, даже не поднял взгляд.
Курагина взбесило заступничество старика.
— Да какая мне разница! — возмутился он.
— Ну, будет тебе! — настоял Меркулов. — Не видишь: человеку плохо? Прояви же сочувствие.
— На всех сочувствия не напасёшься! — огрызнулся Курагин.
Рядом послышалось какое-то движение, затем Элла чуть сжала руку на моем плече и шикнула на кого-то, прошептав ещё несколько слов, которых я, увы, не смог разобрать, но предположил, что она пыталась успокоить Руса. К моему удивлению, Меркулова внезапно поддержал Бондарев.
— Не напасёшься, значит? — с вызовом парировал он. — Когда ты в горячке чуть ли не на всю палату орал, тебе никто и слова не сказал. Вот и не возникай теперь.
Стараясь контролировать каждый вздох, я приподнял голову, став наблюдать за происходящим рассеянным взглядом. Курагин пренебрежительно фыркнул.
— Вы меня ещё попрекать этим будете? Я от силы один день мучился, а этот щенок, — он преднамеренно выделил последнее слово, выплюнув его особенно брезгливо, — уже больше недели хрипит! Надоело!
Рус глубоко вздохнул, собираясь, верно, что-то сказать, и порывался уже встать, но Элла остановила его, положив ладонь ему на плечо. Её удрученно предостерегающий взгляд убедил его не вмешиваться.
— Вы только гляньте на него! — с напускным сочувствием протянул Бондарев. — Бедный, устал-то как! Вон, Рус ведь не жалуется и не ноет, хотя у него беды с головой посерьёзней твоих будут.
— Вот пусть он и терпит скулеж своего щенка, а я молчать не стану.
Рус подался вперёд — Элла крепче сжала пальцами его плечо, с силой удержав на месте.
— И почему я не удивлён? — ухмыльнулся Бондарев. — У тебя ж язык как помело: попробуй заткни.
— Прекратите немедленно! — Элла повысила голос, заговорив твердым, надменно-холодным тоном, который напомнил мне день нашего знакомства, — вы же в палате находитесь.
Бондарев на секунду пересёкся с ней глазами, но сделал вид, что не услышал её. У него явно были свои счеты с Курагиным, поэтому ему нравилось доводить его.
— Ладно, — продолжал он, — если бы ещё что-то дельное говорил, а-то треплеш...
— Оскорблять меня вздумал! — вскипел Курагин, подорвавшись на кушетке и ударив кулаком по матрасу. — В вы что? Чего не поддакиваете? Ополчились тут против меня! Давайте же!
Кашель снова свернул мне лёгкие. Я ссутулился и прижал локтем раненый бок, машинально стиснув свободной рукой край одеяла. Каждая попытка выровнять частое скомканное дыхание оборачивалась для меня очередной неудачей. Не знаю, насколько жалко выглядело моё состояние со стороны, но Рус с сочувствием заглянул мне в глаза, совершенно позабыв о порыве неприязни к Курагину. Тот заметил его взгляд, тут же зацепившись за него, как за новый повод для вздорных обвинений.
— Чего ты смотришь? — повернулся он к Русу, подстрекающе выпалив: — Что? Духу не хватает своего дружка заткнуть? Всё потакаешь ему, возишься, как с ребёнком! Смотреть тошно!
Рус не проронил ни слова, но по тому, с какой раскаленной, затаившейся злостью он смотрел на Курагина, было предельно ясно, что он едва держал себя в руках, чтобы не сорваться.
— Погодите, капитан Курагин, — послышался звонкий и насмешливый голос Зои Криницыной, — мне кажется, или Вам просто внимания не хватает?
— Заботы ему захотелось? — подхватил Бондарев. — Ты ещё скажи, что он обделенным себя почувствовал.
— Может и захотелось! — отозвался Курагин обиженно-возмущенным тоном. — От вас дождёшься, как же!.. Сволочи! Только и умеете, что людей резать! Остальное вас не интересует, оттого больные и мрут, как мухи! а вам хоть бы что!
Зоя выпучила на него глаза. Альбина испуганно потупила взгляд и вжала голову в плечи. Не прошло и минуты, как в палате задребезжал ужасный гвалт. Многие принялись осуждать Курагина. Нашлись и те, кто его поддерживал, но, к счастью, было их, кажется, человека три, и то они быстро стушевались и замолчали. Элла пыталась всех успокоить, но безуспешно: её голос утопал в поднятом шуме. Митя не решался что-либо говорить: испуганные глаза бегали от одного человека к другому, пытаясь понять, что вообще происходит и когда это закончится. Он часто оглядывался на папу, верно, переживая, что этот жуткий хаос как-то отразится на его состоянии. Несмотря на полное отсутствие поддержки и явное сопротивление, Курагин даже не собирался останавливаться: казалось, тормоза у него совсем отказали и он решительно был настроен излить нам свою душу (хотя, правильнее будет сказать «вылить на нас накопившуюся желчь откровенных ругательств, жалоб и порицаний»). Он игнорировал все замечания в свой адрес, увлечённо перекрикивая мой кашель и общий гомон, раздражающий слух. Рус удрученно хмурился, жмуря веки и держась руками за голову. Обычно он неплохо справлялся со своими головными болями, но в виду поднявшихся криков это приносило ему серьёзные трудности. Если б я только мог чем-то облегчить его состояние, хотя бы немного.
Мной вдруг овладело навязчивое, липкое и дико неприятное чувство вины, хотя я понимал, что не имею никакого отношения к треклятому Курагину, который завязал эту бессмысленную перебранку. Складывалось такое ощущение, будто оскорбление окружающих было его естественной потребностью, доставляющей ему незаменимое удовольствие. Каким бы добродушным и простым (отчасти даже наивным) человеком я ни был, подобные ситуации невольно подводят меня к тому, что, вероятно, мстительность и злопамятность — качества, далеко не чуждые моему характеру. Неприятно это признавать. Ещё неприятнее — об этом говорить. Может, я сейчас скажу ужасные вещи, после которых вы и знать меня не захотите, но мне в ту минуту хотелось, чтобы Курагину стало плохо. Он ведь этого заслужил (так ведь?) Почему я должен закрывать глаза на слова и поступки человека, который открыто вредит мне и моим близким и нисколько не осознает своей вины? Неужели нельзя поставить его на место? Если я не прав, надеюсь, вовремя осознаю свою ошибку — ошибаться-то мне не впервой и расплачиваться за свои ошибки тоже, — но пусть только судят меня по справедливости и лишь за то, в чём я действительно был повинен.
— Живодеры безжалостные! — в пылу гнева завопил Курагин, с презрением осмотрев всех троих медсестёр: сперва Сельвинскую, затем и Абакарову с Криницыной.
— Уймись наконец! — присадила его Элла.
— Подожди, — наигранно милым тоном отрезала Зоя, закинув ногу на ногу и наклонившись вперёд.
Послав Курагину убийственно пронизывающий взгляд, она вызывающе усмехнулась и процедила сквозь зубы:
— Скажи-ка мне на милость, когда это мы тебя игнорировали, свинья ты бессовестная? К тебе относишься по-человечески, а ты только и делаешь, что пререкаешься и оскорбляешь всех вокруг. Вечно чем-то недоволен!
— Это я вечно недоволен!?
— Ты! Кто ж ещё? Скотина самовлюбленная!
