Где ты была все эти годы?

Глава I


Чтобы понять глубже суть, попробуйте полотно художника – прочитать, а произведение писателя – рассмотреть.

Обрывки нежности она собирала
Тысячи дней и ночей,
Ласка – то, что с кем-то бывает,
Но, увы, не с ней.


1994 год, Москва.
В два часа ночи на пересечении Ломоносовского и Ленинского проспектов во двор дома № 70/11 с завыванием сирены врывается автомобиль скорой помощи Mercedes T1 210. Клюнув носом от резкого торможения, машина начинает покачиваться от спешно покидающих салон медиков, снаряжённых медицинскими чемоданчиками.
В одной из квартир семья Тихомировых не спит: мать Лилия разбудила одиннадцатилетнюю Люду, шестилетнюю Еву, чтобы прощаться с умирающим отцом Всеволодом. Трёхлетний сын Вениамин спал в отдельной комнате. Во сне отца застал очередной сердечный приступ: проснувшись в страхе, он чувствовал боль в груди и тяжёлую одышку, его сознание застелила паника.
Семья жила в ожидании очередного сердечного приступа, как все думали – последнего и рокового, отчего мать снова и снова будила детей, чтобы навсегда попрощаться с отцом (приступы, как правило, случались ночью). Каждый раз приезжающая скорая помощь делала укол и уезжала, или же увозила больного в приёмное отделение, но всё, в конечном счёте, заканчивалось хорошо и отец возвращался домой.
В этот очередной раз, когда Всеволода увезли в больницу, в доме царила предтраурная атмосфера: мать не спала, обняв Люду, малыш Веня мирно сопел, а Ева притворялась, что засыпает, но на самом деле сейчас, как и всегда в таких случаях, она чувствовала страх, смешанный с тоской по отцу, её горло сковывало ожидание безысходности грядущей потери. Ева не хотела реветь и плакать напоказ, отпустив на волю все свои горькие чувства. Она не любила, чтобы её слёзы кто-либо видел, а просто отворачивалась к стенке, прижимала к лицу одеяло и плакала.
По прошествии многих лет, когда дети выросли, лечение возымело действие, приступы давно прекратились и сейчас Всеволод жил полной жизнью без страха её потерять.    
Что до характера самого Всеволода, то сейчас будет достаточно понимания одной ключевой черты, которую можно описать так: он выстроил себе воображаемый хрустальный дворец из зеркал самолюбования, который как роскошный музейный дом сияет витринами, где выставлены на всеобщее обозрение отполированные собственными фантазиями его достижения, статусы, таланты – они – словно эталонные образцы сияют, и оживают только лишь в лучах внимания окружающих. Но стоит заглянуть за эти зеркальные витрины, то вы столкнётесь с дуновением льда и серым, пыльным бетонным полом.
Внешность была логичным продолжением нарциссического нрава: его взгляд был чаще похож на крепость, отворить врата которой – та ещё нетривиальная задача. В прозрачно-серых глазах не было видно глубины, хоть они и были светлы, они не отражали ни тепла, ни лёгкости мыслей. К своему возрасту Всеволод нисколько не облысел, но почти полностью поседел, благородный иней седины в густых волосах только украшал его зрелый возраст, придавая ещё большего благородства внешности.
Он владел среднего уровня бизнесом, который поднял с нуля в начале двухтысячных. Его компания специализировалась на производстве мраморной штукатурки, «гибкого камня» и других материалов для фасадного декора зданий, фирма работала, в основном, с заказчиками московского региона, и, надо сказать, дела шли неплохо.
Всеволод уже давно увлекался охотой, в особенности он обожал зимнюю охоту на кабана в охотничьем хозяйстве под Волоколамском.
Как же долго он этого ждал! Его сердце застучало чаще, а звуки зимнего леса обрели кристальную чёткость. Все посторонние мысли в голове Всеволода исчезли мигом, и его тело стало частью крупнокалиберного североамериканского карабина Marlin Model 1895.   
Указательный палец медленно, но с уверенностью, лёг на спусковой крючок, а сердце билось неровно, как будто спотыкаясь о волнение и страх потерять что-то крайне важное. И это было не похоже на прежнего Всеволода, не привыкшего проигрывать. Тем временем, матёрый секач стоял как вкопанный в как будто раскаленном от напряжения глубоком снегу, словно почуяв близкое и неотвратимое «всё кончено».
Наконец, оглушительным ударом выстрела сгустившаяся зимняя тишина леса была разорвана, вепрь тут же сбежал прочь, а сам Всеволод упал на снег, прижав к груди одной рукой карабин, а другой наспех пытался сорвать с шеи тёплый шарф – резкая боль и жар ударили в грудь, сдавив дыхание, сердце стучало, но хаотично и не в такт. Его спину и лёгкие сдавило тисками, дыхание становилось всё тяжелее и чаще, а боль – глубже, «неужели опять сердце?!» – мимолётно пронеслось в голове.
Впервые за долгое время, с окончанием давних сердечных приступов, Всеволода снова охватила паника, он не испытывал этого чувства лет двадцать.
Отдышавшись, и придя немного в себя, он понял, что необходимо оповестить о случившемся Еву, его дочь, ведь он тут один, и, случись ему потерять сознание – будет лежать в снегу, и если не умрёт от сердечного приступа, то здесь он либо замёрзнет, либо просто будет съеден дикими зверями на этом овсяном поле.
Он нащупал во внутреннем кармане охоткостюма смартфон, с большим трудом разблокировал экран мокрым отпечатком пальца, нашёл контакт дочери и нажал «вызов».
Почему в стрессовой ситуации Всеволод, ни секунды не думая, ищет контакт дочери, которую почти никогда не хвалил и, тем более, не восхищался её успехами, пусть и не такими большими или значимыми, как ему всегда казалось? Почему, когда он столкнулся с внезапным страхом смерти, оказавшись один вдали ото всех, вспомнил о средней дочери? Ведь у него есть жена Лилия, старшая дочь Людмила и младший сын Вениамин. Видимо, страх – здесь и сейчас показал – на чью помощь всегда и в любой ситуации можно рассчитывать.
Уровень сигнала был на минимуме, хотя Всеволод находился не так уж далеко от Москвы. После долгой паузы начались гудки, которые, казалось, длились вечно, наконец-то, Ева взяла трубку, не дождавшись её ответа, Всеволод застонал:
– Дочь, мне плохо... – пробормотал он. К этому моменту боль в сердце уже почти отпустила.
– Пап, где ты?! Что с тобой случилось?! – громко и быстро проговорила Ева. Ощущение, что кто-то рядом на связи, прибавляла ему сил, и уже немного наигранным тоном он продолжил:
– На охоте, тут темно, сердце что-то прихватило... И я промахнулся, ё-моё.
– Я выезжаю к тебе! Пап, ты можешь идти? У тебя есть с собой валидол или что-то от сердца?
– Нет у меня ничего...
– Так, аккуратно постарайся дойти до администрации, а я сейчас вызываю скорую, до администрации далеко? Ты сможешь дойти? Только, аккуратно, прошу тебя!
– Да, дойду я, мне уже лучше, не надо мне скорую, всё равно всё впустую, вепрь мой испарился, надо ехать домой... бл... промазал, идиот...
– Пап, ну какие сейчас кабаны! Прошу тебя, иди к администрации, сейчас там врач будет, сделают укол, кардиограмму, это же может повториться!
– Всё! Сказал тебе, что нет! Не перечь! Мне лучше уже. Сяду в машину – наберу – выдал в трубку отец уже раздражительным тоном, начавшим нагло вытеснять недавнюю слабость в теле, смешанную со страхом миновавшего сердечного приступа.
– Пап, иди к машине тогда, жду от тебя звонка – ответила дочь с привкусом легкой горечи в голосе. 
Он почувствовал, что давящая боль и жар в груди отступили и спокойно нажал кнопку сброса вызова, ничего не сказав напоследок.
Ему не хотелось вставать и идти. Лёжа на снегу в своём маскировочном охоткостюме он вгляделся в яркую звезду на потемневшем от сумерек синем декабрьском небосводе: «Как далеко и близко эта большая звезда, – прямо как моя добыча, которую сегодня я упустил» – подумал он и начал медленно подниматься, чтобы идти к машине.
Поднявшись и небрежно отряхнув одной рукой снег с карабина, затем с костюма, Всеволод вскинул карабин на правое плечо и неторопливо пошёл в сторону администрации охотхозяйства, – «пора домой» – прошептал он себе под нос, смирившись, наконец, с обстоятельствами. Через сорок минут он уже сидел, греясь в своём Lexus LX 570, большой мотор быстро прогревался, отдавая тепло в салон. Селектор коробки передач был быстро переведён в режим «драйв» и машина мягко, но уверенно тронулась с места. Он и думать забыл сделать звонок дочери, оповестить её, что всё хорошо, и он благополучно добрался до машины. Тем временем она сама ему названивала уже минимум полчаса, натыкаясь на гудки «абонент вне зоны действия сети»: аккумулятор его смартфона давно сел и аппарат отключился. Когда Всеволод это случайно заметил, выронив смартфон из кармана на сиденье, то вспомнил про обещанный звонок и подключил его заряжаться.
«Ззззз-ззззз» – раздались вибрации телефона:
– Алло! Я уже думала, что всё плохо, у тебя не работает телефон! Сам не звонишь, и я не могу дозвониться! – прокричала Ева в трубку.
Уже оправившись от стресса и придя в себя, он спокойно и, как ни в чём ни бывало, ответил:
– Дочь, всё хорошо…
– Папа, я уже не знала, что думать!..
– Спокойно! он просто разрядился, я выехал в отель, до Москвы сейчас не хочу ехать, тут недалеко есть отличный отель, мы в том году там останавливались, там и медпункт у них есть, если что, – проговорил быстро отец, пытаясь поскорее закончить разговор, нежели успокоить взволнованную Еву. 
– Только позвони, когда будешь в отеле, пожалуйста! Хорошо? – уже спокойно сказала дочь.
– Хорошо – согласился отец и сбросил вызов.
Приехав в отель, Всеволод снял одноместный номер на сутки, ему повезло, что в наличии были свободные номера. Когда он принимал душ, его смартфон жужжал и ползал по стеклу журнального столика, вибрируя от навязчивых звонков Евы. Выйдя из душа, он выпил воды, и, как обычно, не проверив телефон, лёг на большую белую кровать с упругим, но очень комфортным матрасом, укрылся толстым, воздушным одеялом, которое не придавливало, а наоборот – еле касаясь тела, согревало, Всеволод чувствовал запах чистоты от белого как свежий и рыхлый лесной снег белья, закрыл глаза и уснул.   
Наутро Всеволод чувствовал себя отлично, о вчерашнем приступе ничего не напоминало. Он спустился на цокольный этаж в ресторан отеля для завтрака – он был очень голоден, ведь последний раз он что-то ел лишь вчера днём, остановившись на заправке по дороге на охоту. Взяв большую белую тарелку, он набирал в неё всё, что попадалось под руку, как вдруг в кармане завибрировал телефон – звонила старшая дочь Людмила (ей на днях скоро исполнится 43 года), Всеволод наспех нашёл свободный столик, поставил на него уже наполненную тарелку, и ответил на звонок:
– Да, доча – сдержанно проговорил он.
– Пап, привет, ты сейчас где? Как дела? – бодро выдала Люда, – Слушай, пап, у меня же скоро день рождения, ну ты же помнишь… Ну вот, мы с Маней нашли очень недорогие путёвки…
– Ну, говори, куда намылились опять? – перебил её отец, поняв, с какой целью звонит Людмила.
– На Сэйшелы, пап, но ты не думай, мы нашли с большой скидкой! – она поспешила заверить отца.
– Ладно-ладно, говори уже, сколько там? – небрежно произнёс отец, пытаясь не затягивать «удовольствие» от очередных расшаркиваний Люды.
– Пап, всего на двоих выходит четыреста семьдесят тысяч, ну пятьсот… Это с учётом скидки! – пропищала задорно Людмила.
– Ладно-ладно, переведу сейчас… – самодовольно и не без гордости за себя сказал Всеволод.   
Людмила была не замужем, то есть, уже не за мужем. То был ранний брак «по приколу» с однокурсником Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, они вместе учились на дневном отделении факультета иностранных языков и регионоведения по направлению «межкультурная коммуникация», им было тогда по двадцать лет.
Внешность молодой студентки Люды была интересной и для многих красивой, при этом, не лишённой тени эпатажа: стройная фигура среднего роста, аккуратная и дорогая одежда, часто ярких цветов, провоцировали даже равнодушных прохожих задержать на ней оценочный взгляд. Смелый макияж, порой, вызывал возмущение преподавателей (особенно зрелого возраста). Её лицо с точёными чертами лба, губ, носа и подбородка было украшено большими синими глазами, поэтому фотографии Люды можно было ставить в Главную палату мер и весов. Тёмные волосы чуть ниже плеч она часто собирала в хвост, но так, чтобы они прикрывали её аккуратные уши. Апогеем шарма в её лице были торчащие волосы из чёлки как маленькие антенки.
За студенткой Людой многие пытались приударить, и даже ухаживать, но нет – ей никто не нравился, пока на четвёртом курсе в параллельную группу не перевёлся тот самый новый студент Роман, за которого она вышла замуж сразу после окончания университета.
Они познакомились двадцать три года назад (в 2003 году) в небезызвестной забегаловке «McDonald’s», учась на четвёртом курсе, хотя видели друг друга и ранее, но оба не решались заговорить. Но вот, по случаю отмены двух пар, студентам нужно было как-то скоротать два часа свободного времени, все тогда разбрелись кто куда: кто-то отправился в бильярд, кто-то зависать в деканате, жаждая услышать или поучаствовать в университетских сплетнях, ну и, конечно, многие потянулись в Макдак, где в тот день они и встретились за общим столиком с кофе и молочными коктейлями.
Видя, что Рома с другом сидят одни за столиком, а она как раз с подружкой, Люда решила – «будь что будет, спрошу, не занят ли у них столик…». На её вопрос удивлённый Рома не смог ничего ответить, растерявшись, но смог промычать смущённое «угу», глядя ей в её большие глаза.   
С этого момента их захлестнуло юношеское влечение. В перерывах между парами они почти всегда были вместе, как будто их притягивал один общий магнит, он был такой мощный, что когда они приближались к друг другу, то плавился воздух вокруг и им становилось жарко... Страстное притяжение его и её, которое можно сравнить, например, с бескрайним морем и спущенным на него с верфи новым парусным фрегатом, – они созданы друг для друга – но ещё не были одними целым до сего момента. Волнение первых объятий обрушилось на них обоих лёгкой дрожью и ознобом, чувствовавшихся в осторожных, а затем в более уверенных нежных прикосновениях.
Во время больших перерывов они прятались на ступенях чердачной лестницы, закрывались в пустых аудиториях, где не было окон. По вечерам гуляли по парковым зонам Москвы, находя тихие и безлюдные места. В потр;панных временем и уличными гонками Жигулях Ромы они могли долго и бесцельно лежать и смотреть глаза в глаза, внезапно хихикая или улыбаясь, потом замолкали, поочерёдно поджимая уголки губ, затем снова смеялись. Ими не движила никакая цель, их влекла в одну точку водоворота страсти влюблённость и жажда контакта.
Два горящих сердца никогда не размышляли и не придумывали себе занятий и развлечений – занятия и развлечения находили их сами... 
Однако эти все океанские штормы были давно в прошлом, Людмиле и Роману довольно скоро наскучили бытовые скандалы, горькие и колючие плоды эгоизма, которые приходилось им собирать с их общего дерева бумажной любви. Всё, что выматывает душу и нервы – это уже не любовь, ведь любовь – это когда ты хочешь взять человека не в свою постель, а в свою жизнь.
Они без проблем развелись, так как детей они так и не захотели, придерживаясь всегда гедонистического стиля жизни по схемам «в центре жизни – моё я», «получение удовольствия – это цель жизни», «всё беру – ничего не отдаю». Их отношения застоялись как вода в болоте, которое замкнуто только на себе.
Сейчас, уже давно взрослая, Людмила вела свободный от семьи образ жизни, придерживаясь тех же принципов. Она работала в своё удовольствие на фрилансе, оказывая услуги по переводу текстов с испанского и итальянского языков, и всегда могла рассчитывать на финансовую поддержку отца. Отец всегда был благосклонен к старшей дочери и это было заметно ещё с её детских лет.
Когда в 1983 году родилась Люда, Всеволод был настолько рад и счастлив своему дебюту в качестве отца, что придумал необычный подарок для дочери «на вырост»: он взял пустую бутылку из-под шампанского, которое было распито у роддома, заботливо ополоснул её проточной водой, высушил, купил газету «Правда» от даты её рождения, аккуратно скрутил её, поместил в бутылку. Также в бутылку были опущены записки с пожеланиями новорождённой дочери от родителей и друзей, испанская монета Дублон 1840 года, которую когда-то Всеволоду подарил друг-одноклассник (монета была очень дорога Всеволоду, и он хотел, чтобы она досталась дочери), – бутылка была надёжно запечатана пробкой и облита сургучом. На саму бутылку он наклеил тетрадный лист, где было написано: «Любимой Людочке от родителей и друзей – в день её шестнадцатилетия!». Подарок должен был быть спрятан надёжно, но Всеволод ничего не придумал, кроме как убрать «капсулу из прошлого» на квартирную антресоль – в самый дальний угол.
Наступил 1999 год и об этом подарке на день рождения чуть было не забыли, но отец вспомнил о нём, когда гости уже собирались расходиться от праздничного стола. Он достал высокую стремянку, так как антресоль, где лежала капсула, располагалась под самым потоком, а потолки в сталинских домах были не низкие. С трудом вытащив пыльную бутылку, начинённую артефактами, он с удовольствием понёс её в зал, где сидели гости, сама именинница Люда, её младший восьмилетний брат Вениамин и средняя сестра – одиннадцатилетняя Ева.
Когда гости и дети начали спрашивать отца – что же это такое и откуда эта старая запылённая бутылка и что всё это значит? То Всеволод гордо и медленно ответил, смахивая с бутылки пыль прямо на ковёр:
– А это, дорогие мои, подарок от меня Людочке, он из далёкого, какого вы думаете года?! – довольно проговорил отец и сам же ответил:
– Правильно – из 1983 года! – заключил он и все тут же захлопали – Там очень много интересных вещей и посланий прямиком из того самого дня, дня твоего рождения, доча! – снова гости зашумели, проявляя, казалось даже, искреннее удивление.
Всеволод весь так и сиял, купаясь в восторгах гостей, спровоцированного экстравагантным подарком.
Тем временем, на противоположной от Всеволода стороне стола, не ожидая к себе внимания, сидела дорого одетая женщина, тридцати пяти лет, и весь вечер молчала, это была жена Всеволода – Лилия, имевшая в девичестве фамилию Агафонова.
Когда младший Веня убежал играть в свою комнату, то неожиданно для всех раздался голос одиннадцатилетней Евы:
– Пап, а мне такой подарок тоже приготовлен, да? – с детской и немного наивной надеждой в голосе спросила она.
В гостиной повисло мгновенье странного и нежданного никем молчания, всего один миг, одна-две секунды – но они показались Всеволоду минутой, он был в некоторой растерянности, но всё же быстро сориентировался и проговорил:
– Ева, у тебя будет шикарный подарок…
Да, через пять лет Ева получила на шестнадцатилетие что-то весьма не дешёвое, но это было что-то, чего она никогда не вспомнит.
Сейчас, когда Людмиле не хватало денег на траты, то она или просила помощи у отца, который крайне редко отказывал ей, или открывала в любом банке кредитную карту с беспроцентным лимитом по сроку возврата средств, но часто в таких случаях она нарушала сроки возврата долга и снова звонила отцу с просьбами о деньгах.
И вот опять Людмиле понадобились деньги (в этот раз на закрытие кредитки в 150 тысяч рублей), отец долго не отвечал на звонки и терпение Люды не выдерживало «этой невыносимой неопределённости». Неотвратимое намерение получить желаемое прямо-таки заставляло Людмилу жертвовать своим комфортом, прося денег у матери. Она решила позвонить ей, и это была крайняя мера, так как Лилия, если и могла помочь ей с деньгами, то это – не наверняка и не быстро. Людмила часто оказывалась в ситуации «мне срочно нужны деньги!». Как говорится, богат тот, кто беден желаниями, если желания – не мотивация для заработка.
Прислонив смартфон к своему напряжённому лбу, она закрыла глаза, морально готовясь к долгому разговору, затем, с укором постучав им себе по голове, решилась, наконец, нажать «вызов». Лилия ответила очень быстро:
– Алло, доченька, привет! – мягко ответила мама.
– Привет, мам, как у тебя дела? – начала разговор Люда, предвкушая долгую беседу.
– У меня? Ты знаешь, как обычно всё. На пробежке была, потом пыль вытирала, всё-таки, ой, – вздохнула она, – кот дома – это шерсть всегда и везде! Но как же я обожаю своего мохнатого толстячка! Ты, знаешь, не представляю уже, как я без него жила раньше. – протяжно и с улыбкой сказала Лида.
– Мам, слушай, у тебя сейчас можно одолжить немного денег? – вкрадчиво спросила Люда.