— Закрой рот! Стерва!
Зоя возмущенно ахнула.
— Не смей с ней так разговаривать! — вмешался Бондарев.
Новая волна разнородной брани охватила помещение. Кто-то из солдат бубнил что-то себе под нос и отчаянно звал дежурных. Кто-то сыпал ругательствами на взбесившегося Курагина. Кухарки взволнованно верещали. Зоя причитала о неблагодарности некоторых пациентов. Едва я хотел что-то сказать и двинуться с места, приступ кашля сворачивал меня пополам, вынуждая вернуться на кушетку. Митя умоляюще смотрел на Эллу и просил её сделать хоть что-нибудь. Кто-то вдруг перекричал Курагина и кинул в него тарелкой. Шум пронзил лязг разбившейся посуды. Зазвенели осколки, разлетаясь по полу. Рус совсем поник. Заметно ссутулившись и вжав голову в плечи, он закрыл уши руками. Если этот кошмарный галдеж так беспощадно резал мне слух, страшно было представить, насколько острее его чувствовал Рус в силу недавно перенесенной травмы.
— Замолчали все! — внезапно крикнула Элла.
Молчание растеклось по палате неясным сумраком.
— Что за беспредел вы тут развели? — заговорила она чуть ниже, рассерженным, но севшим голосом. — Забыли, где находитесь? Наши товарищи там кровь свою проливают, сидят по окопам в лютый холод, под пули бросаются. Они держатся из последних сил, за жизнь свою сражаются... за свои семьи... за нас! А вы!.. Как можно так  вести себя? Нет чтоб помогать друг другу в такое тяжёлое время и поддерживать остальных, вы грызетесь, как собаки! Да, нам всем сейчас не легко, но это не повод бросаться обвинениями и срываться по любому поводу. Многим из вас серьёзно досталось, но мы делаем всё возможное, чтобы поставить вас на ноги.
С полминуты никто не решался произвести и малейшего звука, впав в пристыженное состояние задумчивой печали, но Курагин, задетый полученными оскорблениями, не собирался так просто отступать.
— А знаешь что, Элла Стефановна! — с деланной важностью заявил он, приосанившись, — хреновый ты врач, раз никого вылечить нормально не можешь!
Я сокрушенно прикрыл веки. Нет, его даже могила не исправит!.. Вот скажите мне, что делать с человеком, который упрямо не хочет ничего понимать? Что делать, если человек верит только в то, во что хочет верить, и решительно отвергает все рациональные доводы о своей неправоте? Он был настолько жалок, словно ослеп от своей мелочной злобы.
Ядовитые слова, произнесенные высокомерным и вкрадчивым тоном, прозвучали слишком громко в напряжённой тишине, которая вновь заволокла помещение. Все замерли, настороженно наблюдая за происходящим. Элла невозмутимо приподняла подбородок, прострелив Курагина осуждающим взглядом ледяных глаз, но не проронила ни слова. Разжав ладони и убрав их от головы, Рус наконец поднял взгляд. Его спокойный, решительный голос прервал молчание:
— Всё, хватит.
Он встал на ноги, без колебаний шагнув вперёд. Элла удержала его под локоть, не позволив отойти дальше.
— Ты что, плохо соображаешь? — грозно оскалился Рус, не сводя глаз с Курагина.
Тот ухмыльнулся и открыл было рот, но Рус немного повысил голос, не дав ему возможности что-либо сказать:
— Послушай сюда, — заговорил он чётким, стальным голосом, — как ты вообще смеешь в чём-либо её обвинять? — Рус вопросительно качнул головой, выдержав короткую паузу. — Хочешь ты принимать это или нет, но, если б Элла тогда не вмешалась, тебе бы ногу к чертям ампутировали. Так что сиди, да помалкивай.
Курагин не нашёлся, что возразить, лишь сжимая челюсти и раздувая ноздри, как взбесившийся бык. Он был не прав, но ему упорно не хотелось этого признавать.
В коридоре послышались лёгкие торопливые шаги. Пронизывающий холодок засквозил по помещению, принеся за собой детский визг. Все обернулись на дверь, которая распахнулась, впуская в палату увлечённо спорящих деревенских ребят — внучат Меркулова.
— Дядь Андрей! Дядь Андрей! — пищал где-то позади отстающий девичий голосок.
— Андрей Викторович! — крикнул, перелетев через порог, Коля, мальчишка лет десяти, заискавший себе славу смелого драчуна и отпетого задиры, — Там Чёрный дв...
— Нельзя так! — взвизгнула, запыхавшись от бега, Варя, младшая сестрёнка Коли, — Нельзя! Нельзя! Нельзя!
— Всё тебе нельзя! — вспылил Коля, понизив голос, и сдернул с себя шапку.
— Да не кричите вы! — упрекнула Зоя и отвела глаза, едва разборчиво пробормотав: — только вас здесь не хватало.
Альбина поймала Варю за тонкую ручонку, ненавязчиво подтянув к себе и принявшись аккуратно разматывать колючий шерстяной шарф с её светлой головы. Она забавно надула румяные от мороза щёки, выражая своё негодование и не сводя глаз с высокой фигуры старшего брата. Коля же был далёк от безобидной наивности своей сестры и оставался непреклонным. Острые черты его худого лица огрубели от раздражения и тревоги, которые он уже не пытался подавлять, тщательно скрывая эти чувства от окружающих. Коле, как и всем нам, было страшно: за себя, за сестру, за других близких людей и за наше общее будущее. Он усердно глушил этот страх в своём сердце и находил в себе силы помогать старшим, бегая с разными поручениями то на кухне, то на складах, то в медблоке. Но, каким бы смелым и стойким нравом он ни обладал — ему было всего десять.
С появлением детей в палате обстановка резко переменилась: растаяло напряжение, спокойная и безбрежная тишина вновь разлилась в воздухе, недавние склоки замялись по негласному соглашению и многие солдаты с трепетным теплом в глазах смотрели на ребят (одни — вспоминая своих детей, которые ждали их возвращения домой, другие — видя в этих юных сердцах воплощение того хрупкого, светлого мира, который мы так старательно пытались уберечь), даже Курагин, и тот замолчал, сидя в своём углу с лицом, надутым от подавленной обиды. Некоторые из пациентов вернулись к прерванному ужину. Элла присадила Руса обратно на кушетку и опустилась рядом, сказав ему что-то, чего я не смог расслышать.
— Радоваться надо, а ты ревешь, — Коля искоса взглянул на сестру. — Вроде уже не мелкая, всё понимать должна.
— Не хочу я ничего понимать! — взвизгнула Варя, вывернувшись из рук Альбины, и насупилась, вздернув остренький нос.
— Ну-ка, тихо! — мягко скомандовал Меркулов. — Чего раскричались, трещотки?
Варя подбежала к дедушке, подняв на него блестящие серые глаза:
— Дядь Андрей, Чёрный двух зайцев в лесу поймал! Скажи им, чт...
— Не зайцев, а кроликов, — прервал Коля, закатив глаза.
— О-о, — весело воскликнул Бондарев, — кажется, завтра нас ждёт королевская похлебка!