– Ты расскажи сначала, как у тебя там, какие планы на день рождения, где и как планируешь отмечать? – еле дослушав, спросила мать, теперь уже точно и окончательно поняв мотив звонка дочери. По её голосу можно было понять, что она чуть поменялась в лице и пыталась сменить тему.
– Да, мы с Маней нашли путёвки классные, на Сэйшелы, четырнадцать дней на двоих… – неуверенно ответила Людмила, уже чувствуя, что разговор не задался.    
Лилия долго расспрашивала дочь: сначала на отвлечённые темы, далёкие от сути вопроса. Она рада была разговаривать с уже давно выросшими детьми, поэтому ей хотелось верить (вплоть до самообмана), что дети звонят или приезжают к ней не только просить денег, но и из-за того, что соскучились и хотят поболтать, повидаться. Подобный разговор мог изрядно затянуться, но, когда темы всё чаще и чаще косвенно или напрямую вновь касались денег, то Лилия менялась в голосе, её тон становился отрывистым и горьким, порой, было слышно в трубке, как она тихо плачет.
После некоторой паузы Лилия негромко спросила:
– А… Кстати, как обстоят дела с твоими заказами на переводы?
– Мам, заказы есть, регулярные даже, и иногда очень серьёзного объёма, так что… – придумывала она на ходу, приукрашивая реальное положение дел со своим заработком, – Мам, мне нужно сейчас сто пятьдесят тысяч, но я отдам!
– Скажи! зачем тебе нужно столько денег? И для чего прямо сейчас? – уже громче спросила мать.
– Карту закрыть, иначе проценты набегут… – подавленным безысходностью голосом сказала она.
– Я даю тебе эти деньги, но знай, Люда, – больше на погашение твоих долгов у меня денег нет! Прости. – заключила Лилия и Люда тут же пропищала:
– Мамуля, спасибо! Обожаю тебя! Жди, я скоро заеду к тебе. Целую! – и сбросила вызов.
Лилия жила в режиме ожидания, уже не зная, чего и кого ждёт, как одинокая орхидея в стеклянной колбе, лишённая связи с внешним миром, только в её случае она была лишена настоящей любви и внимания со стороны мужа Всеволода.
Она любила одеваться весьма дорого, но в разных стилях, не выходящих за рамки её возраста, – часто с яркими акцентами, очевидно, для того, чтобы её замечал муж. Но он, как правило, смотрел как будто сквозь неё, постоянно о чём-то или о ком-то думая. Лилия этого не хотела игнорировать и в таких случаях переспрашивала мужа: «Повтори. Что я сейчас сказала?!» Но Всеволод, благодаря ещё звучащим до этого в его ушах словам Лилии, мог повторить лишь два-три слова из сказанного, и тогда получал в свой адрес раздражённую тираду: «Нет, ты меня не слушал! Ты повторяешь на автомате отдельные слова! Сути сказанного ты не понял». Тогда ему становилось немного неловко, но это лёгкое чувство вины перед женой быстро вытеснялось раздражением, и начиналась словесная перепалка, или молчаливые обиды с разводом по разным комнатам.
Лилия часто срывалась на мужа по мелочам, невольно вымещая досадную горечь, которая питалась тающей надеждой на его к ней внимание и любовь. Когда ещё их дети были маленькими, она замечала и чувствовала, как супруг отстраняется. В минуты близости она ощущала по его прохладному взгляду и формальным прикосновениям, что мысли и чувства Всеволода далеки от их единения, словно он был где-то или с кем-то даже во время секса, которого у них, впрочем, не было уже много лет.
Когда у Лилии обострялась астма, то ухудшение её состояния могло длиться до двух недель. При этом известные астматические симптомы сопровождались нестабильным психоэмоциональным состоянием, повышенной раздражительностью и слабостью, ухудшением сна. В эти сложные периоды Ева практически жила у матери, старшая дочь и сын не появлялись в гостях у родителей, а матери даже не звонили.
Отношения Евы с отцом складывались по принципу «игра в одни ворота». Она была продолжением комфорта отца в любое удобное для него время, например, когда ему хотелось отдохнуть от охоты, посиделок в бане с друзьями или от каких-то поездок куда-то, о подробностях которых он никому не сообщал – ни жене, ни детям. Для Всеволода забота Евы была как воздух, – её не замечают, когда она есть, была фоном для его будней, но благодарность за неё была настолько скупа, словно это товар, которого нигде не достать. Отец воспринимал это как должное, при этом сила характера Евы его раздражала – он неосознанно чувствовал в ней упрёк своей властной натуре.
Одновременно с этим отец мог искренне восхищаться тем, кто громко заявлял о себе – старшей дочерью Людмилой, или историями о достижениях детей своих друзей, которых он иногда сравнивал или ставил в пример Еве. Сравнения с чужими детьми обижало Еву до самого дна её нежного сердца, её глаза тут же невольно становились мокрыми, и она ладонью прикрывала лоб, чтобы никто не видел её глаз. В эту минуту Ева думала: «любит ли меня папа? Ведь если любишь кого-то – будешь ли сравнивать его с кем-то?».
Трагедия Евы, отчасти, заключалась в том, что она пыталась купить внимание отца валютой, которой в её семье не торговали. Она предлагала тихую преданность, а он ждал громких побед. Она дарила постоянство, а его взгляд выхватывал только яркие вспышки.
Вообще, она часто отказывалась от себя ради других. Ей было невероятно сложно людям говорить «нет».
Сердце Евы как бумажная снежинка было изрезано детскими и подростковыми травмами, некоторые глубокие порезы никогда не заживали до конца, а те, что были поменьше – оставили шрамы, которые напоминали о себе.
Однажды весной трёхлетнюю Еву родители привезли погостить к бабушке на дачу в ближнее Подмосковье. Тепло одетая, в утеплённых резиновых сапожках маленькая девочка вышагивала по лужицам из талого снега, которые наутро покрывались тонким слоем льда. Пока мартовское солнце не успевало растопить тонкие стёкла льда они с бабушкой выходили на прогулку, Еве очень нравилось бегать по замёрзшим лужам и хрустеть ледяными стекляшками. Одна из таких прогулок закончилась тем, что сзади к Еве тихо и без предупреждения подбежала собака породы «двор-терьер» и ухватила зубами за левую штанину, начав злобно рычать и трепать её из стороны в сторону. Трёхлетний ребёнок впал в состояние ужаса и не мог даже посмотреть налево – в сторону собаки, это длилось недолго, так как бабушка тут же бросилась на собаку и что было сил, схватилась за собачью спину. Псина тут же отпустила хватку и, завизжав, убежала прочь. Этот случай для Евы закончился без физических травм, но, имея теперь психофизиологическое осложнение – иногда её тревожил нервный тик глаз.
В тринадцать лет подростка Еву заманил к себе домой сосед по квартире (на вид двадцати пяти лет) под вполне обыкновенным предлогом – «Ева, хочешь посмотреть, какие я высадил цветы? Ты таких – точно ещё не видела!» – он включил компакт-диск с порнухой и, насильно удерживая Еву с закрытым ртом, заставлял её смотреть на экран монитора. Когда девочка пыталась закрывать глаза, то паскуда-извращенец угрожал ей изнасилованием. Когда всё кончилось, подавленная она тут же выбежала из квартиры мерзоты-развратника и заперлась дома, родители в это время были на работе, сестра и брат в школе. Она легла в ванну, открыла дрожащими руками воду и закрыла лицо руками. В её голове не было никаких мыслей, только обрывки пошлых картинок стояли в глазах, от которых её тошнило. Позже этот упырь съехал из своей квартиры и больше никогда там не появлялся.
Через четыре года, в 2005-м, Ева окончила девятый класс средней школы и уже перешла в десятый. Подружка Ира уходила учиться в колледж и позвала Еву на празднование выпускного для девятиклассников. Школьный двор пах зрелой сиренью и свободой, воздух девятого июня был тёплый, влажный и звенел смехом выпускников, обрывками песен и обещаниями «не теряться». Ева ждала подругу, стоя у старых качелей школьного двора. Из актового зала доносилась медленная музыка, в ней уже бился пульс начинающейся взрослой жизни. Ира опаздывала. Выпускники в красных лентах группками тянулись к школе, кто-то размахивал руками, кто-то уже явно был под градусом, шатаясь при ходьбе и пытаясь пьяными неуклюжими движениями трогать одноклассниц за мягкие места.
Наконец Ира прибежала, извиняясь за опоздание, и они обе пошли в актовый зал, где было уже много народу, и громкая клубная музыка сменила прощальную лирику.
Они пили шампанское, пронесённое в здание школы кем-то из учеников, где-то достали даже водку! Еды не было, если не считать крекеров. После примерно двух часов танцев и выпивки Ира прокричала Еве, что она уходит с её парнем во двор на улицу и Ева продолжила танцевать уже одна.
К ней очень быстро подкатил какой-то одиннадцатиклассник и они начали вместе двигаться под какую-то медленную песню «Руки вверх». Когда песня оборвалась, Ева и одиннадцатиклассник мельком познакомились и пошли подышать свежим воздухом, – к чёрному выходу на задворки школы. На улице было уже темно, выйдя, её новый спутник поприветствовал своих двух друзей, – они были явно старше и уже не школьного возраста. Не успела Ева рассмотреть этих двоих, как один подошёл к ней и резко повалил её на землю, после чего она тут же была перемещена за ближайший большой куст сирени. С её груди жёстко сорвали ожерелье из жемчуга, что когда-то дарила ей мать. Бусины разлетелись далеко в разные стороны...
Тяжёлая и горячая рука, накрыла её рот, заглушив начинающийся крик, сирень внезапно запахла химической горечью, громкая танцевальная музыка из уличных колонок превратилась в далёкий и бессмысленный гул – как будто под водой, который смешался со звоном в её ушах. Ева впала в оцепенение, чувство беспомощности охватило остатки её мутного сознания. «Это происходит не со мной», – мелькнуло в её голове... Ева испытывала смешанные физические и психологические ощущения – отвращение и боль, тошноту и онемение в теле...
Она ни о чём не рассказала родителям – ни тогда (4 года назад), ни сейчас. Более того – ни родители, ни сестра, ни брат – никто ничего не знал, что с ней произошли эти два случая – в 2001-м и 2005-м. Она держала все переживания в себе, пытаясь как-то с ними справиться.
В милицию Ева также не подала заявлений на подонков, хотя испытывала к ним отчаянную злость вперемежку со страхом. Она боялась, что её найдут, отомстят и будет ещё хуже.
Очень скоро в ней развились чувства стыда и вины за произошедшее. Она винила в случившемся себя. Позже её накрыли страх и тревога, панические атаки, ночные кошмары долго не отпускали, ей снился тёмный подвал, где цвела сирень, в этом подвале она стояла на полу босиком и чувствовала дикий холод. Иногда она говорила во сне отдельные слова «зачем», «урод», «не знаю», «пусти» и так далее.
Ева старалась не думать о случившемся, избегала разговоров, мест, людей, напоминающих ей о травме. Она часто чувствовала себя одинокой и надолго потеряла доверие к людям.
Оставаясь ранимой и нежной внутри, со временем её внешний образ становился строже. Она думала, что защиты и поддержки ждать, по сути, не от кого и нужно самой защищаться от этого жестокого мира. 
Долго Ева не хотела начинать каких-либо отношений с мужчинами, хотя те, кто был смелее и увереннее в себе – за ней пробовали ухаживать, но и этим решительным смельчакам она давала отворот-поворот.
Кто-то, видя её природную красоту и сдержанность в поведении, даже не пытались заговорить с Евой, думая: «такая красивая наверняка уже занята» или «ей нужен только миллионер». Редкая женская красота без всяких оговорок, не то чтобы отпугивает многих мужчин, – она просто-таки ставит их в некое замешательство: многим тяжело долго смотреть на совершенство и находить в себе силы начать разговор, – проще продолжить считать себя «недостаточно хорошим» и бояться отказа. Часто мужчины чувствовали себя неуютно рядом с Евой из-за собственных комплексов, постоянного сравнения себя с другими, опасаясь, что её будут «отбивать».
Когда уже во ВГИКе Еве попадались адекватные и видные парни, то в дело вступала зависть однокурсниц: распространение сплетен набирало обороты. Порой, запускались лживые слухи, что якобы, «она гордячка и слишком высоко задирает нос», «уже с половиной факультета переспала» и так далее. Были также попытки дискредитировать потенциальных женихов в её глазах, но не все они были удачные. 
Попадались и те, кто относился к Еве как к «трофею» или «украшению», а не как к личности, лишь преследуя цель завоевать её, а не строить серьёзных отношений, ведь для таких мужчин она была вызовом их эго и самомнению, или «призом».       
А что же мать Евы Лилия? Она, находясь, по сути, в отвержении мужа как женщина, была довольно строгого нрава по отношению к детям. Был, например, такой случай, иллюстрирующий, прямо скажем, жестокое отношение.
Дело было зимой, на улице кружила вьюга. Когда Люде было девять, а Еве всего-то четыре года – они частенько дрались, не слушались родителей, как это часто бывает. Люда хотела отстаивать своё первенство старшей сестры, пытаясь иногда отобрать у Евы что-то сладкое или игрушку, первой начать качаться на качелях. Старшую сестру раздражало, что маленькая лезет туда, где интереснее и вкуснее, ведь это право, как она была уверена, принадлежало только ей.
Во время обычной потасовки двух сестёр, – в этот раз за право играть с куклой, – терпение матери закончилось как песок в часах, и она заставила детей собирать себе сумку с детской одеждой. Ища, во что детям одеться на улицу, Лилия раздражённо приговаривала:
– Ну что? Не слушаетесь? Ну, хорошо… вот теперь будете не слушаться в детском доме. Там вас обеих научат уму-разуму… Сдам вас в детдом! Живите там теперь…
Маленькая Ева не сразу осознала смысл сказанного и просто начала складывать в сумку свои игрушки. Когда мать это увидела, она начала одёргивать её:
– А ну-ка, почему ты игрушки собираешь, а?! Их купили мы, оставь их! Тебе вещи нужно собирать!
Но малыш Ева уже сложила почти полную сумку игрушек.
Затем доверчивые дети осознали то, куда их посылают и куда они собираются. Поскольку они верили матери – их охватил настоящий ужас. Маленькая Ева впала в оцепенение, её глаза налились слезами, а губы задрожали… Она начала глотать воздух ртом и плакать. Ева почувствовала, как в эти секунды мама превратилась в предателя. В это время сестра Людмила, ещё какое-то время, даже препиралась с матерью, что ту ещё большее начинало злить.   
Желая, всё-таки, проучить непослушных детей, как она была уверена – для их же пользы, Лилия выставила их из подъезда дома на мороз и сказала, указав рукой:
– Идите вон туда, там автобусная остановка! – и закрыла за ними дверь.      
Время было уже около шестнадцати часов. Дети с сумкой игрушек в обнимку около двух часов сидели и, всхлипывая, мерзли на автобусной остановке, которая находилась прямо около дома. Они не провожали взглядом редко проезжающие машины и отъезжающие от остановки автобусы. Они и не знали, и не хотели знать – какой номер им ждать, и что теперь будет дальше? В их маленьких наивных детских головках роились вопросы: как вообще дальше жить? будут ли их навещать родители, или забудут совсем и даже не приедут?
Всё это время за ними в окно подглядывали родители, наблюдая как их дети «учатся уму разуму». Через два с половиной часа, наконец-то, показался отец и забрал домой детей, натерпевшихся страха, ужаса и мороза.
Когда сёстры выросли, то Люда, порой, припоминала родителям приёмы «эффективного воспитания». Но, Ева, хотя и вспоминала эти горькие эпизоды, она никогда не корила ими родителей. Как тонкая и ранимая натура она не хотела снова погружаться в такое прошлое.
Лилия смягчилась в характере только к более зрелому возрасту – когда дети съехали из дома, причём раньше всех покинула родительское гнездо Ева, устав от родительских упрёков и ожиданий – она переехала в общежитие ВГИКа. Тогда Лилия большей частью времени оставалась дома одна, Всеволод приходил домой поздно и уставший, он часто просто заваливался спать, не поужинав (хотя горячая и свежая еда всегда была готова к его приходу). Теперь де-факто одинокая Лилия была очень рада визитам детей.
Как уже говорилось, чаще всех к родителям заезжала Ева, чтобы помочь маме с лекарствами от астмы, или просто посидеть с ней, расспросить о насущном и поболтать на разные темы.
Но вернёмся к отцу. Однажды после обещания Еве пригласить её в совместную рабочую поездку в Италию, Всеволод нарушил своё обещание, за день до вылета сказав ей: «Дочь, извини, но не смогу тебя взять, планы резко поменялись, потом как-нибудь слетаем. За билеты на самолёт не переживай», и завершил вызов, не желая ещё что-то объяснять. После этого случая Ева довольно долго злилась на отца, но негодование её отпустило, когда через пару дней он прислал ей в мессенджер сообщение крайне редкого содержания: «Золотце, прости». Чтобы до того момента отец просил у неё прощения, – она такого не помнила. И, конечно же, она написала в ответ: «Папочка, всё хорошо, я люблю тебя. Пиши, звони, как ты там!», на что ответ от отца она уже не получила. Натыкаясь на равнодушие, Ева снова и снова успокаивала себя, строя целые оправдательные теории на основе редких проблесков и жестов отцовской благодарности и отзывчивости, это помогало ей справиться с подавляющим волю чувством отверженности, но ненадолго.
Поэтому, чтобы быть замеченной и оцененной родителями, Ева ещё со школьных лет твёрдо решила выбрать творческую профессию актрисы – после окончания средней школы она поставила перед собой цель поступить во ВГИК. Имея с рождения сильный характер и весомую мотивацию – она добилась своего, поступив на актёрский факультет по специальности «Артист драматического театра и кино». Её жизненным кредо был короткий девиз – «Всё или ничего».
Лицо Евы было просто создано для крупного плана и света софитов. Широко расставленные, миндалевидной формы тёмно-голубые глаза обрамляли густые и в меру длинные ресницы, тонкие брови придавали дополнительного акцента и без того выразительным глазам. Во время спокойного и безэмоционального молчания, или разговора, а также в моменты, когда Ева испытывала разные чувства – от боли и сожаления до удовлетворения и радости – очертания её рта всегда сияли женственностью: верхняя губа немного заострялась двумя бугорками, создавая выраженную «арку купидона» или изогнутый лук для стрельбы, нижняя губа была более полная и округлая, уголки рта – чуть приподняты, намекая на ласковую скрытую улыбку. Морщинки на щеках возле уголков губ «брали в кавычки» её рот, словно говоря: «вот, смотрите, где сосредоточена настоящая женственность и красота!».
Толстые на ощупь, но податливые волосы цвета зрелой пшеницы никогда не были распущены, а уложены в немного небрежную волну, каждый локон знал своё место, создавая образ энергичного творческого беспорядка. Они были её лучшим аксессуаром: хотелось смотреть и смотреть, как она медленно и с нежной задумчивостью заправляла прядь волос за ухо, и размышлять о том, какие мысли её посещали в данный момент.
Скажем так, если геометрическую красоту сестры Людмилы можно было измерить, то красоту Евы можно было почувствовать. 
Облик молодой Евы был безоговорочно гармоничен, но не до скуки: она всегда держала выверенный баланс между строгостью в одежде, скромностью в макияже и взгляде, – и в то же время, она часто хотела подчеркнуть некоторыми деталями свою причёску или одежду если не броскими, то запоминающимся аксессуарами. Это, например, могли быть либо причудливая брошь на кофте, либо ободок на голове с каким-нибудь котёнком, составленным из камней, или кружевные рукава, обтягивающие её тонкие запястья, или шейные уборы в виде бантов, которые она носила с блузами и платьями.
Что интересно, Ева не помнила, чтобы родители замечали её красоту и женственность. А, как известно, слова любви, сказанные отцом, для дочери крайне важны. Но он никогда не говорил ей таких простых комплиментов как: «ты у меня самая красивая», «твоя забота так мне дорога и важна!», также не было ободряющих слов «вот увидишь – у тебя все получится, ты имеешь право на выбор и талантлива в том деле, которое выбрала», наконец, Ева не слышала в свой адрес простого – «дочь, я так сильно тебя люблю».
К своим 38 годам Ева ещё не была замужем. В отличие от сестры и многих других девушек она не спешила с замужеством, не грезила свадебными путешествиями и белыми платьями, хотя, и в её непростой биографии было место долгим эпизодам встреч и ухаживаний, но встретить «того самого» ей пока что было не суждено. Ведь дорогих сердцу людей не ищут, так как это бестолковое занятие, – их посылает Бог. И, кто знает…








Глава II

«…лучше иметь несчастливой
первую любовь, чем последнюю»
Г. Щербакова, «Отчаянная осень»


В отличие от многих студентов университета Ева думала только об учёбе. Ей нравились предметы «сценическая речь», «основы сценического движения», «танец» и «сольное пение». Её мысли не были заняты мечтаниями об отношениях с парнями, записками с тайными признаниями, переписками в смс-сообщениях, двусмысленными взглядами и поцелуями между занятиями, однако, на втором курсе началось интересное.
Она сидела на лекции по сценической речи. Обычно Ева внимательно слушала и конспектировала важные моменты тем по этому предмету. В тот день у них была замена и лекцию по теме «избавление от страха сцены» читала другой преподаватель, судя по всему, это был явно не её предмет: она монотонно мычала себе под нос и повторяла одно и то же разными словами:
– Вам нужно представить, что худший вариант развития событий уже произошёл, бояться больше нечего. Раз худшее позади – бояться уже поздно. И вам становится спокойно, вы расслабляетесь. Вы боитесь больше неопределённости, чем того, чего боитесь...
Многим наскучило занудство лектора, и Ева с соседкой по парте начали играть в «балду» – на листе они написали словно «сцена». Не успели они составить первое слово как Еву од;рнули сидящие сзади. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась: ей передали аккуратно свёрнутую записку. Она шёпотом удивлённо спросила:
– Это мне?!
– Да! – так же тихо, но нетерпеливо ответили ей.
Она медленно взяла записку и, не глядя в неё, спрятала её в страницы учебника, не желая ничего афишировать окружающим. По окончании лекции она тут же вышла из аудитории, прошла по коридору и вышла на улицу. Осмотревшись, она убедилась, что никто на неё не смотрит. Ева медленно достала сложенную записку. Она держала в ладони всего лишь обычный кусочек бумаги, но её сердце настолько было взволновано сладкой неизвестностью, что около минуты она просто стояла со св;рнутым посланием, развернув его примерно через минуту, прочитала: «Ева, твоё имя и твой нежный голос – они для меня как воздух, я без них не живу. Игорь». Игорь учился с ней в одной группе.
В этот день Ева несколько раз перечитывала эту записку, всматриваясь в почерк: он был чуть неуклюж, но старательно была выведена каждая буква. Она медленно читала слово за словом, пытаясь почувствовать, что же ощущал автор этих строк. Её охватило вдруг чувство неравнодушия к Игорю, хотя на него ранее она не обращала никакого внимания. Перед сном, лёжа в постели, Ева, ещё раз перечитала записку и убрала её в томик «Анна Каренина», который лежал на её тумбочке.
На следующий день, на перерыве после первой лекции, Ева и Игорь первый раз заговорили друг с другом. Он испытывал трепет первой настоящей влюбленности – такой, что отчётливо чувствовал, как его пульс ускорился до запредельного уровня, а сердце так и норовило пробить грудь. «Хоть бы это проклятое заикание не перекрыло мне горло» – думал он перед этим.
Что интересно, они вместе учились с первого курса и Игорь никогда не присматривался к Еве, но, почему-то, начал думать о ней на каникулах – перед началом второго курса. С первого сентября он с каждым днём всё больше и больше думал о ней и влюблялся.
– Ева, привет! – быстро и бодро сказал он, стараясь произнести быстрее, чтобы не запинаться. Сейчас он уже по-новому успел немного рассмотреть её лицо. Теперь, впервые за всё время, она смотрела на него по-другому – с некоторым вниманием, а не так как раньше, когда её взгляд никогда не останавливался на нём. До этого момента Ева никогда не замечала Игоря, хотя он был довольно симпатичным парнем с кудрями и высокого роста. Он был намного выше, чем она. 
– Привет! – с небольшой паузой ответила она, подумав при этом: «а он интересный...» и мысленно улыбнулась.
– Как дела? – сказал он, тут же подумав: «идиот, умнее ничего сказать не мог?»
– Отлично, вот, читаю «основы сценического движения» – спокойно ответила она.
В его мыслях пронеслось «как же она красиво говорит, её голос...»
– А... Слушай, давай обменяемся телефонами? – не без труда и запинок спросил он.
– Ну, давай... – чуть улыбнувшись, ответила она и опустила глаза, чувствуя смущение Игоря. Морщинки на её щеках подчеркивали лёгкую улыбку.
Они записали в своих тетрадях номера телефонов, вдруг прозвенел звонок и он, окрыленный счастьем, быстро пошёл на своё место. Начиналась новая лекция.
Игоря настолько захватила влюблённость, что весь мир и все люди казались ему необыкновенными, хотелось всем помогать: начиная от бабушек в общественном транспорте, заканчивая написанием курсовых работ за лоботрясов одногруппников. Он смотрел на всё через призму своих юношеских чувств к ней. Он видел в Еве что-то уникальное, то чего ему самому было трудно описать словами, но оно притягивало к себе его взгляд. Он хотел смотреть и смотреть на её лицо. В сочетании её глаз, губ и этих морщинок на щеках он находил самое красивое и женственное создание в мире.
Он часто звонил ей по городскому телефону, и они долго разговаривали. Когда она приезжала к родителям, то он звонил её туда. Как-то раз, взяла трубку её мама, и он обратил внимание на то, что голос матери совсем не похож на голос дочери: он был холодным, хоть и доброжелательным. В его голове тогда мелькнула мысль: «как всё же удивительно, от этой женщины родилась такая необыкновенная девушка, интересно, какой у неё отец?».
Игорь по телефону наслаждался голосом Евы, а ей было интересно с ним говорить, расспрашивать обо всём: о семье, о привычках, о том, чем он любит заниматься помимо учёбы. Игорь расспрашивал Еву о книгах, так как он знал, что она любила читать, но сам он ленился брать книгу в руки. Ему нравилось просто слушать её – о чём бы она ни говорила.
Всякий раз получалось так, что свидания Евы и Игоря выпадали на плохую дождливую погоду, когда шёл слабый, но холодный осенний дождик, хотя, погода в остальные дни стояла ясная.  Как-то раз, когда они неспешно шли по сентябрьскому Ботаническому саду под одним зонтом, Ева держала Игоря под руку и, кидая взгляд на серое небо, задумчиво сказала, как будто бы сама себе:
– Опять дождь... Почему-то, каждый раз, когда мы вместе.
Игорь начинал грустить, думая: «И, правда, в прошлый раз тоже мы в дождь гуляли». Затем он также подумал: «Это выглядит так, как будто даже небо плачет, не желая, чтобы мы были вместе. Но почему?..».
Они шли вдоль речки Каменка, он держал Еву за руку, их пальцы сплетались, он – то сжимал её ладонь, то ослаблял хватку. Затем приподнимал её руку, они оба выпрямляли пальцы и смотрели на союз своих рук. Её ладошка казалась такой маленькой, что она невольно начинала тихо смеяться, ей нравилось чувствовать себя маленькой рядом с ним. А Игорь просто смотрел на неё, для него два часа прогулок с Евой проходили как пятнадцать минут.
Похоже, они увидели селезней, которые то и дело ныряли с головой в воду, Ева мило хихикала над ними и говорила:
– Знаешь, я очень люблю на уток смотреть. Как-то с подружками мы ходили сюда кормить их.
Но Игоря эти утки почему-то совсем не забавляли, а напротив – навевали грусть.
Прошло немного времени, и Ева начала испытывать к Игорю не только интерес, но и чувство влюблённости: она мало-помалу очаровывалась им и тем, как он на неё смотрит, как слушает, как целует при встрече и на прощание. Встречая или провожая её, например, на станции метро или около её дома, или по утрам в университете. Игорь целовал её в уголки губ, нежно обнимая руками её голову, она нежно обнимала его в ответ, смотрела ему в глаза и по-детски улыбалась.
Когда они заходили в кафе, чтобы вместе посидеть, то заказывали по чашке чая или кофе без ничего, или с чем-нибудь сладким – просто потому, чтобы их не выгнали. Они брали друг друга за руки, массировали пальцы – и могли так просидеть два-три часа. Ему хотелось рассматривать все нюансы её лица, рук, волос – он находил совершенство везде, не только в глазах и губах, но и в плавных изгибах формы носа, бровей. Ему нравилось положить её руки перед собой и рассматривать их: форму ногтей и детали кожи, отмечая места с маленькими родинками или ямочками. Травяной запах её косметического крема, которым, вероятно, она регулярно увлажняла кожу лица и рук, давно и твёрдо ассоциировался у него только с ней самой. На уровне подсознания он полюбил этот крем так же, как и её.
С Игорем Ева первый раз почувствовала – что значит быть любимой кем-то: когда тебя слушают с вниманием и учитывают твоё мнение, когда о тебе заботятся даже в мелочах, аккуратно убирая упавший на кофту волос и спрашивая – хочешь ли ты кофе. Когда знают твои мелкие привычки, помнят то, что ты однажды вскользь упоминала в разговоре, наконец, – когда ты видишь, как в его глазах останавливается время, чтобы дольше тобой любоваться.
В субботу сутра они приехали к нему домой на окраину Москвы, родителей не было дома, и квартира была полностью в их распоряжении до самого вечера.
Игорь показывал Еве скромное убранство квартиры и рассказывал о фотографиях молодых родителей и его самого в детском возрасте. Ева слушала его внимательно и с интересом, попутно задавая уточняющие вопросы.
Вдруг в воздухе повисло такое напряжение, справиться с которым молодому сердцу вряд ли возможно, накал влечения Игоря сыпал искрами. Было невыносимо трудно обойти стороной зуд желания обладать тем, кто занимал его мысли и день и ночь. 
Его взгляд то и дело задерживался то на её маленькой груди, то на других мягких местах, затем его рука скользнула по её груди вниз и остановилась там, где было уже горячо.
– Стой, прошу тебя… – прошептала Ева, открыв глаза.
– Что случилось? – удивлённо спросил он и замер.
–  Только пообещай мне, слышишь, обещай тогда, что мы будем вместе, всегда… – взволнованно сказала она, крепко сжав его руку и снова закрыв глаза. Её сердце настолько быстро билось, что он почувствовал её пульс на сонной артерии.
–  Да, верь мне, мы будем вместе… – сказал он быстро, спеша взять её как можно скорее.
Они буквально упали в объятия друг друга. Всё произошло настолько быстро, что минутная стрелка часов не успела пройти и трёх делений. У них обоих это было в первый раз.
На постели не было следов крови от потери девственности, из-за чего Игорь понял, что это был её не первый раз. Его охватили чувства разочарования и досады, он резко изменился в лице и молчал.
– Игорь, ты чего?.. – обеспокоенно спросила его Ева и аккуратно попробовала его обнять.
– Отстань от меня! Нам не о чем говорить. – сухо и строго проговорил он и отдёрнул плечо.
Ева вдруг почувствовала себя ненужной, нежеланной и не красивой. Она ощутила себя использованной – внезапно в её памяти явно ожил тот едкий запах школьной сирени, от которого её сейчас тошнило. Сознание Евы мигом перенесло её в ассоциации с прошлым, где она пережила насилие, только теперь – она сама на это согласилась, отчего её изнутри сдавливала боль, одиночество и пустота, которые были готовы похоронить заживо её женственность.
Уже через час Ева ехала в слезах одна в трамвае, идущем до её общежития. Жесткие удары железных колёс трамвая о стыки рельсов отдавались в её теле, а в её ушах сухо и жестоко звучали слова Игоря «Я тебе не верю, мы не можем быть вместе. Ты даже не девочка была уже».
Еву накрыла с головой смесь из чувств стыда и унижения, затем к ним подмешались чувства предательства и обмана – «и всё это в ответ на моё доверие к нему» – размышляла она. Сейчас ей хотелось только одного – лечь в тёплую ванну, но ванной не было в общежитии. Она сидела в трамвае и плакала, упёршись головой в поручень впереди стоящего кресла. «Как легко он отказался от своей любви, от своих чувств… от меня» – думала она, ощущая головой удары от дорожного полотна. 
После этого дня она старалась никогда больше не смотреть на него в университете и не встречаться с ним глазами, стараясь вычеркнуть его из своей жизни, хотя, давалось это нелегко.
А вот Игорь, напротив – часто смотрел на неё. И впоследствии часто вспоминал, думал о ней, иногда подолгу всматриваясь в её фотографию, которую Ева ему когда-то подарила. О чём были мысли и чувства Игоря в эти минуты – неизвестно. Возможно, он вспоминал их дождливые свидания, или уток на речке.
Кто-то из великих сказал, что в дружбе между мужчиной и женщиной видятся отношения или бывших любовников, или будущих, считая, что такой дружбы не существует. Другие думают наоборот, но при условии, если оба уже кого-то любят. А третьи уверены, что такая дружба – всего лишь консервы из страсти, нежности и ласки, до которых дело дойдёт в голодный год.
Всеволод, лёжа в постели с Анной, взглянул на настенные часы, они показывали 9 ч. 31 мин. Сегодня был первый день его очередной рабочей поездки, на этот раз в Санкт-Петербург, партнёр по бизнесу его пригласил поучаствовать в Петербургском международном экономическом форуме, который в этом году проходит с 3 по 6 июня.
– Ань, слушай, сегодня ночью снится мне сон: в мою фирму, на точку сбыта, приходят с контрольной закупкой сотрудники полиции. Так вот, мало того, что менеджер принял у них доллары, так он ещё не выкатил им фискальный чек! Дальше, находят они на столе у главбуха моего тетрадь, на которой крупными буквами написано: «ЧЁРНАЯ БУХГАЛТЕРИЯ». От неё, значит, требуют написать объяснение, угрожают уголовной ответственностью за отказ от дачи показаний, ну она в объяснении и пишет: «Обычно книгу «Чёрная бухгалтерия» я храню дома, но сегодня директор сказал принести ее на работу, чтобы провести какие-то операции. Понимая преступный характер деятельности нашего предприятия, я раскаиваюсь и прошу не привлекать меня к уголовной ответственности» – Представляешь! – эмоционально и со смехом сказал он, ожидая от Анны удивления и такой же реакции.
Но Анна только посмотрела на него любящими глазами, и еле заметно улыбнулась. Это была любовница Всеволода.
Анна была младше его на два года и старше Лилии на год. Если Всеволод относился к супруге с уважением, то Анну он любил по-настоящему. Они познакомились ещё в далёком 1991 году, когда ему было тридцать, а ей двадцать восемь. В период осеннего межсезонья он сильно простудился и, лёжа дома с температурой, ждал врача. Молодая жена и мать хлопотала по дому, ухаживала за почти годовалым Веней и, по мере надобности, за больным мужем. Восьмилетняя Люда и трёхлетняя Ева были отвезены к бабушке на дачу в Подмосковье, чтобы не глотать бациллы, а Веня был изолирован от больного в отдельной комнате.
Прозвенел звонок в дверь, чуть погодя лежащий в температуре Сева услышал лёгкий стук женских каблуков и нежный голос:
– Здравствуйте, скажите, где можно помыть руки? И, принесите ложечку, пожалуйста – негромко прозвучал из прихожей красивый женский голос врача.
Сева невольно сравнил этот голос с голосом жены, который теперь ему казался каким-то сухим, и даже прохладным.
– Та-ак, где у нас больной? – протяжно произнесла врач.