По палате прошлась волна радостных голосов. Многие начали с удовольствием представлять, как же здорово будет наконец отведать сочного мяса после пустых бульонов и жидких каш. Однако, когда все вокруг мечтали о блюдах из свежей дичи, я не мог смотреть даже на свою овсянку с сухарями: пусть она и была совсем уж лёгкой и незатейливой пищей, в ту минуту казалась мне слишком тяжёлой. Я к ней больше не притронулся. Не знаю, в какой момент это случилось, но меня вдруг охватило такое странное чувство, будто помещение внезапно сузилось. Воздуха стало меньше: тёмно-серый потолок с витражами разветвленных трещин опустился ниже и начал давить на сознание с той же пугающей силой, что тусклое освещение действовало мне на нервы и туманило болезненно уставший взгляд. Я сморгнул и опустился на подушках, пытаясь отвлечься от своего состояния и сосредоточив внимание на рассказе деревенских ребят.
— Жалко их, — тоненько протянула Варя, взяв дедушку за руку и сев на край его кушетки, — они ведь тоже живые! Такие милые, пушистые...
— А нас не жалко? — запротестовал Коля. —Так недолго и самим с голоду сдохнуть!
— Всё равно жалко!
— Если не мы этих кроликов съедим, их рано или поздно волки загрызут. Разве лучше будет?
— Жалко, говорю!
— Вот и не ешь! — обрезал Коля, верно, грубее, чем собирался, и оттого немного погрустнел, добавив тише: — Будто нам ещё что-то достанется... Поделят между собой на верхушке и дело с концами.
— Эк, Николенька, — вздохнул Меркулов, — плохо ты о нашем начальстве думаешь. Что староста, что комбат — люди хорошие, поэтому своих обделять не станут.
— Может и так, — стоял на своём Коля, — но двух кроликов на весь лагерь они никак не смогут поделить.
Меркулов не нашёлся, что ему ответить и как переубедить. А стоило ли? Простые утешения ничего ведь не изменят: Коля говорил правду. Нам действительно повезло с командованием, но встречались такие вопросы, на решение которых они чисто физически не могли повлиять, как бы им этого ни хотелось.
Тишина вновь заволокла помещение. Приглушенные разговоры звучали то с одной стороны, то с другой, проникая в моё сонное подсознание чередой неразборчивых монотонных звуков. Скреблась метель под окнами, которые вздрагивали от сильных порывов завывающего ветра. И дрожали стекла настолько тонко, звонко и мелодично, словно отдалённая колыбель... такая красивая и приятная на слух... покрытая россыпью хрустального снега и мерцающих звёзд... завешенная ватной пеленой густого, серебристого тумана...
За дверью что-то скрипнуло. Я тут же открыл глаза, заморгав спросонья. В коридоре всё ещё разрастался этот странный звук: что-то усердно царапалось об деревянную дверь, затем раздался тихий щелчок и она слегка отворилась. На пороге показался высокий, немного исхудавший пёс с гладкой угольно-бурой шерстью — это и был Чёрный — любимец всего нашего лагеря. Он никогда не разлучался с Сашкой Октябрем (пятнадцатилетним парнишкой из деревенских партизан, который его и вырастил, найдя совсем маленьким щенком). Около недели назад Сашка погиб. Первое время Чёрный не отходил от его могилы ни на шаг: всё скулил, прижимаясь носом к мокрой от снега доске и лежал рядом с ней несмотря на лютый холод, от которого безжалостно ломило кости, вспышки ослепительного огня, озаряющего пасмурный небосвод, и взрывы, звучащие то глухо и отдалённо, то громко и ничтожно близко.
Переступив через порог, Чёрный остановился недалеко от входа в палату и приподнял голову, склонив набок свою косматую морду и медленно осмотрев всех присутствующих.
— Вот и наш герой объявился, — улыбнулся Аблаев.
Чёрный задорно гавкнул в ответ дежурному, покрутился возле него и неторопливой, спокойной поступью начал петлять между рядами кушеток, будто делая обход и проверяя состояние пациентов, настроение которых заметно поднялось при виде этой добродушной плюшевой овчарки. Все гладили его, хлопали по спине, щупали мягкие уши, тискали за щёки и по-дружески пожимали лапы, подкармливая и приговаривая разные ласковые слова. Чёрный был для нас больше, чем просто любимцем или забавной игрушкой — он стал верным и надёжным товарищем, на которого можно было положиться, зная, что он обязательно выручит. Вот уже больше года он сражается бок о бок с местными партизанами, переносит вместе с ними жёсткие холода, делит с нами последний кусок хлеба и помогает не пасть духом.
Чёрный игриво замахал хвостом, подходя к койке Нечаева. Рядовой дёрнулся, подняв вверх свою тарелку и непроизвольно попятившись назад.
— Иди... чего встал? — нерешительно обронил он.
Чёрный остановился напротив него, развёл в разные стороны мягкие заостренные уши и наклонил морду на другой бок, с любопытством заглядывая Нечаеву в лицо.
— Гуляй давай, — пробурчал рядовой, беззлобно отгоняя пса.
Элла перевела на них взгляд, отвлекшись от диалога с Русом.
— Ты не бойся, — заговорила она своим приятным, горько-сладким голосом, который был её неотъемлемой чертой, — Чёрный ничего не возьмёт, если ты сам не захочешь с ним поделиться.
Нечаев недоверчиво покосился на пса.
— Сашка Октябрь его хорошо воспитал, — грустно добавила Элла, опустив глаза и помешивая ложкой остатки своей каши.
Нечаев немного расслабился. Он сел ровно, с осторожным любопытством взглянув на Черного, который уже успел отойти подальше.
— Эй, Чёрный, — подозвал рядовой.
Пёс обернулся, снова закрутив ушами. Нечаев похлопал ладонью по матрасу — Чёрный не заставил себя ждать и быстро оказался рядом, полакомившись из ладони рядового отданной им половинкой хлеба и благодарно завиляв хвостом.
Слабая улыбка невольно расцвела на моём лице. Пока все вокруг были заняты вечерней трапезой и своими разговорами, я ещё немного спустился на подушках, радостно уловив момент, когда кашель решил-таки меня пощадить, и чуть повернулся, прижимая локтем правый бок, чтобы свет мигающей лампы не слепил мне глаза. Сумрачный ветер уныло бродил на улице: всё сипел, бросая комьями сухого снега, да сутулился от собственных порывов, лениво скрипя вишневыми ветками о шершавые мокрые стены. Верно, у меня сейчас был такой же простуженный голос, как у этого шелестящего ветра...
... Бывали же такие минуты, когда палату охватывала многогранная, обволакивающая тишина, напоминающая раннее утро где-то в конце зимы или начале весны, при которых время словно замедляется, протекая так плавно, умеренно и нерасторопно, что ты едва ли можешь уследить за часами. В этой морозной тишине, где снег ещё не растаял, но свежий воздух становится заметно теплее, почти невозможно услышать, как хрустальные снежинки беззвучно падают с деревьев, медленно опускаясь на спящую землю. Россыпь звезд на бескрайнем полотне высокого синего небосвода радует глаза своим бледно-бежевым светом. Мягкие сугробы проминаются под ногами с чуть уловимым шуршанием — совершенно невесомым, практически не заметным скрипом. Каждый вздох наполняет лёгкие прозрачно чистым холодом: не обжигающим, но безусловно приятным до такой степени, что в нём хочется раствориться. И так спокойно становится на душе, и разрастается острое чувство необходимости продлить это удивительное состояние, пребывая в котором ты нисколько не обеспокоен тем, что вокруг тебя нет ни единого живого существа, что ты не можешь ощутить даже собственного сердцебиения, которое становилось всё тише и тише и необратимо замирало в то роковое мгновение, когда застывали стрелки на обезличенных часах. Погрузившись с головой в эту дурманящую безмятежность, которая вмиг овладела твоим исступленным разумом, ты забываешь обо всех тревогах... теряешь связь со своим телом... со своими мыслями... стремлениями... переживаниями...