– Проходите – Лилия указала рукой в сторону гостиной и снова каблуки негромко застучали по старому паркету. Врач вошла в гостиную и неторопливо сказала:
– Ну, здравствуйте, на что жалуетесь, как сейчас вы себя чувствуете? – для Севы её вопросы прозвучали так, будто она совсем не торопилась, как это обычно бывает, а даже наоборот.
Начала говорить Лилия:
– Температура 38.5 была сутра, кашель сильный начался вот вчера...
Всеволод резко прервал жену, чуть привстав с дивана, как бы, желая показаться миловидной девушке не таким беспомощным и больным, и проговорил:
– Лиль, дай мне самому сказать. Смотрите: позавчера я в гараже машину ремонтировал, ну полежать пришлось немного под ней, да оделся я не сильно тепло, но было не так холодно вроде...
– Что вас беспокоит помимо высокой температуры и кашля? – обратилась к Всеволоду врач. Она оценивающе взглянула на больного, чуть наклонив голову в его сторону, её прямая осанка в этот момент чуть сникла. Врач взглядом коснулась сначала его лица, потом груди, затем снова остановилась на лице.   
Сева уловил все эти нюансы её движений тела и глаз, почувствовав некое смятение, отвечал:
– Да так… собственно, больше ничего. – делал вид он, что, якобы, не так уж и сильно болен.
Тут в разговор вклинилась жена:
– Ой, слушайте его больше! Слабость у него сильная – тяжело ему. Вчера весь день тоже пролежал, и трясся весь от озноба как осиновый лист, – сказала Лилия и поспешно добавила:
– Ой! я сейчас принесу табуретку, а то вам даже присесть некуда. Лилия вышла из гостиной в комнату.
В воздухе повисли секунды неловкого молчания.
Лилия вернулась с табуреткой в руках и предложила врачу присесть.
– Спасибо, но сначала я осмотрю пациента, а потом уже сяду, напишу рекомендации по лечению. – любезно сказала она.
– Поднимитесь, пожалуйста, посмотрим ваше горло и послушаем, что там с лёгкими, – официально обратилась врач к Всеволоду и подошла ближе к дивану.
Больной привстал с дивана и сел. Врач попросила его шире открыть рот и внимательно осмотрела горло и помощью чайной ложки, аккуратно надавливая на язык. В конце осмотра покрасневшего горла она мимолётно заглянула ему в глаза и тут же отвернула взгляд, затем убрала ложечку с языка и, видя, что больной продолжает сидеть с открытым ртом, осторожно и мягко коснулась подушечками пальцев его подбородка. Пациент, не ожидая такого поворота, тут же закрыл рот, отвернулся и начал кашлять, невольно пытаясь переключить внимание супруги.
– Так, теперь нужно вас послушать, есть ли хрипы, надеюсь, что это не воспаление лёгких. – сказала она.
Выпрямив осанку, она чуть запрокинула голову и обеими руками собрала волосы назад, вставив привычным движением себе в уши фонендоскоп, принялась слушать спину и грудь Севы. Лилия наблюдала молча.
– Похоже, что у вас бронхит – официальным тоном заключила врач. – я выпишу рецепт на антибиотик и ещё некоторые препараты, они не дорогие. Также необходимо обильное питьё, постельный режим и полоскания фурацилином. Через неделю нужно будет явиться в поликлинику на осмотр и сдачу крови натощак.
Она составила рецепт на антибиотик, написала список лекарств и периодичность их приёма, попрощалась и быстро ушла.
Пока Лилия собиралась идти в аптеку за лекарствами, Сева встал с дивана и взял в руки рецепт, чтобы посмотреть почерк и прочитать её имя. Почерк был мало разборчивым, как это водится у людей врачебных профессий, но изящным и округлым. Внизу стояла печать поликлиники и штамп «Овчинникова Анна Сергеевна». «Какие красивые фамилия и имя» – подумал он.
С этого дня Всеволода не отпускали мысли об этой Анне Сергеевне, он ждал назначенной даты посещения поликлиники и добросовестно начал лечиться, чтобы через неделю явиться на приём в более лучшем виде.
Его мысли настолько были заняты ей, что в одну из ночей он увидел во сне, будто он приходит в поликлинику, заходит в кабинет к терапевту, а к нему выбегает Аня, прыгая в объятия, она нежно говорит: «А вот и наш папа пришёл! Севушка, мы тебя с Евой так долго ждали!». Дальше Всеволод видит вместо письменного стола и кушетки для пациентов щедро накрытый стол, шампанское и две белых зажжённых свечи, а за столом сидит маленькая Ева и, обращаясь к ним обоим, говорит: «Мама, папа! Ну, идите уже за стол!». На этом Всеволод проснулся. Он был под таким впечатлением от реальности увиденного сновидения, что целый день думал о нём.
У Севы и Ани завязался роман. На момент их знакомства в 1991 году Аня была вдовой уже как пять лет, её бывший муж был старше её на семь лет, добрый человек с золотыми руками, например, он мог изготовить буквально из подручных нехитрых предметов хорошую красивую вещь, которую можно было взять в руки и любоваться: шкатулку из полена, предметы мебели из обычных досок, мог сам отремонтировать почти любую технику. Они жили в доверительных отношениях, но без сильных чувств к друг другу. Прожив вместе три года, произошло несчастье – его настиг фатальный инсульт.
Всеволод и Анна начали встречаться. По началу, его мучала совесть, особенно в минуты близости с женой и возни с детьми. Всеволод смотрел на бытовые хлопоты ничего не подозревающей супруги и на маленьких наивных детей, которые по умолчанию доверяли ему, – и ему вдруг становилось стыдно. Но шло время, и он как-то начал привыкать к ведению двойной жизни.
В дни свиданий он приходил домой поздно, по нескольку часов проводя с Аней либо у неё дома, либо где-то в нейтральных местах, где можно было поговорить, и погулять. Когда же Лилия уезжала куда-то по делам, она брала с собой старшую дочь, а маленький Веня гостил у бабушки, Еву же оставляла на мужа.
Всеволод, окрылённый любовью к Анне, не мог свободно поехать к ней домой и, не выдерживая разлуки, придумал взять Еву с собой, говоря ей:
– Дочка, чего нам с тобой дома сидеть, поедем лучше к тёте Ане, она тебя угостит чем-нибудь вкусненьким.
– Поехали, пап – отвечала Ева.
– Ева, только ты ничего не говори маме. Ты же будешь молчать, да? Пусть это будет нашим секретом.
– Не скажу. Пап, а там будет интересно, да? – ободрившись с интересом спросила она?
– Да, там очень интересно и весело будет, вот увидишь!
Ева всегда любила разные поездки куда-либо, главное, чтобы поездки были с отцом. Но к Анне она ехала первый раз и с ней, естественно, была не знакома.
Анна открыла дверь квартиры и, улыбчиво удивившись дочке Всеволода, сделала вид, что они давно знакомы. К приходу гостей Анна сделала красивую причёску с накрученными волосами и одела праздничное синее платье, длиной чуть ниже колена, а поверх него был накинут кулинарный фартук. Она тут же любезно предложила им войти в дом:
– Пожалуйста, мои вы хорошие, проходите скорее, давайте, давайте – заботливо и быстро сказала Анна. Она приняла у них верхнюю одежду и развесила её в гардеробе.
Уже с порога Ева почувствовала очень приятный и вкусный аромат яблочного пирога. В квартире Анны было светло и чисто, вещей было немного и ничего нигде не валялось, порядок скромного убранства был подчёркнут ещё с прихожей, где не стояла уличная обувь – для неё был отдельный шкафчик в коридоре за дверью.
– Та-ак, хороший мой, давай знакомиться, я тётя Аня, а тебя как зовут? – ласково и с лёгким умилением произнесла она, присев на корточки перед девочкой.
– Ну, не стесняйся, дочь, скажи тёте Ане – подтолкнул отец её к разговору.
– Ева – ответила спокойно она, глядя на большое жемчужное ожерелье у Анны на груди.
– Ой, какое красивое имя, ну вот мы и познакомились. Так, проходите ручки мыть – и за стол – заботливо велела им Анна.   
Они сели за стол и пили чёрный чай с мятой, который был заварен в фигурном царском чайнике начала XX века, оставшимся ещё от бабушки Анны.
– У-у… какая вкусная и сочная шарлотка у тебя, Анна Сергевна – с удовольствием отметил Всеволод – я такой никогда не ел, сочная такая…
– Спасибо большое, так приятно… – смущённо улыбаясь, сказала Анна, и тут же обратилась к Еве:
– Ева, малыш, как тебе пирог? Принести тебе варенья? Чего тебе ещё хочется? – спросила она, заботливо наклонив голову к девочке.
– Очень вкусно, а можно ещё? Протянула ей тарелку Ева.
– Конечно можно! Я тебе ещё дам земляничного варенья, есть у меня немного – Анна начала искать варенье и, найдя его в холодильнике, положила ребёнку несколько ложек:
– На, попробуй с чайком, ягоды вкусные очень – подала она блюдце Еве, погладила её несколько раз по головке и потрогала за плечико.
– Сев, а тебе ещё положить что-нибудь? – участливо обратилась она к нему.
Ева тут же скушала всё варенье, попросила добавки, а потом доела второй кусок пирога.
Всеволод наблюдал за тем, как Анна хлопочет на кухне, подмечая разные тонкости в её бережном и тёплом отношении и к его дочери к нему самому. Анна смотрела то на Еву, то на него с такой неподдельной лаской и любовью, что ему на мгновение показалось, что она Еве как мать, даже лучше, чем мать. В Лилии такой любви и нежности ни к детям, ни к себе он ни разу не видел. Да и не чувствовал.    
Всеволод и Ева периодически бывали вместе у Анны. Еве очень нравилось гостить у неё: она чувствовала много любви и ласки в свой адрес, и даже невольно училась у Анны проявлениям изящной и неподдельной женственности, которую она пронесёт через всю свою жизнь.
Лилия же узнала о существовании Анны только спустя целых десять лет – в 2001 году, так как Ева молчала. В очередной раз она собирала вещи для химчистки и, проверяя карманы, нашла в пиджаке Севы вдвое сложенный конверт – в нём лежало письмо от Анны. Лилия, скорее всего, не обнаружила бы его и не заострила бы на конверте внимание, если бы он не был щедро надушен женским парфюмом, причём очень недешёвым Joy от Jean Patou – она запомнила этот шикарный аромат, когда пробовала его в магазине беспошлинной торговли во время прошлогодней совместной с мужем поездки в Испанию. Тогда она не могла себе позволить отдать за маленький флакон восемьсот долларов. Лилия, конечно же, достала письмо из конверта и прочла его:
«Знаешь, милый Севушка, я поймала себя на мысли, что какое же это счастье – просто быть рядом с тобой. Пишу тебе без конкретной цели, я просто хотела ещё раз сказать, что бесконечно тебя люблю. Люблю не за что-то, а вопреки всему. За каждый день, проведённый с тобой, я благодарна Судьбе, моё счастье лежит в твоей тёплой руке. А ещё спасибо тебе за твою любовь, она для меня – как земля под ногами. Спасибо за то, как ты смотришь на меня, в твоих глазах я вижу поддержку, которая крепче любых объятий. Я так люблю наши тихие вечера, обожаю гладить твои волосы и смотреть на тебя, когда ты засыпаешь. Знаешь, пусть будет у нас не какая-то идеальная картинка наших отношений, а именно та, которая у нас есть – реальная и живая. Севушка, когда ты рядом со мной, то я чувствую, что могу быть просто собой со всеми мыслями и глупостями. Я безумно жду нашей встречи, когда ты приедешь из Италии. Хочется скорее обнять тебя, и почувствовать, как бьётся твоё сердце – это мой самый любимый стук на свете. Твоя Аня».
Дочитав письмо, Лилия небрежно бросила его на стол.
«Ах, вот откуда у неё появились эти духи…» – подумала Лилия, и медленно сев на край дивана, закрыла своё лицо руками.
«Сильнее, чем измен, я всегда боялась узнать об изменах и обманывала себя» – крутилось в голове Лилии. «Или просто боялась признаться себе все эти годы в том, что если и было что-то между нами, то оно уже давно ушло» – продолжала она размышлять. Лилия сама не поняла, в какой момент они с мужем отдалились и стали друг для друга просто людьми, живущими в одном доме. Она не хотела признавать даже вероятность того, что частые поездки «по работе» и отсутствие мужа дома вполне могут быть связаны с другой женщиной, до последнего не верила в худший сценарий и не желала видеть реальное положение дел. Она просто старалась отвлекаться: пробежками в сквере, поездками по магазинам и походами в салоны красоты.
– Кто она? – тихо, быстро и отрывисто спросила Лилия мужа. Её взгляд был направлен в пол. – Как давно это всё началось? Это одна женщина или их было несколько? – я хочу знать – Лилия поняла, что эмоции начинают брать верх. – Сева! Ты же мне чуть ли не клялся в любви когда-то, ну вспомни! – раздражённо плача прокричала Лилия, в руках она нервно вертела карандаш, пытаясь справиться с сильным стрессом.
Всеволод молчал и, серьёзно глядя в окно, хмурил брови, глубоко вздохнул, подошёл к бару и взял большую бутылку виски за горло:
– Лиль, может, выпьем? Ты что будешь? – тихо и чуть заискивающим тоном предложил он, обернувшись на супругу.
– Ты как всегда уходишь от ответа… – с горечью сказала она.
– Я не считаю, что стоит вообще обсуждать эту тему. Я не ушёл из семьи – и этим всё сказано. – сухо ответил он, а спустя полминуты, сменив свой холодный тон голоса на заговорческий, добавил:
– И потом… не хотел тебе об этом когда-либо говорить, но… тогда я тебе не препятствовал в твоих с Надей договорённостях. Другой бы на моём месте – ни за что не позволил бы…    
Лилия смотрела на него розовым от возбуждения лицом, белок её глаз тоже покраснел от слёз, мимика не выражала никаких эмоций, но было видно, что она находилась в сильном напряжении. Лилия медленно закрыла глаза и по левой щеке скользнула очередная слеза: 
– Ты, знаешь, я старалась верить тебе… никогда не просила объяснений. Лучше уж верность без слов, чем измена с клятвой! – медленно и громко проговорила она последнюю фразу, затем швырнула карандаш на пол, и быстро вышла из гостиной в комнату, с хлопком закрыв за собой дверь.
Всеволод опустил голову и поставил бутылку обратно.  Тяжело вздохнув и задумавшись о чём-то, он расслабленными и тяжёлыми движениями взял тумблер (стакан для виски с толстым дном), свернул пробку с бутылочного горлышка и налил напиток, оставив место для льда, чтобы сделать виски «рокс». Держа стакан виски со льдом, он залпом выпил, завалился на диван, чувствуя такую усталость, как будто разгружал вагоны, на ум ему почему-то пришла строчка из Ремарка: «Любовь не терпит объяснений, ей нужны поступки». 
После того, как Лилия узнала об Анне, её обуревало чувство ревности, ведь оно рождается из желания быть любимым, а не ревнуют те, кому ваша любовь не нужна. Следом она погружалась в пустоту: ей казалось, что мир вдруг стал серым и враждебным, холодный жар предательства и унижения подступал к груди. Её мысли путались в клубке прошлых событий и мелких фактов: в голове прокручивались эпизоды ссор, странных отъездов и отсутствий мужа дома – всё виделось уже в ином свете.
Забавно то, что, если бы самому Всеволоду пришлось узнать об изменах жены – он, скорее всего, собрал бы вещи и ушёл к любовнице. Но Лилия смирилась, насколько возможно, с вновь открывшимся фактом и сильнее отстранилась от мужа.
Так начался новый в этап в жизни Лилии, где больше не было места страшным тайнам мужа. Но пока что не тронутой оставалась – их общая тайна.





 Глава III

Пока тебе везёт – ты не
чувствуешь себя дураком.


– Вадос, привет! Ты же ещё хочешь себе Mustang взять? – довольно и со значимостью бизнесмена в голосе начал Веня.
– Привет, ну да, а чё? Денег сейчас всё равно нет таких. Задумка какая-то есть? – зевая, ответил Вадик.
– Смотри, есть тема, короче, не по телефону. Сегодня свободен вечером?
– Ну, да, пока свободен. – сонным тоном ответил он.
– Подкатывай тогда в «Пафос» на Тверскую, к шести давай, окей? – предложил Вениамин.
– Давай, давай, окей. – ответил Вадик и прекратил разговор.
К шести часам вечера Веня и Вадик сидели на втором этаже ресторана на Тверской улице, это была бывшая усадьба Салтыковых, интерьер заведения был выполнен в стиле курортной виллы Санторини. Они заказали себе по хайболу «Восходящее солнце».
– Смотри, в общем, такое дело есть: людям нужно легализовать доход... – только начал Веня, как его тут же перебил друг:
– Это чё, «отмывание» бабла что-ли?! Я-то тут причём? – с некоторыми возмущением возразил Вадик.
– Дослушай сначала, нафиг ты перебиваешь сразу?! Короче, «отмывание» – это так в девяностые говорили, сейчас это легализация. И что это за деньги – меня, если честно, не волнует. Идея такая – ты регишься как индивидуальный предприниматель – за «долю в деле», остальное я сам сделаю.
– Ага, а ты-то чё будешь делать?
– Будет у нас агентство по организации и подготовке фотосессий. Заключаем фиктивные договоры с нашими клиентами – ну, с тем, кому нужно, как ты сказал «отмыть» деньги, далее они оплачивают оказанные нами на бумаге услуги. Дальше эти средства кидаем по счетам, ну платим зарплаты там и, главное – инвестируем основным оборотом в недвижку через подставных лиц. Вот и всё – чистые деньги возвращаются к их владельцам, а мы с тобой получаем процент от оборота.
– И сколько? – со скепсисом в голосе спросил Вадик.
– Четыре процента пополам: два – мне, два – тебе.
– А суммы, суммы-то какие будут? Есть понимание? Риски опять же?
– Объёмы пока неизвестны точно, но не десятки миллионов, естественно… Риски? Да никаких рисков нет тут. Короче, я там всё разузнаю в деталях – как и что, и тебе потом надо будет зарегистрировать ИП. – сказал Веня и приложился к бокалу.
– Ладно, давай узнавай, сколько это будет – два процента. Наберёшь мне потом. – небрежно и с некоторым недоверием сказал Вадик.
После двух порций алкогольного коктейля Вадик заказал себе такси, а Веня укатил на своём любимом Porsche 911.
Если Людмила была гедонисткой, то её брат Вениамин – сибаритом, что по смыслу не так далеко одно от другого. В Российской Империи XIX века его называли бы повесой, а во Франции – фланером. Веня с юношества имел пристрастие к роскоши, пользовался дорогими вещами и аксессуарами, но ещё больше он был озабочен имитацией этой роскоши. Спустить все деньги за раз непонятно на что и не жалеть об этом – это про него.
Но он не был хозяином своего благосостояния, так как часто финансово зависел от отца, ему было проще играть привычную роль легкомысленного молодого аристократа, обманывать и себя и окружающих, умалчивая об источниках дохода, пускать пыль в глаза нетворкингом, благодаря которому он легко коммуницировал с «нужными людьми» разного уровня. В его списке контактов всегда находился уникальный «ценный человек» для решения разных вопросов (или чаще – только попыток их решения).
В компании отца Вениамин числился на должности заместителя директора по общим вопросам и занимался, по сути, непонятно чем – разными нестандартными поручениями и прочей ерундой. Часто его девизом во взаимоотношениях с коллегами был принцип: «я за вас свою работу делать не буду».
Веня не привязывался к вещам надолго, как и к людям, но свой автомобиль он обожал настолько, что публикации в его социальных сетях и каналах пестрили сторисами и фотографиями из разряда «я и моя машина». Он всегда находил случай засветить себя на фоне своего спорткупэ, кичась статусом, хотя, таким как он – следовало бы больше любить людей и пользоваться вещами, а не наоборот.   
Мания к эстетическому удовольствию и комфорту шла впереди всех черт его характера, среди которых были такие как: нетерпеливость, высокомерие и позёрство. Пользоваться статусными материальными благами, на которые он сам не зарабатывал, для него было так же естественно и привычно как дышать воздухом. Но, надо отдать должное, Веня был не только пафосным лоботрясом или лодырем. Например, он мог видеть возможности там, где другие натыкались на препятствия, потому что не был воспитан в атмосфере страха, не боялся неудач и личных финансовых потерь, не желая «считать копейки».
Порой, в его голову приходили, по истине, безумные идеи, приводящие к провалам, но его нестандартное мышление (особенно за бутылкой какого-нибудь изысканного крепкого алкоголя) иногда могло приводить в итоге к результатам. Только было одно «но»: Вениамин был склонен к нелегальным или полулегальным схемам заработка.
В том «бизнесе» по организации фиктивных фотосессий ему и его партнёру Вадику крупно повезло – в целом всё прошло гладко, проверки финансовых и следственных органов их миновали. За полгода молодые гении-предприниматели заработали где-то по четыре с половиной миллиона рублей, Вадик исполнил мечту и купил себе свежий Ford Mustang, ну а Веня просто беспечно тратил деньги на брэнды и атрибуты респектабельной жизни. Вскоре компаньоны-инвесторы разорвали с ними отношения без объяснения причин, возможно, желая сменить напарников для обеспечения своей безопасности. 
После такого триумфа Вениамин осмелел и придумал новый стартап «на миллион» – уже без третьих лиц и знакомых, чтобы не было нужды делиться прибылью. По своим многочисленным связям и контактам, через третьи руки он договаривался с некими не известными ему состоятельными людьми, на новую схему.
Речь шла об оформлении на Вениамина как на подставное лицо с целью перепродажи довольно крупных московских объектов коммерческой недвижимости, приобретённых на средства криминального происхождения.
Веня был лишь одним из звеньев длинной цепочки, однако, не понимал в данной схеме простую вещь – если финансовые контролирующие органы и спецслужбы выйдут на какое-либо одно звено, то схлопнуться может вся цепь, которая загремит под уголовную статью об «отмывании» денег, а Вениамин пойдёт по ней как соучастник. 
Кроме того, если бенефициары как реальные собственники недвижимости внезапно исчезнут или станут недоступными, то Веня как формальный собственник – окажется в ловушке: любой его конфликт с так называемыми «работодателями» может привести к шантажу, или просто оставлению его один на один с проблемами – как с налоговой службой, так и со следователями.   
Но пока что беззаботный Веня получал от жизни кайф. Он приходил на работу в фирму отца к одиннадцати часам утра, пил раф с ликёром, заигрывал с молодой секретаршей, шатался по офису, заглядывал с деловым видом в мониторы компьютеров менеджеров по продажам, давая понять «кто тут главный», а потом мчал на своём девятьсот одиннадцатом в неизвестном направлении снимать новые видосики для сторисов.
Однако Вениамин также не знал, что его новые партнёры по криминальной схеме уже совсем не того уровня, с которыми он работал ранее, «продавая» несуществующие фотосессии. Его новыми компаньонами были прибалты из Латвии, и они торговали наркотиками в относительно крупных объёмах. И тот факт, что его с ними свели – уже было крайне необычно, если бы он знал кто они – он бы или не поверил, или бегом побежал менять сим-карту и место прописки.
Эти таинственные люди применяли эффективные способы узаконивания прибыли. Для придания незаконным доходам видимости законных деньги от реализации наркотиков переводились со счетов российских банков на счета в другие российские банки, либо в зарубежные, причём в такие, которые располагались далеко от каналов транспортировки товара, так как в этом случае было сложнее связать банковские переводы со сделками.
Затем деньги маскировались, смешиваясь с легальными доходами фиктивных фирм сферы услуг, где был затруднён контроль за оборотом наличных средств: это были автомойки, салоны красоты, караоке-клубы. Такие фирмы в виде «мыльных пузырей» заключали липовые договоры оказания услуг, в результате чего на банковские счета абсолютно законно поступали очень немалые суммы.
Также была у этих новых партнёров Вени, к примеру, и такая схема: на доходы от торговли наркотиками ими приобреталась гостиница или отель. С помощью применения способов ведения чёрной бухгалтерии «мёртвый» отель фиктивно превращался в густо заселенную гостиницу, показывая на бумаге всем контролирующим государственным органам высокую рентабельность. Вот и всё – идеальные условия для «отмывания» денег созданы.
Пока Вениамин играл в талантливого предпринимателя, его сестра Ева играла роли в Государственном академическом Малом театре, куда она не так давно перешла работать из театра на Таганке. Причиной её увольнения с предыдущего места работы был главный режиссёр, который оказался не прочь злоупотребить своим служебным положением. Быстро подметив фактурную и яркую внешность Евы, он поначалу безобидно флиртовал с ней, затем начались недвусмысленные намёки на «простой способ выйти из ролей третьего плана», на что Ева с укором посмотрела ему в глаза, потом на его обручальное кольцо, развернулась и ушла, хлопнув дверью.
Устроившись в Малый театр, она надеялась начать с чистого листа. Женщина – директор театра, и главный режиссёр – они при знакомстве показались ей вполне адекватными людьми.
Впоследствии в Малом Ева будет играть разные роли: от Снежной королевы до Агафьи Тихоновны из «Женитьбы» и Маши Мироновой из «Капитанской дочки», но любимыми её ролями будут герои из пьес Островского.
А пока Ева играла второстепенные роли, всё шло как обычно и даже неплохо: спектакль за спектаклем, премьера за премьерой, частое мужское внимание со стороны актёрского состава, не переходящее её границы, вполне дружный и приветливый коллектив.
Но в один из весенних субботних вечеров на смартфон Евы поступает звонок главного режиссёра театра:
– Ева, вечер добрый, – прозвучал голос со спокойным достоинством.
– Здравствуйте, Константин Константинович... – ответила она, не ожидая такого звонка.
– Я тебя не сильно потревожил в твой выходной? – более живо спросил главреж.
– Нет, что вы, нет конечно, я очень рада вас слышать! – она поспешила заверить его.
– Ева, я принял решение – думаю, ты не откажешься играть Купавину? – как бы, между прочим, спросил он, предвкушая её восторг.
– Константин Константинович... – начала она говорить, но её перебил собеседник.
– Так. Сразу оговорюсь: это решение продиктовано объективными мотивами и здесь нет задела для манипуляций и прочего... Ты, думаю, понимаешь, о чём я.
– Константин Константинович, спасибо вам, я так вам признательна... Я мечтала об этой роли. – произнесла она с трудно скрываемыми слезами радости.
– Вот и хорошо. Всё – значит готовимся. Всего доброго, до понедельника. – бодро попрощался главреж и положил трубку.
О первой главной роли Ева, конечно же, мечтала давно. Теперь она начала вникать в характер богатой молодой вдовы Евлампии Купавиной из пьесы Островского «Волки и овцы».
Перед своим дебютом в главной роли вышеупомянутого произведения Ева много тренировалась не только на репетициях в театре, но и дома, по дороге на работу и обратно, в кафе. Ведь это будет не просто её первая главная роль, это будет премьера постановки!
Дома Ева работала над яркостью разных эмоциональных образов, быстротой смены между ними, эмоциональной памятью: одну и ту же фразу она повторяла с разным настроением, перед зеркалом делала движения, напоминающие стихии природы, пытаясь быть похожей на воду, ветер, огонь. В транспорте и общественных местах развивала ассоциативное мышление и фантазию: в метро или в кафе она наблюдала за незнакомыми людьми и на основе их внешности придумывала им биографию и привычки.
Ева мечтала пригласить на этот спектакль отца, она хотела, чтобы он увидел её игру на сцене в главной роли, ведь  премьера спектакля пройдёт на одной из самых известных и старых театральных сцен столицы.
– Алло, пап, привет! – Всеволод услышал в трубке бодрый голос Евы.
– Дочь, привет, привет... – ответил он занятым голосом.
– Папа, я хочу пригласить тебя и маму на премьеру спектакля Островского, где я буду играть главную роль! Премьера, представляешь, пап! – радостно сказала она, стараясь донести её до отца.
– О, хорошо, премьера, главная роль... – с некоторым удивлением ответил он.
– Премьера будет через две недели, пап ты придёшь? Маме я позвоню сейчас, скажу тоже.
– Да-да, я очень постараюсь быть, просто, у меня тут командировка намечается в Новосибирск… ты мне напомни ещё за три дня, поставлю в план.
– Хорошо, конечно напомню, обязательно напомню!
– Так, дочь, у меня совещание сейчас будет, давай, потом ещё созвонимся... – торопливо сказал он и положил трубку.
Но премьера состоялась без Всеволода в зале. По телефону он до последнего не говорил Еве, будет ли он на её дебюте, но так в итоге и не приехал. Перед выходом на сцену Ева думала: «Отец опять не нашёл свободного времени на меня, или не нашёл желания?». В зрительском зале на первых рядах сидела её мать Лилия, что немного утешало Еву.