Разомкнув веки, я запоздало понял, что эти красивые картины, успокаивающие сердце, но вселяющие в него какой-то странный мертвенный холод, были не просто результатом моих рассуждений, а явственно ощутимым полотном сновидения, которое только что оборвалось, предательски выкинув меня на берег удручающей реальности, и детали которого сию же секунду начали ускользать из моей памяти. Глаза мои порывались сомкнуться вновь и я уже был готов провалиться обратно в сон, но тихий, тонкий звук, изредка прерываемый скомканным дыханием, нарастал с каждой секундой, перетянув всё внимание на себя. Где-то рядом скулил Чёрный. Голос его звучал совсем грустно и тоскливо. Несмотря на это я не шелохнулся: мне хотелось поскорее забыться и пережить эту беспросветную ночь.
Я сильнее зажмурил веки.
Чёрный уткнулся носом мне в ногу, продолжая настойчиво скулить. Бросив короткий вздох, я открыл глаза, старательно фокусируя зрение в февральской полутьме и различив лохматый силуэт пса прямо перед собой. Его угольная шерсть практически слилась с темнотой, которая мельтешила в помещении. Чёрный ласково прильнул головой к моему локтю, снизу вверх заглянув мне в лицо и застыв в таком положении.
Этот взгляд я запомнил навсегда. Чёрный словно почувствовал, насколько плохо мне было в тот момент и порывался по-своему меня поддержать. Столько сочувствия, понимания и озорной доброты было в этих блестящих светло-карих глазах, что, казалось, тепла его горячего сердца хватит, чтобы надломить окаменевший лёд человеческой жестокости и растопить тот холод, что сковывал сотни городов безжизненным сном.

II.

Едва разошлись галдящие без умолку кухарки, которые суетливо звенели опустевшей посудой, а Криницына, дежурившая сегодня в нашей палате, объявила отбой, едва дети шагнули за дверь и затихли оживленные разговоры, звучащие наперебой со всех сторон, а голова моя коснулась подушки, я мгновенно провалился в бессознательную темноту — в глубокую, бездонную и затягивающую, долгожданную темноту. Но, как только сны начинали мелькать в моем воображении, на меня резко нападал убийственный кашель, и я мгновенно пробуждался, мечась на горячих подушках в отчаянном желании поскорее заснуть вновь: это было именно то удручающее состояние, когда искренне хотелось отдохнуть даже от собственных мыслей. За последнее время я настолько изголодался по светлым воспоминаниям, домашнему теплу и спокойному небу над головой, что надеялся ощутить хотя бы мизерную долю этого простого человеческого счастья в своих снах. Осталась ли тихая, мирная жизнь далеко за нашими плечами или терпеливо ожидала нас всех впереди, я не знаю... Теперь она казалась мне необычайно хрупкой, старинной сказкой, в которую могут поверить одни лишь дети. Только тогда получается, что и я, и все, кто сейчас стоял на защите нашей родины, ещё хранили в своих сердцах ту самоотверженную детскую наивность, которая заставляла нас цепляться за любую надежду восстановить мир на земле и быть готовыми пойти на всё ради достижения этой заветной цели.
Помню, за ту мучительно долгую ночь меня посетила целая вереница различных сновидений: о родной деревне, где изувеченные дома были погребены под пеленой заснеженного пепла, который я разгребал окровавленными руками; о родителях, которые искренне смеялись, с улыбкой глядя на то, как пятилетний я бегаю по фруктовому саду с моделькой самолёта и делюсь с ними своей заветной мечтой стать летчиком; о задымленном небосводе, сквозь который с трудом пробивался бледный свет раскаленного белого солнца, и дрожащей земле, которая уходила из-под ног, когда с тяжёлых свинцовых облаков всё продолжал сыпаться лёгкий, посеребренно искрящийся, невесомый снег... Эти сны были настолько живыми, яркими и осязаемыми, что давили на сознание и оставляли в душе навязчивое сомнение в том, действительно ли увиденное было простым сном или же являлось зыбким воспоминанием, которое удивительным образом ускользнуло из моей памяти?
Подобная реалистичность сновидений воспринималась мной двойственно. С одной стороны, это давало мне шанс сполна прочувствовать всё то, чего я не мог ощутить в реальной жизни. Например, те сны, в которых я видел погибших родителей, хотелось продлить на бессчетное количество часов или вовсе остаться в них, никогда не просыпаясь. С другой стороны, когда дело касалось кошмаров, я от всей души проклинал свой мозг за возможность создавать до такой степени реалистичные сны. Бывало, я отчётливо понимал, что нахожусь во сне — тогда я всеми силами пытался выдернуть себя обратно в реальность: кричал, брыкался, исцарапывал руки в кровь, задыхался от собственных страхов, бежал не пойми куда, пока ноги не откажут — словом, делал всё, что угодно, лишь бы поскорее вырваться из капкана склизкого, ужасно изматывающего наваждения. Как же так в жизни случается? Стоит человеку потерять то, что всегда было ему близко и бескрайне дорого, оно оборачивается для него самым страшным и неумолимым кошмаром.
Некоторые мотивы и образы преследовали меня изо дня в день. Мои мысли настолько часто обращались к ним, что я никак не мог выкинуть их из головы: чем настойчивее я пытался от них отмахнуться, тем сильнее они меня беспокоили. Череда этих воспоминаний, желаний и страхов постоянно оставалась в моем подсознании, запустив в него свои узловатые корни и не давая мне покоя даже во сне.
Помню, один из снов той несчастной ночи особенно въелся в мою память.
Над лесом сгущались лилово-янтарные краски поздних осенних сумерек. Деревья шумели иссушенной на солнце листвой. Дышали прибрежной сыростью покатые холмы, переходящие в низинные обрывы. Покачиваясь на спокойных волнах, проплывал над рекой седой туман, чьи густые клубы разбавляли алые всполохи догорающего заката. Я не знал, куда я иду и зачем, сколько мне ещё осталось идти и дойду ли я вообще туда, куда меня звало какое-то странное и неуловимое предчувствие. В одном только я был уверен: это предчувствие подталкивало меня добраться до противоположного берега реки, скрытого под завесой тумана.
Полупрозрачная морось проникала мне в лёгкие, оседая в них влажной плёнкой и мешая вздохнуть полной грудью. Во рту ещё чувствовался горько-сладкий привкус рябиновых ягод. Хруст медно-коричневой листвы, обрисованной бело-голубой игольчатой каймой, сменился плеском воды под подошвой. Я уходил всё дальше и дальше, раздвигая руками многочисленные стебли высоких узловатых зарослей. Наледь серебристого инея сковывала скрученные лепестки, собранные в метельчатые соцветия. Прилипала к ботинкам рыхлая грязь. Ноги постепенно начинали утопать в вязком иле.
Где-то сбоку послышалось мелодичное курлыканье.
Повеяло холодом.
За позолоченными закатным солнцем колосьями, слегка волнующимися от слабого ветра, показался стройный журавль с синевато-серым оперением. Он мирно спал, стоя на одной ноге и спрятав голову под крыло. От глаз его исходила широкая белая полоса, уходящая вниз, вдоль шеи. Второе крыло, будто бы сломанное, было как-то неестественно опущено вниз.
Поднялись мелкие волны, прозрачные, быстрые, бледно-красные...
Лёгкий ветер защекотал мне кожу.
Вода переливалась алым оттенком, словно впитав в себя лучи заката, опоясывающего горизонт.
Взгляд мой устремился вдаль.
Высоко в небе, среди мягких перистых облаков, всё отдаляясь к веренице горных хребтов, пролетала стая белоснежных журавлей.
Я проснулся, сев на матрасе. Раздирающий кашель подступил к горлу. Я пытался отдышаться, но каждый вздох причинял мне жуткую, нестерпимую боль. Когда моё состояние настолько ухудшилось? В некоторой степени я начинал понимать Курагина: собственная болезнь раздражала меня всё сильнее и сильнее. Разнылась от кашля сонная, тяжёлая голова. Никогда раньше я не мог себе представить, какое же это счастье — иметь возможность сделать хотя бы один свободный вдох. Под рёбрами так дико и натужно хрипело, что мне хотелось выкорчевать себе лёгкие со всей липкой гадостью, которая там поселилась и превратила мою и без того «веселую» жизнь в настоящий ад. И всё же...
Почему так тихо?
Я прислушался — ни звука. В палате ничего не было слышно, кроме моего сиплого дыхания, время от времени прерываемого приступами мокрого кашля. Вокруг стояла пугающая, поистине гробовая тишина. Не звучали на дворе голоса других солдат, не шуршала насмешница-вьюга, кидаясь россыпью сухого снега в наши стекла, не скрипели отсыревшие половицы и ржавые пружины прохудившихся матрасов. Ветер не завывал под окнами, не скреблись о стены замершие вишни и не постукивали стрелки часов, отмеряя уходящие минуты.
Ти-ши-на.
Не знаю, в какой момент это произошло, но звон в ушах перерос в неясный, далёкий гул, который явно доносился откуда-то снаружи. Задрожали окна. Забарабанили о дощатый пол ножки скрипучих стульев. Гул нарастал, усиливаясь с каждой минутой, но никто, кроме меня, не обращал на него внимание.
Все спали, словно мёртвые.
Сверху что-то треснуло. Я поднял голову, но тут же отвернулся, часто заморгав от пыли, полетевшей мне в глаза, и машинально стряхнув с волос осыпавшуюся штукатурку. Искривленная трещина пробежалась по потолку. Сердце так гулко и суматошно забилось в груди, что затмило все остальные звуки, кроме неумолкающего гула. Спустившись с кушетки, я оглянулся по сторонам и окликнул товарищей.
Никто не пошевелился.
Никто не отреагировал на мой голос.
Резкий свист пронзил небосвод.
Стены дрогнули в тот же миг. Пошатнулась земля под ногами. Пригнувшись, я закрыл голову руками от битых стёкол, с оглушительным звоном разлетевшихся по палате.

Я подорвался на матрасе, машинально прижав правый бок одной рукой, а другой — крепко обняв колени. Испуганный взгляд безразлично уставился в темноту. Мокрые пряди прилипли ко лбу от холодного пота. Тяжело вздымалась и опускалась ноющая грудная клетка. Я жадно глотал ртом воздух, с каждой утекающей секундой всё больше понимая, что это был всего лишь сон.
Правда, ведь?
Глаза мои невольно обратились к потолку. Он нависал над головой тяжёлой, неподвижной плитой. Я не мог различить в темноте всех деталей, но был более чем уверен, что штукатурка оставалась отбитой на тех же местах, что и днём, трещины расползались по тем же неизменным траекториям, а в углах помещения всё ещё покачивалась от сквозняка едва заметная паутина. И всё же...
Почему в палате так жарко?
Надорванный скрип растянулся в воздухе. Из противоположного угла палаты раздался чей-то громкий храп, неумолимо капающий мне на нервы. Ух, черт бы его побрал! Подушкой в него кинуть, что ли...
Несмотря на усталость и отвратительное самочувствие, спать совсем не хотелось. Что же теперь делать до утра? Может, выпросить у Криницыной какие-то лекарства? Хоть посплю спокойно. Я скучающе оглянулся по сторонам. Зои Криницыной на месте не оказалось. Среди спящих пациентов я заметил и Ваську Бондарева. Странно, обычно они с Криницыной пропадали в одно и то же время. Впрочем, это уже не моё дело. Мало ли какие дела у неё могли появиться, что она пренебрегла своим дежурством. Может, кого-то на операцию привезли. Хотя, от Зои в этом деле проку довольно мало. Сплетничает она гораздо лучше, чем людей лечит.
Ветер ударил по стеклам россыпью снега. Кости немного ломило, но, откинув одеяло, я приподнялся на подушках и жалобно взглянул на мутное окно, залепленное узорами снежинок. Может, выйти на улицу? Там сейчас так свежо, прохладно — не то, что здесь, в душной палате.
Рассеянный взгляд зацепился за Руса, заснувшего с тетрадью в руках.
В памяти вдруг пробудились воспоминания о последнем увиденном сне, а если быть точнее, о его первой части: про туманный берег реки, за которым, по моим ощущениям, скрывалось нечто крайне важное и бесценное. В этом сновидении меня занимало ещё и то, что оно обладало какой-то особенно приятной мелодичностью и успокаивающей атмосферой, которую не могли нарушить даже тревожные образы мертвенной тишины, красной воды или пугающей неизвестности — наоборот, на протяжении всего сна меня преследовало основательное чувство уверенности в том, что в конце пути нас ждало то, к чему мы так усердно стремились. Словом, было в нём что-то... обнадеживающее? Что-то, что настраивало мысли на спокойный лад и не позволяло переживаниям завладеть моим сознанием. Здесь прослеживалась такая идейно-чувственная составляющая, которую можно уловить, например, в тех же сказках или колыбельных песнях... Точно!
В этот момент мою голову посетила затея, упрямо не дающая мне покоя. Если в столь тяжёлое время мы могли найти утешение только в своих снах, почему бы не написать такие стихи, которые вселяли бы в сердца каждого из нас надежду на то, что однажды наши мечты о мирной жизни непременно сбудутся? Получится что-то вроде... «Солдатской колыбельной»?
Прищурившись в темноте, я жадно оглянулся по сторонам в поисках чего-нибудь, на чём можно было записать разнобойные строки, которые начали атаковать мою простуженную, но, как оказалось, вполне неплохо работающую голову. Жертвой моего ночного вдохновения стал какой-то отчётный лист, так удачно оставленный Эллой на моей тумбочке. Стараясь не издавать ни малейшего звука, я придвинулся к краю кушетки и, дотянувшись до отчёта, забрал его и попутно поднял с пола карандаш, который выпал из руки Руса. Да простит меня Элла, если этот лист был ей нужен, но теперь он послужит на благо отечественной литературы. Ну, а кто знает? Может, в будущем мои стихи даже в школах изучать будут.