Очарований и иллюзий относительно сказочности театральной среды у неё уже не было, они разбились о предыдущее место работы. Хоть с юных лет Ева старалась не доверять людям, помня, что кого-то доверие обезоруживает, а кого-то – вооружает, – в её сердце всегда находилось место для веры в то, что не всё потеряно и где-то есть люди, которые тебя не подставят и не используют.
Рецензии критиков на этот спектакль буквально разорвали театральные журналы Москвы. Например, один из видных и авторитетных театральных критиков писал:
«Похоже, что в театральном мире произошло событие. Да-да, вчерашняя премьера на пьесу Островского представила нам не очередного дебютанта в одной из главных ролей, она открыла тайник с сокровищем! Ева Тихомирова в роли молодой вдовы Евлампии Купавиной с первых минут появления стёрла границу между залом и сценой... От её яркого и живого взгляда вкупе с чудесной мимикой невозможно было отвернуть глаз, смотреть на её жизнь в роли – удовольствие высокого качества! Да, она не играет роль – она проживает её, не жалея себя. Она говорила, и мы внимали прекрасному голосу, она молчала – и зал замирал. Думаю, что нам нужно запомнить это имя – Ева Тихомирова, о ней мы ещё услышим».
Но мир закулисья был жесток и Ева об этом, естественно, знала.
Во время первого же антракта на Еву посыпались фальшивые и притворные поздравления со стороны некоторых из актёров «старой гвардии», например, они так восхищались её неожиданно удачным дебютом: «Сегодня просто небывалые овации! Наконец-то Константин Константинович разглядел в тебе что-то, кроме внешности», «Евуль, ты всё-таки вняла моим подсказкам, видишь, как сразу всё заиграло!», «…когда твой голос дрогнул, это даже как-то добавило красоты…» и прочие реплики с дрянным подтекстом, которые оставляли после себя ничего, кроме чувств смятения и ещё большего недоверия к людям.    
Даже заслуженная актриса и прима театра Дина Заславская не преминула подойти к ней после окончания спектакля:
– Евочка, ты просто сияешь! Твои грим и костюм создали тебе такой прекрасный образ! – сказала она и тут же удалилась. Между строк, конечно же, сквозило «твоя заслуга тут мизерная, причина успеха кроется в работе гримёров и костюмеров».
Еве вдруг захотелось уехать далеко-далеко, туда, где нет никого из знакомых, где всё другое и все другие, где нет зависти и хищничества, а есть участие и забота.
После окончания спектакля Лилия встретила Еву в фойе театра. Первая заговорила дочь:
– Мам, ну как тебе? Понравилось?! Какой я была в роли? – нетерпеливо спрашивала она.
– Доча, ты блистала, конечно понравилось. – сдержанно и без восторга ответила Лилия.
– А ты видела, какие овации были?! – не сдерживая слёзы, спросила Ева. В этих слезах были и радость от успеха, и боль от зависти коллег.
– Да, было здорово, такой шум стоял… – улыбнувшись, сказала мать, и приобняла дочь.
– Мам, поедем, посидим, что ли где-нибудь? Хотя бы отпразднуем мой дебют… давай в ресторан или бар, куда ты хочешь?
– А давай, поехали куда-нибудь, мне всё равно.
Ева вызвала такси, и они поехали в ресторан, чтобы просто спокойно посидеть и поужинать, выпить чего-нибудь согревающего. Пока они ехали в такси и молчали, Ева вспомнила университет и её первые серьёзные романтические отношения, ей вспоминались дождливые свидания с Игорем, но той любовной ностальгии, какую обычно испытывают мужчины после ярких отношений с женщиной, она не испытывала. Сейчас ей просто хотелось ощутить мужскую заботу и поддержку, но её не было ни дома, ни в театре, ни где-либо ещё. Даже отец не захотел приехать к ней тогда, когда для неё это было очень важным.
Тем временем в кабинете Вениамина раздался телефонный звонок. Обычно он не спешил подрываться и брать трубки на рабочий телефон, так как считал, что быстро отвечают на звонки или подчинённые, или те, кто кого-то боится, либо те, кто пытается выслужиться перед руководством.
Он нехотя подошёл к стационарному телефону и поднял трубку. Не успев ответить «да», он услышал раздраженный голос отца:
– Ты где шляешься?! Зайди ко мне! – приказал отец и в трубке начались гудки.
Веня залпом допил свой капучино и направился в кабинет генерального директора.
Он открыл дверь в кабинет, вошёл и тут же Всеволод начал уже спокойным тоном:
– Скажи-ка мне, мил человек: чем ты сейчас занят?
– Выполняю твое задание, по этим, как их... Делаю сводку из соцсетей аккаунтов сотрудников. Ты ж сам просил справку сделать: у кого какие связи, интересы и так далее.
– Да, помню. Так, жду эту сводку до конца дня. И, давай записывай поручения: первое: найди в интернете десять негативных отзывов о нашем продукте и придумай, как мы можем использовать это в нашей рекламе. Второе: созвонись с бывшими сотрудниками, что уволились за последний год, узнай у них настоящую причину ухода. Третье: нужно проверить нашего Виталия Николаевича, не нравятся мне его разговоры, я больше ему не доверяю. Придумай, как можно проверить его лояльность, не знаю, ну... в конце концов, письмо ему направь от лица крупной компании и обещанием суперзарплаты. Посмотрим, как он себя поведёт. Четвёртое: мне нужно знать планы этих, «СтройФасадПроект», можешь представиться студентом, сказать, что пишешь дипломную работу – выведай максимально их планы: куда они развивают сеть сбыта, какие новые технологии у них производстве, кто поставщики и прочее. Срок тебе на этот пункт – два месяца. Остальное – две недели. И ещё: напомни там, этому гусю о его прошлом косяке, намеки, если он ещё раз будет спорить со мной на совещании – пожалеет. Всё, иди.
Сегодня был тот редкий день, когда Веня засиделся на работе до 17.00, выполняя поручения отца. К вечеру он настолько утомился, что сказал себе: «сегодня я точно заеду в тот бар на Фрунзенской набережной и выпью свой любимый коктейль, заодно и живая музыка там есть, отвлекусь от этой офисной рутины».
Когда он вошёл в бар, то обратил внимание, что людей тут сегодня совсем немного, и музыкантов пока что нет. Скоро Вене стало совсем скучно пить в почти пустом баре и его душа, вдруг, потребовала диалога. Пока не было живой музыки, он решил подсесть к кому-нибудь за барную стойку, скрасив ожидание разговором. Он направился к некому незнакомцу. Внешне это был очень спокойный, тёмноволосый и в меру строго одетый мужчина лет сорока. Его тёмно-синий костюм хорошо сочетался с чёрно-белёсой футболкой и тёмно-коричневыми классическими туфлями. Лицо было не брито, но и бороды ещё не было. Незнакомец также сидел в одиночестве и неторопливо потягивал виски с лимонадом из хайбола.
– Можно присесть? – расслабленно и непринуждённо спросил его Веня, показывая рукой на соседний стул.
– Пожалуйста, почему нет. – ответил он.
Веня протянул ему руку:
– Я Вениамин. – представился он и с интересом посмотрел на его хайбол, чуть прищурившись.
– Александр. – ответил он и они пожали руки в знак знакомства.
Веня обратился к бармену и заказал себе ещё один Лонг-Айленд.
– Господи, Боже… Ну как можно так круто готовить напитки! Всегда удивлялся – как эти бармены не роняют бутылки и стаканы, цирк, да и только… – говорил немного отстранённо Веня, как будто самому себе.
– Ну, их учат этому, по-моему, называют их бартендерами. – тихо сказал Александр, привычно глядя на работу бармена.
– Да? Первый раз слышу это слово… – удивился Веня и протянул руку к стакану.
Разговаривая около полутора часов на отвлечённые темы и про политику, они заказывали алкогольные напитки один за другим.
– Ты в Бога веришь? – спросил Александр Вениамина, перейдя с избитых социально-политических тем на новый предмет беседы.
– Не верю я. А почему ты спрашиваешь? – удивился он.
– Меня всегда забавляло то, что атеисты произносят имя Бога, или даже призывают Его… Зачем? Как-то странно получается, не находишь?
– Ничего нет странного, это просто шаблонные выражения и слова, – ответил Веня и отхлебнул из стакана.
– Не соглашусь. Шаблонные слова и клише всегда можно чем-то заменить, а вот Бога и Его имён – никто и ничто не заменит, – возразил Александр, на что Вениамин ответил:
– Непонятно ты излагаешь, совсем. И потом, в жизни существует такое понятие как «случайность», понимаешь? Вот она-то и правит балом.
– Вень, случайностей и рока нет, это миф. То, что ты называешь случайностями – это результат тех обстоятельств, в которых ты когда-то сам принимал и сейчас принимаешь живое участие, ты влияешь на события и ход жизни своей свободной волей. А то, что происходит независимо от тебя, ну, например, пассажирский самолёт падает – здесь проявляется воля Бога. И эта воля – не набор хаотичных решений, хоть нам и кажется так, воля Бога учитывает наши с тобой действия и наше духовное состояние.
– Сложно что-то у тебя всё…
– Хорошо, сейчас постараюсь объяснить. Ну вот, скажи, разве мог случайно без Творца и без творческой идеи возникнуть наш мир, вся вселенная, где всё подчинено законам разного вида, где есть красота и инженерный гений? – с интересом спросил Александр, ставя свой хайбол на барную стойку.
– Конечно, мог! И таких вселенных, как наша, может быть бесконечно много, они взрываются и снова сжиматься, и так до бесконечности. – с уверенностью парировал Веня. Его мимика тут же стала серьёзнее.
– Ну, если обезьяна будет долбить по клавиатуре, то вряд ли у неё получится напечатать каких-нибудь Братьев Карамазовых, или написать копию картины Айвазовского, – с улыбкой сказал Александр, взглянув на картину с морским сюжетом на стене.
Вениамин ободрился, выпрямив спину, и поспешил возразить:
– Ну, не факт, знаешь ли, всё может быть, обезьяна обезьяне – рознь. Раньше не могли, теперь некоторые могут, и всё, что создал человек – тому подтверждение. Ну, ты понимаешь, о чём я. – сказал он, смеясь. 
– А как же врождённое понимание добра и зла, хаоса и разумной структуры, красоты и уродства? Эти свойства человеку даны ведь от рождения! Хотя, общество маринует людей в разврате, приучает не париться по поводу морали и совести, но совесть почему-то не уничтожена – она как следы Бога.
– Ха-ха, говоришь, совесть не уничтожена? Ну-ну, рассмешил! – рассмеялся он и добавил – и, потом, это всё может оказаться иллюзией, всё эти твои понятия о красоте, морали – они не поддаются научному объяснению. – сказав это, Веня был доволен собой и расслабленно опёрся на спинку стула.
– Да, можно конечно убедить себя даже в том, что жизнь – это сон. Только реальность от этого никуда не девается. Если страус спрятал голову в песок, то он, конечно, получил иллюзию безопасности на короткое время, но... его зад всё равно под угрозой, – сказал Александр и улыбнулся.
– Не соглашусь и тут, неудачный пример приводишь. Тут, смотря, кто во что верит... Ты в Бога веришь, я верю в материю и науку.
– Но пойми ты, что Бог никуда не исчезает из-за отсутствия веры в Него, Он просто есть! Хочешь ты этого или нет. Вот скажи, что ты теряешь, веря в Бога? – спокойно спросил Александр.
– Ну… – задумался Вениамин, отпил коктейль и посмотрел в потолок.
– Нужно просто признаться себе: ты теряешь только свободу легко совершать преступления там, где бессильны законы государства, общества и отдельные люди. Это могут быть преступления разные: от нарушения статей уголовного кодекса до супружеских измен. Я ни на что не намекаю… – сказал Александр и засмеялся, похлопав по плечу собеседника.
Веня тут же нашёлся и с удовольствием задал вопрос:
– А вот скажи-ка мне, верующий ты мой, вот что: зачем Бог подвергает страданиям или смерти ни в чём не повинных людей, детей?
– Если ребёнок гуляет у обрыва, не видя явной опасности, то мать сделает всё, чтобы его спасти, даже если придётся сделать больно, а хирургу приходится резать пациента, чтобы он не умер. Люди сами принесли в мир зло, Бог его не творил. Знаешь, есть такое диалектическое отличие атеиста от верующего: атеист считает, что жизнь дана человеку на время, а смерть – навсегда, верующий же думает наоборот. И потом, что самое главное-то, в чём вся суть: Любовь больше справедливости, она выше её. По справедливости, все мы давно уже не должны сидеть тут и кайфовать, чиллить и пить коктейли. Бог милует и щадит меня, ожидая исправления моей жизни. Вень, почему человек идёт на смерть ради своего друга? Потому что он любит его и не думает о своей смерти в этот момент. Поэтому же и Бог есть Любовь, ведь Господь добровольно умер в человеческом теле – ради тебя, ради меня, принял все тяготы и страдания, хотя Он мог бы этого не делать.
Они сидели молча некоторое время, допивая свои напитки, в то время как начиналась программа с живой музыкой: сегодня выступала группа «Неспящая Красавица», на небольшую сцену вышли пятеро человек: барабанщик, бас-гитарист, два гитариста и одна весьма артистичная блондинка в туфлях на высоком каблуке и в чёрном платье с кружевными рукавами.
Вениамин и Александр больше ничего не заказывали, они просто сидели и смотрели, как рокеры ловко подключают свои инструменты, время от времени делясь репликами и мнениями на этот счёт. Совсем скоро зал наполнился гитарными рифами и красивым женским вокалом.
В смысл песен они не очень-то вникали, их внимание изредка останавливалось на отдельных фрагментах, таких как:
«Я не буду тебя заставлять любить
И не жду твоих объяснений.
Только скажи, где же смелость жить
С результатами общих решений?
Припев:
Я утром проснулась с болью головной,
Но хотела проснуться с тобой.
В белый смотрю потолок
Наедине с тишиной».

Вениамина привлекла, например, такая песня:
«В его сторис – брэнды и море,
На запястье – дорогие часы,
Прокатный Порше в этом наборе –
Как венец показной красоты.
Его «бизнес» – чаты в Телеге,
Где мемасики и трёп до зари.
Наш герой – современный Онегин, –
Ты на него посмотри.

Припев:
О-о-о успешный успех!
Он как грим на его лице,
Но папина кредитка опять на нуле.

Этот парень – виртуоз показухи,
Живёт красиво, только в кредит,
Любитель пафоса и разной движухи,
Его спонсор – кредитный лимит.
Стильные Gucci с маркетплейса –
Ты на фальшь не ведись.
Пусть играет свою яркую пьесу
Под названием «роскошная жизнь».
Не дослушав песню, Веня попрощался с Александром и поехал домой отсыпаться.


Глава IV

С тобой – готова хоть в огонь, хоть в воду,
С тобою – знаю, мои раны заживут.
Ведь, до тебя я и не знала сроду,
Что так бывает – когда тебя хотят и ждут.


Всё-таки Всеволода беспокоила совесть относительно пропущенного спектакля. Через пару дней после того спектакля он решил позвонить ей, чтобы просто поговорить и разведать обстановку.
– Алло, дочь, привет, говорить можешь?
– О, привет, пап, да, ты как раз в перерыв позвонил. – ответила она, совсем не ожидая его звонка.
– Слушай... Не хорошо, конечно, получилось с моим отсутствием на спектакле. Но, сама понимаешь, я весь в делах сейчас, конкуренция в нашем сегменте усиливается, и я должен предпринимать неотложные меры.
– Пап, да, знаю... Жаль, конечно, что тебя не было в зале. Тебе бы понравилось. Обо мне даже в Театральном журнале написали.
– Ого, интересно, покажешь потом. Я что хотел: заехай ко мне в офис как-нибудь на неделе, я тут допоздна буду. Кое-что тебе подарю.
– Заеду обязательно, вечером уже, днём у меня репетиции.
– Ну, лады! Жду.
После этого разговора с отцом у Евы улучшилось настроение, она почувствовала, как в её груди снова начал теплиться огонёк надежды на то, что не всё ещё потеряно в её отношениях с отцом.
Перед самым окончанием перерыва и началом очередной репетиции Ева обнаружила у себя на столике в гримёрке запечатанный конверт: она взяла его в руки, на нём не было никаких надписей, но что-то лежало внутри. Она разрезала конверт, достала письмо и бегло прочитала его:
«Откуда ты вообще взялась?! Самодовольная и напыщенная пигалица! Первая главная роль – и тут же хвалебные статьи, обожание. Тебе дали роль не за твой талант, потому что его нет! Твой так называемый «редкий талант» – это всего лишь стечение обстоятельств, не более. А самое ужасное, что этого никто не замечает! Они все ослеплены твоей молодостью и внешностью, но это не может длиться вечно – знай это, мода меняется, лица – тоже».
Это ядовитое послание не было написано от руки, а напечатано и никем не подписано. Дочитав его до конца, Ева ощутила холод в ногах и ладонях, а в голове и на щеках – жар. Она не стала убирать это письмо куда-то, чтобы потом уничтожить. Закрыв глаза, она сложила его вдвое и разорвала, затем снова сложила и опять порвала уже на более мелкие куски, – она делала это, пока её тонкие пальцы больше не могли одолеть толстую стопку рваной бумаги, уже белея от напряжения. Ева открыла мокрые глаза и бросила мелкие бумажные обрывки в мусорное ведро. В её голове мелькнула мысль: «плевать! Кто способен только на это – пусть склеивает и читает! Мне уже всё равно».
Она подошла к зеркалу, запястьями рук отёрла с лица следы от слёз и улыбнулась себе, как бы пытаясь ободриться. Выйдя на репетицию, она приняла вид, будто ничего не произошло.
Уже как два дня Вениамин безуспешно искал свой любимый и довольно недешёвый картхолдер-портмоне Bellroy. В нём были все его банковские карты и кое-какая наличка валютой. Вещь пропала после посещения им того бара на Фрунзенской набережной. Веня уже не знал, где ещё искать, у кого спросить. Сегодня снова был тот редкий день, когда он задерживался в офисе дольше обычного. Ближе к вечеру на его смартфон поступает звонок с неизвестного ему номера:
– Алло, Вениамин, это ты? – спросил уже знакомый голос.
– Да-а… – неуверенно протянул тот, пытаясь понять, кто звонит.
– Отлично! Хорошо, что я всё-таки нашёл твой номер! Это Александр, в баре сидели, музыку слушали ещё. Ну что, вспомнил?
– А-а-а, ну конечно! Точно, помню тебя, да! Ты ещё про страусиный зад говорил. – обрадовался Веня, в знак чего хлопнул себя ладонью в лоб.
– Да?.. В общем, вот что: ты забыл в баре свой бумажник!
– Точно! Я его там посеял! Всё перевернул уже кверху дном! Саня, выручил! Буду должен! Давай, короче, я подъеду к тебе, заберу?
– Ко мне ты не приедешь, потому что я скоро сам подъеду к твоему офису. – сказал Александр и засмеялся,  добавив:
– Ты, похоже, забыл, что я знаю твоё место работы.
– Ну да, точно, мы говорили про это, да. – ответил Веня, снова приложив ко лбу руку.
– В общем, я проездом тут мимо твоего офиса, буду через полчаса, встречай.
Тем временем, в продолжение разговора с отцом Ева уже ехала к нему в офис, закончив репетиции в театре. Ей не терпелось узнать, какой же он приготовил ей подарок, и ещё она хотела, чтобы этот сложный день завершился чем-то хорошим.
Войдя в офисное здание, Ева направилась в кабинет отца, поднявшись на лифте на восьмой этаж, она бесшумно прошла по толстому красному ковру мимо приёмной и постучалась в нужную дверь. Услышав, в ответ «да-да», Ева открыла дверь кабинета:
– Доча, здравствуй! – приветствовал её Всеволод, вставая с большого чёрного кресла руководителя.
– Папочка, милый, привет! – ответила Ева, быстро идя к отцу, чтобы его обнять.
– Ну, рассказывай, как там у тебя в театре дела с твоим лицедейством? – бездумно выдал отец.
– Пап, ну почему сразу лицедейство-то? Театр – это сценическое искусство, это жизнь, в конце концов… – немного разочарованно и с сожалением ответила она.
– Да? Ну не знаю, был я в театре несколько раз – только одни кривляния и припадки там видел… – заключил отец.
– Ну почему же?! Это не так! А если и так, то ты посещал точно не такие как Малый театр, а ходил в какие-нибудь другие, постдраматические. Смотри, объясню сейчас тебе кратко. В таких современных театрах или «перформансах» ставят деконструкцию классики, например, Чехова или Шекспира. Так там да – всё выворачивают наизнанку, там абсурд – это норма, как и нарочитый непрофессионализм актёров, у них – отсутствие эстетики – это и есть эстетика. Иногда от таких постановок меня просто тошнит. Там надо искать систему в хаосе, но я этого не хочу.
– Ну, ясно, хорошо. Надо будет сходить к тебе, как-нибудь, посмотреть, что там у тебя и как, – сказал Всеволод снисходительным тоном, как будто он всё это уже слышал и знает.
– Приходи, конечно, я тебе всегда буду рада. Только скажи заранее, чтобы я организовала тебе хорошее место, – ответила Ева, глядя на большой и массивный деревянный стол для совещаний.
– Ах, да! Подарок, – вспомнил отец и полез во внутренний карман пиджака.
– Вот, это тебе. У твоей машины уже, вроде, закончилась гарантия и тебе пригодится годовой абонемент в автосервис, ну, там, на замену всего чего нужно. Тем более – ты одинокая, мужа нет, – сказал он, протягивая Еве пластиковую карту.
– Спасибо, да, пригодится, конечно… – ответила она, ожидая от отца какого-то иного подарка.
Они ещё поболтали о текущих делах, выпили чай, затем попрощались и Ева пошла к лифтовому холлу.
Ее, задели слова отца про одиночество и отсутствие мужа, она чувствовала обиду, от которой ей прямо сейчас захотелось швырнуть эту подарочную пластиковую карту в помойку, но она удержалась. Потом ей захотелось крикнуть – очень громко, но и здесь она себя остановила из-за известных социальных рамок поведения в общественных местах. Её гортань непроизвольно начинало сдавливать спазмами мышц, а в носу и нёбе началось характерное щипание от активности слёзных желёз. Ева ощутила прилив крови к лицу и пульсацию в висках.      
Она дождалась лифта, а когда двери кабины открылись – она уже более-менее успокоилась.
На спуске лифтовая кабина вдруг с грохотом остановилась между пятым и шестым этажами. Довольно тесный лифт, рассчитанный максимум на четверых человек, ей пришлось делить с незнакомым мужчиной лет сорока, который оказался с ней в этой западне. После остановки лифта они поочерёдно начали нажимать на жёлтую кнопку вызова диспетчера, чтобы сообщить о случившемся, но ответа не было.
Ева достала смартфон из сумочки, чтобы позвонить отцу и сообщить, что она застряла в их лифте, но из-за особенностей конструкции лифтовой шахты сигнал мобильной сети был на нуле. Поняв, что она не может никому отсюда позвонить, её бросило в лёгкую испарину, а сердцебиение участилось.
Наконец, раздался громкий голос диспетчера:
– Что у вас случилось?
– Мы застряли! – почти одновременно сказала она и незнакомец.
– Ждите, аварийная служба приедет в течение часа.
– Сколько?! Целый час?! – возмущенно спросила она, на что ответа уже не последовало.
Она ещё несколько раз энергично нажала на кнопку вызова диспетчера, чтобы уточнить время приезда аварийной службы, но никто та и не ответил.
– Да… Давно я не застревал в лифтах. – спокойно сказал незнакомец, чтобы снять напряжение с неловкого молчания, потом также проверил наличие сигнала мобильной сети на своём смартфоне – его не было.
Ева продолжала молчать и старалась не смотреть на вынужденного попутчика.
Спустя немного времени в застрявшем лифте вдобавок погас свет.
– Ой… Этого ещё не хватало… – невольно и испуганно произнесла она.
Незнакомец включил фонарик на своём смартфоне и направил его в потолок. Время от времени они обменивались дежурными фразами и междометиями, чтобы заполнить тишину, разбавляемую лишь шумом вентиляции лифтовой шахты. Примерно через двадцать минут незнакомец начал разговор, который положил конец неловким паузам и нелепым репликам:
– Раз уж мы с вами оказались тут, взаперти, давайте, хотя бы познакомимся, что ли – я Александр, – как бы, между прочим, сказал он, ожидая от неё ответа.
Да, это был тот самый Александр из бара на Фрунзенской набережной, который возвращал Вениамину его портмоне.
– Очень приятно, Ева. – ответила она с некоторым облегчением в голосе и протянула ему правую руку. Он мягко пожал её ладонь, и Ева почувствовала, как напряжение в её теле начало вытесняться чувством умиротворения.
– О, какое интересное имя, редкое и одновременно ёмкое, с него-то всё и началось! – ободрившись, произнёс Александр, и они оба засмеялись, глядя друг другу в глаза.
– Ох, да, точно, завертелось беспощадное колесо истории… – ответила она с ещё большей лёгкостью, продолжая смеяться.
Прошло ещё около пятнадцати минут. Они оба друг у друга пытались незаметно поймать взглядом безымянный палец на правой руке, чтобы увидеть наличие либо отсутствие на нём кольца. Ева обратила внимание, что его палец свободен.
– Знаете, Ева, вы очень похожи на актрису театра или кино. А кем вы работаете, если, конечно, не секрет?
– Не секрет, не секрет… Ну вы прямо угадали сходу. Я актриса Малого театра. – спокойно и уверенно ответила она и тут же добавила:
– А вы чем занимаетесь? – спросила она более серьёзным тоном, чуть наклонив голову и направив взгляд вверх – прямо ему в глаза, так как он был ростом значительно выше её.
– Ого, ничего себе! Не думал, что вы и вправду актриса! Подумал, почему-то, что вы какая-нибудь директор или руководитель. Это удивительно! Хотя, это неудивительно при такой-то внешности… А у меня чуть более заурядная деятельность – я занимаюсь реставрацией старых автомобилей.
– Ничего себе, заурядная деятельность! Это же очень интересно, и наверняка, очень непросто… – удивлённо и с интересом сказала Ева.
Желая лучше рассмотреть её, Александр то и дело переводил глаза на Еву, кидая взгляд то на её лицо, то на её чёрные туфли с закруглённым носком, и отмечал необычайную красоту и того и другого. «Надо же, какой у неё нежный голос – совсем не тонкий, но при этом какой-то мягкий. А какие у неё маленькие туфли!» – наблюдал он за ней, отмечая про себя характерные черты её внешности и голоса.
В свою очередь, Ева почувствовала на себе его эпизодические, скользящие взгляды и тоже изредка начала поглядывать на Александра снизу вверх.
Ева обратила внимание на несколько специфическую одежду её нового знакомого. Он был одет в деловом стиле начала 1960-х «Mad Men Style»: бежевый тренч-плащ, оливковый костюм-тройка из шерстяной ткани «в ёлочку», узкий тёмно-коричневый галстук в ромб и чёрные лакированные ботинки. Его густые чёрные волосы, уложенные вправо, дополняли этот винтажный стиль. «Реставратор автомобилей, значит...» – подумала она и тут же поймала себя на мысли, что чувствует легко уловимый аромат: это был не парфюм, а мужская табачная пряность с оттенками горечи тёмного шоколада и кислинкой крепкого эспрессо. Чувство дежавю молнией пронеслось по ней, как будто этот многогранный запах она чувствовала от кого-то в детстве, но от кого и откуда он был – не помнила. Этот аромат навевал на неё туманные, но очень приятные воспоминания и ассоциации.
Неожиданно для них обоих кабина лифта резко сдвинулась вниз примерно на пол этажа, да так, что они на мгновение потеряли ощущение земли под ногами, из-за чего Ева машинально вскрикнула, схватилась правой рукой за плащ Александра и сразу же отпустила хватку, отпрянув от него, как бы, не желая создать неловкую ситуацию.
Тут же они услышали грубоватый голос, по-видимому, это были лифтёры аварийной службы:
– Ну как вы там, живы? Насиделись, поди, в лифте-то?
– А куда нам деться-то? Час прошёл как минута! – громко и с улыбкой ответил Александр, глядя в закрытые двери лифта, потом с улыбкой посмотрел на Еву, и она улыбнулась в ответ.
Действительно, время в этой западне пролетело быстро для них обоих. Через минуту двери лифта открылись, и они вышли на свободу. Каскад суетливых и будничных звуков вечернего бизнес-центра вперемешку с ярким светом мраморного лифтового холла вызывал у Евы чувства апатии и усталости. «Так где же больше свободы – здесь, в этой холодной и безразличной суете? Или в том тесном застрявшем лифте вместе с этим реставратором?» – невольно пришёл ей в голову странный вопрос.