Занятый подобными мыслями, я старался припомнить все детали своего сна и подстроить их под задуманную идею. Глаза ныли от напряжения, пальцы почему-то дрожали, но это меня нисколько не волновало. Писать пришлось довольно мелким и сжатым почерком, потому что в моем распоряжении была всего лишь оборотная сторона отчетного листа, а тёрки, как назло, нигде не оказалось.
Не знаю, сколько прошло времени, но вот уже практически вся страница была мною перечеркана, зато из-под моего «пера» вышло целых четыре строфы, сформированные из беспорядочных записей в единую картину. Довольно улыбнувшись, я бегло перечитал написанное:

Над рекою туман плывёт, качается,
Он зарёю седой клубится над волной,
Даже небо порой, когда смеркается,
Отдаётся в глазах прохладной синевой.

В час, когда безмятежно замолкают соловьи,
В час, когда без причины чуть вздрогнет рука,
Ты, товарищ, поспи, ты тихонько спи,
Наша доля с тобой совсем не легка...
Ты, товарищ, поспи, ты тихонько спи,
Ведь у нас на двоих дорога одна...

Заливается светом янтарь горных долин,
И спящее солнце пылает в вышине,
И шепчется горько кисть диких рябин,
Нам напомнив на миг о родной стороне.

В час, когда бой затихнет, а земля не дрожит,
В час, когда небосвод от огня не дымит,
Ты, товарищ, поспи, ты тихонько спи,
Я глаз не сомкну, охраняя твой сон...
Ты, товарищ, поспи, ты тихонько спи,
Это будет короткий, но сладкий сон...

Всё же, голова моя неплохо работает! Чаще болеть, что ли, чтобы такой порыв вдохновения накатывал? Только что-то здесь всё равно было не так... ну, не то. Общее настроение заданной темы есть, но нет именно того, из-за чего бы в сердце щелкало и что хватало бы за живое. Нет такого. Не чувствую. Что за чёртова недосказанность! Как вывернуть себе душу наизнанку и с идеальной точностью выразить все необходимые мысли?
Глухой кашель оборвал мне дыхание. Вот уж что-что, а его я хорошо почувствовал!
Уткнувшись лбом в сгиб локтя, я нечаянно смял отчётный лист. Хотелось завыть от отчаяния и собственной немощности. Господи, когда это всё уже закончится? Когда я смогу вернуться к нормальной жизни и спокойно...
Выстрел пронзил тишину. Я вздрогнул от неожиданности и непонимающе оглянулся по сторонам. Сквозь воющий ветер пробился сдавленный писк. Второй выстрел грянул следом. Рус дёрнулся, выронив всё из рук и моментально проснувшись. Он приподнялся на локтях, став прислушиваться к каждому звуку.
Шум грянул на улице. Ветер принёс к окну отголоски чьей-то ругани.
— Что за грохот? — послышался настороженный голос Нечаева.
— На Багирова опять кашель напал, — раздался в ответ сонный голос Бондарева.
— Да не я это.
Мой голос прозвучал до того глухо и сипло, что показался мне незнакомым.
— Я о другом, — не унимался Нечаев. — Кажется, там кто-то стрелял.
— Тебе показалось. Спи.
Молчание. Снег легко шуршал по стеклам. Ветер разбрасывал медовые лучи уличных фонарей по темно-синим стенам, разливая по контуру облупившейся краски свой полупрозрачный янтарный свет.
— Мне не показалось, — убедительно обронил Нечаев.
— Там действительно были выстрелы, — поддержал Рус.
Бондарев раздраженно вздохнул, ответив после недолгой паузы:
— Если бы случилось что-то серьёзное, объявили тревогу. Дайте поспать уже.
Все замолчали. Сквозь ругань и суетливый шум вдруг пробился обеспокоенный, возмущенный голос Эллы. Рус тоже его узнал. Тёплые лучи фонарного света играли на его сосредоточенном лице. Я не мог прочитать выражение его глаз, оказавшихся в глубокой тени, но отчетливо почувствовал ту пугающую тревогу, которая сковала его черты. Рус поспешно натянул ботинки и забрал свою куртку со спинки стула. Половицы скрипнули. Рус скрылся за порогом. Захлопнулась дверь, впустив в палату порыв морозного сквозняка, распыляющего любопытные взгляды пациентов и настороженный шепот обсуждений. Многие повскакивали со своих мест и ринулись во двор.
Пересилив себя, я направился следом.

Ветер ударил в лицо. Каждый шаг давался мне с трудом. Ноги утопали в сугробах. Сбивалось дыхание. Пар срывался с губ, мгновенно исчезая на ветру. Белый снег серебрился и блестел в полумраке седой февральской ночи. Он приятно обжигал кожу, мельтешил перед глазами и оседал на ресницах колючими льдинками. Сквозь летящие в темноте хлопья я наконец смог разглядеть толпу людей, скопившихся возле соседнего барака медицинского блока. Голоса их звучали наперебой. Маячили со всех сторон форменные куртки, залатанные шубы и меховые шапки. Протиснувшись через плотные ряды зевак, я подобрался ближе, с взволнованным интересом выглянув из-за плеч деревенских жителей и став наблюдать за происходящим.
— Да он бешеный был! — прокричал во всю глотку Забелин, едва стоящий на ногах, — Да-а-авно надо было его застрелить! У-у, с-скотина!
Забелин, лейтенант лет двадцати пяти из недавно прибывшей роты, демонстративно махнул рукой, чуть не плюхнувшись в снег раскрасневшимся лицом. Его поймали трое солдат, от помощи которых он самоуверенно пытался отмахнуться.
— Сам ты бешеный! — возмутился Аблаев, стоящий впереди меня.
Забелин громко рассмеялся, снова едва не свалившись в сугроб.
Кто-то встал прямо передо мной, загородив мне своей широкой спиной картину происходящего. Удержав раздражительный вздох, я отошёл в сторону, ненавязчиво потеснив других «зрителей» и подобравшись поближе. Чей-то локоть так удачно прошёлся по моим рёбрам, что у меня чуть искры из глаз не полетели. Ух, повезло ведь! Схватившись за ноющий бок, я зашёлся глухим кашлем, согнувшись от боли и едва не потеряв равновесие. Грязь протоптанного снега заскользила под подошвой. Незнакомый солдат взял меня под локоть, помогая устоять на ногах. Я осторожно выпрямился, возобновив свои наблюдения но нисколько не ожидая увидеть нечто подобное.
Стоило взгляду немного проясниться, как безмолвная растерянность ударила в голову. Я часто заморгал, пытаясь сфокусировать зрение. Горячий снег щекотал воспаленные глаза и мешал мне собраться с мыслями. Терешков, один из деревенских партизан, сидел на корточках, склонившись над чем-то смолянисто-бурым и обездвиженным. Я пригляделся получше. В ту же секунду мои глаза распахнулись от удивления и негодования. Это Чёрный... Это и правда был Чёрный! Рядом с ним, на белом покрывале февраля, сверкали и переливались тёмно-алые пятна крови, плавно заметаемые лёгким, мелованным снегом...
— Как тебя только земля носит? — раздался в череде недовольной брани надломленный голос Эллы.
Я увидел её чуть поодаль, напротив Забелина. Такой одновременно и злой, и разбитой я Сельвинскую ещё не видел. Ветер скинул фуражку с её головы и трепал вороные пряди. Щёки горели морозным румянцем, а непролитые слезы застыли на глазах, в которых затаилось презрение, смешанное с непримиримым гневом. Правый рукав немного пониже локтя был то ли мокрым, то ли испачканным. Рус стоял рядом, заведя Эллу себе за спину. Куртка на распашку. Крупицы снега припорошили взъерошенные тёмные волосы.
— Ты вообще понимаешь, что творишь? Напился в стельку, даже смотреть противно.
Забелин громко фыркнул, высвободив свой локоть из рук удерживающих его солдат, и высокомерно вздернул голову.
— Ну так не смотри! — заорал он бессвязным тоном.
— Кто ж тебя в таком виде на улицу пустил? — с укором спросил Меркулов, — Куда караульные смотрят?
— В том-то и дело, что сегодня он в караулке сидел, — раздался чей-то раздосадованный голос, — стырил где-то соленья с бутылкой и нажрался, как скотина! Прямо на посту.
— Да какая разница! — воскликнула Элла, обратив разгневанный взгляд на Забелина, — Как ты мог его застрелить? Как ты мог!? — она повысила голос, всплеснув ладонями и взявшись за голову, едва сдерживая слезы, — Как у тебя только рука поднялась?
— Да я-а-а!... Я защищался! — покачнувшись, заявил Забелин, — А эта псина меня... ме-еня! — нарочито подчеркнул он, стуча кулаком по груди и оттягивая воротник, — чуть не загрызла!
— Поделом было бы!
— Лучше б загрызла!
— Не дождетесь! — вскипел Забелин, — Взъелись из-за какой-то плешивой псины!
— Да ты девчонке чуть руку не отстрелил, дурень!
Он приосанился, выкрикнув:
— А нечего было вмешиваться! Собаке — собачья смерть!
— Заткнись!
Элла рванула к Забелину. Рус вовремя удержал её, обхватив со спины и потянув на себя. Сельвинская вновь дёрнулась, пнув ботинком сугроб, и едва устояла на ногах, чуть не свалившись в снег вместе с Русом.
— Не смей врать! — крикнула она севшим голосом, — Чёрный к тебе даже не приближался!
— Да он... он о-гры-за-ался! Зу-убы на меня скалил! Набросилс...
— Врешь! — прервала Элла, ткнув в сторону Забелина указательным пальцем.
Рус приобнял её за плечи, пытаясь отвести в сторону, но она упорно стояла на своём. Мне показалось, или её рука действительно вздрагивала?
— Он стоял рядом со мной и ничего, ничего тебе не сделал! Это ты, пьяница, завопил посреди улицы! Стрельбу открыл, как полоумный!
— Ах, та-ак? Да я..? Это я... я его спровоцировал?
— Чёрный с места даже не сдвинулся! А ты взял и застрелил его! Ни за что застрелил! По своей нетрезвой прихоти! По дурости своей, тварь ты редкостная! Скотина безжалостная! Как только...
— Молчи-и, дрянь! — взвыл Забелин, — Такая же бешеная, как эта псина!
Рус приопустил ладони с плеч Эллы.
— Ты что несёшь, ублюдок? — процедил он сквозь зубы, подавшись вперёд, — За словами следи.
Уловив момент, Элла подбежала к Забелину.
— Ну, так застрели же меня, как собаку! — рассерженно выпалила она ему в лицо, с силой толкнув в грудь, — Чего тебе стоит?
Забелин с недоумением уставился на Сельвинскую. Рус поймал её за ладонь, аккуратно потянув на себя.
— Элла, оставь. Пойдём.
Она не шелохнулась, прожигая Забелина разгневанным взглядом.
— Элла, тебе надо руку перевязать, — более настойчиво позвал Рус.
Она не отреагировала.
— Ну, давай же!
Шаг вперёд.
— Уйди от меня! — возмутился Забелин, попятившись от неё не иначе, как от настоящей ведьмы.
Ещё шаг.
— Стреляй!
— У-уйди говорю!
Элла подошла к Забелину, прищурив глаза и гордо вскинув голову.
— Что, духу не хватит? — прошипела она ему в лицо, — Ты — животное!
— У-у-уйди, дура! Жить надоело? — заорал Забелин.
— Рот закрой, — не выдержал Рус, рывком оттолкнув его в сторону.
Тот пошатнулся, неуклюже упав на руки партизан. Лицо его вспыхнуло звериной яростью. Он мигом набросился на Руса. Тот вцепился ему в воротник. Деревенские быстро разняли их, разведя подальше друг от друга. Сельвинская увернулась от солдат, появившись прямо перед Забелиным и с вызовом заглянув в его мутные глаза.
— Чёрный был намного человечнее тебя! — воскликнула она, порываясь исцарапать Забелину всё лицо.
— Руки прочь! — заорал Забелин, как ошпаренный отскочив от удерживающих его партизан и демонстративно замахнувшись рукой со скрюченными пальцами.
В ту же секунду его покрасневшие глазницы обратились к Русу.
— Северный, усмири уже свою сучку!
Рус склонил голову. Стальной гнев сверкнул в его глазах. Не успел я опомниться, как он снова оказался рядом с Забелиным, набросившись на него с кулаками. Толпа зашевелилась. Я был оттеснен назад, к стенам медблока, и уже не мог уследить за происходящим. Кто-то задел меня плечом, пробегая в самое кольцо завязавшейся драки.
Вдалеке послышался рассерженный голос деревенского старосты.
Или мне так только показалось?
В глазах вдруг потемнело. Раплылись окружающие предметы, сливаясь в несуразные линии и цветные разводы. Я зажмурился и поморгал, пытаясь восстановить чёткость зрения, но это не принесло ожидаемого результата. Жар северного ветра перемешался с моим холодным дыханием, обжигая гортань и провоцируя уснувший кашель. Прежде чем мгла окончательно заключила меня в свою кромешную темницу, я успел почувствовать лёгкое, практически незаметное прикосновение чьей-то руки.
***
Ощутив, как что-то ледяное и мокрое опустилось мне на лоб, я разлепил веки, недовольно промычав и попытавшись подняться с постели.
— Тише, тише, — раздался неподалеку голос Альбины, ласковый и звонкий, как горный ручей. — Скоро всё пройдёт. Потерпи немножко.
Она взяла меня за руку.
В палате было очень темно. Слышались обрывки чьих-то приглушенных разговоров. Альбина склонилась надо мной, грустно улыбнувшись уголком губ и поправив холодную тканевую салфетку на моей голове, которая едва не соскользнула мне на глаза из-за моей же неусидчивости. Какой же, оказывается, проблемный из меня пациент. Я собирался спросить её о чём-то, но язык упрямо не хотел мне подчиняться. Зубы постукивали друг о друга, вынуждая меня напряжённо сжимать челюсти. Сминали одеяло дрожащие пальцы. Вишни неизменно скреблись в стекла, а на сине-черных стенах и бездонном потолке танцевали быстрые лучи догорающих свечей. И всё же...
Что я хотел у неё спросить?
Разные вопросы — такие по-детски искренние, наивно-глупые или пугающие до безмолвного оцепенения, вызывающие неподдельные слёзы счастья или предельно сокровенные, о которых хотелось говорить только шёпотом — они медленно сменяли друг друга, укладываясь в подсознании тягучей лентой невысказанных слов: доживу ли я до утра? почему она сейчас держит меня за руку? когда в госпитале снова подключат электричество? правда ли Забелин застрелил Чёрного или увиденное было простым сном? не доехала ли до нашего лагеря машина с провизией? может, по радио передали хорошие новости и война наконец закончилась?..
Я не сказал ей ни единого слова.
Она молчала.
Поправив косынку на голове и отвернувшись к окну, Альбина тяжело вздохнула, поежившись от холода.
— Кажется, эта ночь будет длинной, — пробормотала она в темноту.
***
День клонился к вечеру. Понемногу бледнело серебро пасмурного неба, окрашиваясь в оттенки наступающей ночи. Туман клубился над орнаментом сосновых макушек, обрамленных кружевом облаков, нависших над далёкими горными хребтами. Пылающее багрянцем солнце опускалось за их чередой. Разрисованное полотно пепельно-бежевого цвета постепенно впитывало в себя сине-бурую краску. Взгляд на такую панораму создавал в моём воображении живописную картину февральского леса в чеканной серебряной раме. Она покрывалась истонченным слоем тёмного налёта, придающего всему пейзажу утомленно-величественный характер, от которого так и веяло холодом, унынием и гордой отчужденностью.
Раздался глухой стук. Я скучающе обернулся. За стеклом показалась ворона. Она встряхнулась, сбрасывая морось с мокрых перьев, и села на подоконник. Пушинки белого снега ярко выделялись на её черных крыльях. Птица с интересом заглядывала в окно нашей палаты, забавно наклоняя голову в разные стороны и время от времени постукивая по стеклу.
Скрипнула дверь. Я машинально перевёл взгляд на вход в палату и увидел Альбину. Не успела она пройти и нескольких шагов, как встретилась со мной глазами и застыла на пару мгновений. Будто не зная, куда деть свои руки, Альбина крепче стиснула пальцами грани подноса с лекарствами, после чего сконфуженно опустила голову и пошла осматривать пациентов. Уж не знаю, что я наговорил ей прошедшей ночью, но в обращении со мной она сделалась ещё более стеснительной и молчаливой. Наверное, когда я был в бреду, имя Вересаевой как обычно не сходило с моих уст. Черт бы меня побрал! Так ведь недолго и все свои секреты разболтать. Интересно, как там сейчас Лиза: всё ли с ней было в порядке и... вспоминала ли она обо мне?
Прогнав эти мысли, я отвернулся от окна. Чтобы как-то себя развлечь, я начал бессмысленно измерять потолок глазами.
Стук часов — влево.
Стук часов — вправо.
Стук часов...
Карандаш шуршал по бумаге. Митя, как и вчера, сидел на противоположном краю моей кушетки. Сейчас он рисовал Чёрного. По негласному договору мы оба на какое-то время отложили наши занятия по черчению и механике: настроение не то, да и состояние не позволяло мне что-то объяснять своему ученику.
Стук часов — влево.
Стук часов — вправо.
Стук часов... 
Дверь скрипнула вновь. Я зажмурил глаза на пару секунд и поморгал, перестав мучить свои глаза. На пороге появился Рус. Выглядел он довольно мрачно, что ещё раз напомнило мне о том, что всё происходящее было самой настоящей явью. Рус понуро прошёлся по палате и, не снимая куртки, сел на край своей кушетки, оперевшись локтями о колени. Он сжимал шапку руками, сцепленными в замок, и опустил на них голову, не проронив ни слова. Не прошло и минуты, как тишину прервал осторожный вопрос Нечаева:
— Ну, как? Похоронили?
Рус поднял на него уставший взгляд. Прежде чем ответить, он бегло посмотрел на рисующего Митю, затем вновь перевёл глаза на рядового, кивнув:
— Да, — обронил он глухим голосом, — рядом с Сашкой.
Все замолчали. На сердце стало как-то совсем тоскливо. Одни пациенты начали обмениваться воспоминаниями из довоенной жизни. Другие переговаривались с пришедшими дежурными о положении дел под Невельской косой и на других фронтах. Несколько солдат начали перешептываться о том, что нам скоро опять урежут питание.
Стук часов — влево.
Стук часов — вправо.
Стук часов...
Что такое голод?
Я закрыл глаза. В приятной темноте, отливающей лёгким медовым светом, замельтешили мягкие разноцветные очертания, со временем совсем растворяясь и утрачивая свою чёткость.
Голод — острый недостаток чего-либо значимого, который вызывает физические или духовные муки. Он может причинять боль, вынуждая человека страдать и подталкивая его к совершению необдуманных поступков, о которых впоследствии часто приходится жалеть.
Короткий скрип. Морозный сквозняк пробежался по помещению. Я крепче сжал веки, сильнее укутавшись в одеяло.
Если холод — недостаток тепла, а тьма — недостаток света, значит, это тоже в какой-то степени голод. Человек на протяжении всей своей жизни встречается с разными лишениями, только каждый справляется с ними по-своему. Когда одни осознанно выбирают разделить с близкими условно последний кусок хлеба, другие, столкнувшись с недостачей чего-либо, предпочитают восполнить свою потерю, отобрав эти блага у окружающих.
Что же становится с человеком, когда его начинает терзать немыслимый голод, истощающий все силы?
Курагин, ворчливый, мнительный и щепетильный человек лет тридцати пяти из нашей восьмой роты, вспылил из-за нехватки внимания и искренней заботы. Я не могу точно сказать, был ли он действительно таким плохим, каким я видел его в те дни. Курагин мог сильно оскорбить, часто пререкался и злословил, отличался мелочностью и эгоизмом, но именно он загородил своего товарища на Невельской косе и попал вместо него на больничную койку. Курагин обладал довольно скверным характером, однако, когда дело касалось чего-то серьёзного, неожиданно для нас и, верно, для него же самого, его душа вспыхивала светлыми огоньками догорающего пламени, которое ещё могло разгореться чистым целительным светом от любой, даже крохотной искры.
Забелин был для меня совершенно чужим. Я не мог его понять и ничего о нём не знал: кто он? откуда? чем занимался до того, как винтовка попала ему в руки? была ли у него семья и ждал ли кто-то его возвращения с линии фронта? Иногда одного взгляда на человека хватает, чтобы составить о нём хотя бы приблизительное впечатление. Исходя из этого, Забелин занимал в моих глазах самое низкое положение, которое, к счастью или к сожалению, было вздернуто лёгкой завесой неизвестности. Казалось, у него не было никаких душевных привязанностей и никакого, даже малейшего, представления о морали или элементарных ценностях. Чего ему не хватало? Почему он стал таким жадным и духовно обнищавшим? В погоне за бутылкой самогонки и банкой маринованных овощей он будто потерял человеческий облик, не отдавая себе отчёта в своих действиях и не видя ничего, кроме простых возможностей удовлетворить свои естественные потребности, ради которых он мог пойти на любую подлость.
Чего же не хватало мне самому: родителей? взаимной любви? крыши родного дома над головой? здоровья? мирного неба? уверенности в собственных силах? или простой пищи, чтобы желудок не сворачивало от болезненной пустоты?.. Такая же изматывающая пустота разрасталась в моём сердце, изо дня в день отравляя всё, к чему бы я ни прикоснулся.
Человек может умереть от голода.
Тогда, сколько нам всем осталось?
Сколько осталось мне?
Лес был объят тишиной. Ветер слегка колыхал тонкие сплетения вишнёвых ветвей. На холодную землю медленно опускался робкий, безмятежный снег.

20 февраля - 20 марта 2026