Они очень неторопливо шли от лифта к лестничной клетке, чтобы спуститься с пятого этажа, на этот раз – уже  пешком. Александр увлечённо рассказывал Еве о том, как и где он недавно чудом нашёл крайне редкий фонарь для восстановления какого-то Chevrolet 1957 года выпуска, а она с интересом слушала его, поглядывая то на него вверх, то вниз – себе под ноги. Они оба, чтобы ещё как-то потянуть это время, шли настолько медленно, что их обогнала бы даже усталая черепаха – так они незаметно для себя оказались уже на первом этаже, и нужно было расставаться.
– Ева, хочу предложить довезти вас до дома, а то уже поздновато, что скажете? – уверенно спросил он.
– Спасибо, но я на машине сегодня, недалеко отсюда припарковалась…
– Ну, хорошо… – сказал он и, сделав немного задумчивое выражение лица, коснулся рукой подбородка и тут же перевёл на неё глаза, обнаружив, что она также смотрит прямо ему в глаза. Александр без промедления задал вопрос:
– Скажите, Ева, если бы чудесным образом случилось так, что у вас неожиданно завтра выдался свободный день, как бы вы его провели?
– М-м… Интересно… – задумалась она, затем подняла глаза к потолку и немного надула щеки, отчего её губы стали чуть больше обычного. Он не стал томить её неудобными раздумьями, и сам ответил на свой вопрос – как будто бы он задал его себе самому:
– Знаете, если бы вы меня спросили о том же, то я бы ответил, что первым делом выпил бы чашку кофе с вами за одним столиком. Кстати, как вам такая идея? – с улыбкой произнёс он.
– Заманчиво… – улыбчиво ответила она.
– Отлично! Ну, тогда договорились. Записываю ваш контакт для связи, – сказал он и достал смартфон из кармана плаща, чтобы записать её номер.
Они обменялись контактами, и она напоследок подала ему руку.
Следующий день не был для Евы свободным до самого позднего вечера, но Александр всё равно до неё дозвонился. Он не хотел оставлять долгую паузу после их знакомства. Она взяла трубку только в перерыв между репетициями, это был новый спектакль на комедию Островского «Без вины виноватые», в нём она играла главную роль молодой женщины Любови Отрадиной, борющейся за своё счастье, находясь в жестокой социальной среде. Еве эта роль напоминала её саму.
– Алло, привет, Александр – размеренно ответила она.
– Ева, здравствуй. Кстати, действительно, почему бы нам не перейти на «ты»? Как вы смотрите на это, а Ева? – немного взволнованно сказал он.
– Хорошая идея, давай, – ответила она и засмеялась.
– Энергичное настроение твоего голоса прямо вдохновляет, знаешь ли… – несколько загадочно сказал он и тут же продолжил:
– …вдохновляет на интересные идеи. Например, заварить два термоса – один с кофе, другой с чаем, и вместе вдвоём встретить в четыре часа утра прохладный августовский рассвет и утреннюю дымку? Где-нибудь, ну, к примеру, на парящем мосту в «Зарядье» или смотровой площадке Академии Наук? Как тебе такая идея?
– Ого, в четыре утра?! Я, вообще-то, поспать люблю, – со смехом сказала она и сразу спросила, желая поддержать лёгкий характер разговора:
– А чай-то, какой будет?
– Чёрный, и мно-о-ого мяты! – протяжно проговорил он. 
– А как же чабрец, имбирь, лаванда и кардамон?! – смеялась она, перечисляя ингредиенты с наигранным удивлением.
– Всё это и заварим. Это будет самый вкусный чай в мире! – сказал он уже тише, медленнее и немного серьёзнее. И, тут же спросил с прежней лёгкостью:
– Так, как насчёт смотровой площадки РАН в четыре утра, в это воскресенье? Всё, что озвучено – я приготовлю! Что скажешь?
В трубке повисла тишина. Через несколько секунд молчания Ева ответила: 
– Ну и напор у тебя… – сказала она, приятно изумившись его настойчивостью, и снисходительно добавила:
– Ну, Саша, термосы – так термосы, а почему бы и нет. Давно я не видела летних московских рассветов.
– Ева, до-го-во-ри-лись, – нарочно и утвердительно проговорил он по слогам, поспешно прибавив:
– Я заеду за тобой, хорошо? В половину четвёртого.
– Ну, заезжай… – улыбчиво сказала она, и они попрощались.   
На четверг и пятницу Ева в театре взяла отгул, полагавшийся ей по закону за сдачу донорской крови. Она хотела проведать мать, чтобы передать ей лекарства от астмы и просто разбавить своим вниманием и заботой её если не серые, то весьма однообразные дни.
– Привет, мам, ну как ты тут? – с порога спросила она Лилию и обняла её.
– Привет, дочь, да как я, одышка и кашель два дня мучают, особенно ночью, – уныло и жалуясь ответила она, тут же продолжив, видя, что Ева внимательно её слушает:
– Пробежки свои я забросила. В груди сдавливает, знаешь так, как камень положили... – как можно более натурально она попыталась изобразить тяжесть своих астматических приступов.
– Так, мам, мне что-то это не нравится. Получается, ухудшилось твое состояние, почему мне не звонила? – деловито сказала Ева.
– Да, вроде бы, оно быстро проходит, чего я тебя буду дёргать, ты работаешь, тем более, сейчас ты готовишь новую роль, – как бы заботясь о дочери, заметила она.
– Мам, как хочешь, но мы завтра же едем с тобой в клинику и начинаем полное обследование. Не хватало ещё нам довести твою астму до плохого исхода! – утвердительно сказала она и взяла мать за руку.
– А вы с Людой давно созванивались? Как она там? Что-то она не звонит, не заезжает, – спросила Лилия.
– Да, созванивались в начале недели с ней, всё у неё хорошо, куда-то ездит постоянно, где-то её носит вечно. Ах, да! Забыла тебе рассказать. Ты ни за что не угадаешь, чем она сейчас занялась! – предвкушая удивление матери, с интересом сказала Ева и её глаза засверкали.
– Она начала брать мастер-классы по пилотированию вертолета! Ну как тебе такое, а?! – сказала она и рассмеялась.
– Ой, куда же она собралась лететь на вертолёте-то! – удивилась она и засмеялась в ответ, после чего её тут же захватил сильный кашель и сипящая одышка.
Людмила, как любитель иммерсивных ощущений, сейчас увлеклась не только вертолётом, но и дайвингом на затронувшие суда и другие объекты Крымского полуострова, погружаясь к обломкам античных статуй и амфор. Она куда-то постоянно бежала, пытаясь получить яркие эмоции и острые впечатления от разных видов досуга. Возможно, она бежала от самой себя, от кричащей тишины. Ей не было комфортно дома, тем более – наедине со своими мыслями. Люда неосознанно боялась этого состояния, и как можно больше времени старалась проводить в тусовках с подругами и мужчинами.
В этот день Ева осталась ночевать у матери, а в пятницу, как она и хотела, они направились в платную клинику на приём к пульмонологу, где Лилии рекомендовали пройти полный курс обследований. Ева заранее оплатила все назначенные врачом анализы и процедуры, после чего они отправились домой.
Время от времени она вспоминала про запланированный воскресный рассвет и назначенное свидание. Но, имея опыт травм и сложных отношений с мужчинами, она не хотела себя обнадёживать чем-то очень хорошим, не ждала сценария из сказок про Алые паруса и Золушку. И, всё же, на самом дне своего раненого сердца Ева всегда оставляла место для веры в любовь и надежду на женское счастье.
К раннему утру воскресенья Александр подготовился неплохо: заранее купленные два термоса он наполнил кофе и чаем. В кофемашине он сделал шесть порций эспрессо из зёрен сорта Арабика, обжаренных чуть ниже среднего, и наполнил первый термос. Кстати, зёрна кофе он обжаривал сам, каждый раз пробуя получить идеальный баланс крепости и вкуса. Его квартира наполнилась насыщенным, терпким ароматом кофе с горчинкой цедры лимона и грецкого ореха. Во второй термос он заварил чёрный крупнолистовой чай с чабрецом, мятой, имбирём, лавандой и кардамоном – всё, как она просила.
На всякий случай он взял с собой небольшую баночку мёда, лимон, складной нож, два комплекта одноразовых столовых приборов и упаковку подсолнечных козинаков. Всё это он убрал в походно-спортивную сумку, положив сверху теплый плед на тот случай, если ей станет прохладно.
Всю неделю он ждал встречи с Евой и этого раннего воскресного рассвета. «Она такая красивая… и особенная, совсем не похожая на других женщин, не суетливая, а её глаза и улыбка – смотрел бы в них вечность».
Собирая сумку, он взглянул на себя в зеркало: в сорок один год на его лице ощущалось бремя тернистых лет и непростых решений. Мелкие морщины покрывали кожу вокруг глаз и рта, в черных волосах пробивалась яркая седина. «Да, давно уже не мальчик. Но, хотя бы, не облысел ещё» – подумал он, затем накинул на себя кожаную куртку коричневого цвета из австралийской овчины, взял собранную сумку и вышел из дома.
В 3 часа 30 минут машина Александра уже стояла у пятого подъезда дома номер 86 по улице Вавилова, где жила Ева. До смотровой площадки Академии наук отсюда было недалеко. Александр вышел из машины на улицу и глубоко вобрал лёгкими прохладно-влажный предосенний воздух, который ещё не успел наполниться дорожной пылью и выбросами от городского трафика. Во дворе дома было тихо и ещё довольно темно. Только две сонных галки прыгали по газону.
Через пятнадцать минут томительного ожидания открылась дверь подъезда, откуда с сумочкой бодро вышла Ева, одетая в светло-бежевый короткий плащ, белые джинсы, белые кроссовки и бежевую бейсболку, которая отлично гармонировала с её пшеничными волосами.
Она сразу же поймала взглядом улыбающегося Александра, который стоял неподвижно, опёршись на свою машину. Когда он поймал её взгляд на себе, то без промедления пошёл ей навстречу, держа руки за спиной.   
– А всё-таки лифт – это судьба! Привет, Ева, – с улыбкой сказал он и из-за его спины показались белые розы, перевязанные широкой красной лентой.
– Ой, спасибо, как красиво… Привет, Саш, – удивлённо ответила она и философски добавила:
– Судьба, говоришь? Она-то сводит людей, да только сердце решает – кому остаться.
– Это точно… – согласился он, и они медленно пошли к его машине.    
– Ого, ничего себе, вот это машина у тебя! – застыла в искреннем изумлении Ева, на мгновение, прикрыв рот ладонью.
– Что за модель, какого года? – с интересом спросила она.
– Это Plymouth Barracuda 1972 года, довольно редкая модель, компания Chrysler выпустила их всего-то восемнадцать с половиной тысяч штук в этом году. Коробка – автомат. Я на ней только в хорошую погоду выезжаю. Ну и по особым случаям, – сказал он и посмотрел на неё, доставая из кармана ключи.
– Интересно… Ещё и красная! Тебе она идет, – отметила Ева и с улыбкой посмотрела ему в глаза.
Они сели в машину, с поворотом ключа зажигания большой мотор Барракуды утробно заворчал, и рыбка легко поплыла к смотровой площадке встречать рассвет.
Припарковавшись недалеко от дома номер 32 по Ленинскому проспекту, они направились в сторону видовой точки. Александр взял из машины сумку и захватил из багажника два складных походных стула.
– Ничего себе! Ты обстоятельно подошёл к подготовке мероприятия! Пикник на рассвете с видом на Москву! – легко и мечтательно сказала она.
– А почему бы и нет – в следующий раз возьмём с собой палатку и мангал... – спокойно и, улыбаясь, ответил он, на что она рассмеялась и забрала у него складные стулья.
Они дошли до здания Российской академии наук и поднялись по ступеням. С шестидесятиметровой высоты открывался вид на утренний город: на Москву-реку, Андреевский мужской монастырь и Храм Христа Спасителя. Было тихо. Почти безоблачное и прохладное небо было раскрашено восходом солнца в бирюзово-оранжевые тона: где-то краски разливались ярким пламенем, а где-то – спокойными оттенками Прованса.
– Ну, как тебе вид? Стоило подняться в половину четвёртого утра ради этого, как считаешь? – спросил он её, положа сумку на брусчатку.
– О, да… – задумчиво, чуть прищурившись, сказала она. – Давно я такого не видела. Всё-таки, бывает полезно ставить на паузу обыденность и прозу жизни.
– Точно. И вот такая часть жизни утекает как вода или песок сквозь наши пальцы, мы её не видим, и даже не думаем хотеть замечать, мы ведь всегда в заботах и бежим куда-то, – ответил он и начал раскладывать стулья.
Александр достал заготовленные термосы, столовые одноразовые приборы, стаканы, мёд и тонко нарезал лимон. Ева обратила внимание, что в сумке всё было очень аккуратно уложено и распределено по отсекам.
– Ты что будешь? Чай, кофе? Всё – как ты хотела, со всеми ингредиентами, – спросил он, держа в руках два картонных стакана.
– Саша, как мило… Ты даже лимоны взял с мёдом… Я попробую сначала чай, а потом кофе, хорошо? Очень прохладно тут, всё-таки, – нежно проговорила она и посмотрела на него с улыбкой, потирая ладони от прохлады.
– Хочешь, пледом укрыться? Я взял с собой, – предложил он, доставая из сумки тёплый плед. Он развернул его и укрыл её плечи.
– Мне интересно, что ты скажешь по поводу вкуса чая и кофе. Только честно говори, не приукрашивай! – с улыбкой сказал он, наливая ей горячий чай.
– Ты и о пледе подумал… Я честно скажу на счёт вкуса – обещаю! – заверила она и медленно отпила из стакана, закрывая глаза.
– Такого необыкновенно ароматного чая я в жизни не пробовала! – восторженно сказала она и села на разложенный стул.
– Рад, что тебе нравится, – сказал он и улыбнулся.
– Расскажи немного о себе, помимо того, что ты занимаешься машинами, – неторопливо спросила она, продолжая пить чай.
Александр молчал некоторое время, наполняя стакан чаем, затем он начал рассказ:
– Живу, кстати, недалеко от тебя, на Нахимовском проспекте, один. Мастерская моя за МКАДом, недалеко от Видного, там аренда существенно дешевле. Надеюсь, что скоро получиться выкупить помещение и расшириться. – Александр замолчал и задумался. – А вообще… знаешь, прошлое – оно похоже на рукопись, где много зачеркнутых строк, но и удачные абзацы в ней тоже есть... Когда-то я пытался быть кем-то, носить маски и играть роли, чтобы понравиться. Но понял, что это не работает, потому что ты находишься в иллюзиях в отношении и себя, и других: не видишь реальную картину твоих отношений с людьми. И самое печальное – ты обманываешь себя. Но, всё же, я благодарен прошлому – оно дало свои плоды. Были разные отношения – со взлётами и падениями и я не вижу смысла скрывать, что совершал ошибки... В общем, много чего было, как и у всех.
– Интересно ты говоришь... – задумчиво произнесла Ева, вертя в руках пустой картонный стакан и глядя в бирюзово-оранжевую даль утреннего неба.
– Ты согрелась? Хочешь кофе попробовать? – спросил он, приобняв её за плечи.
– Да, твой чай согрел меня изнутри, а снаружи согрел твой плед. Давай выпьем кофе теперь, – сказала она и взяла его за руку.
Их отношения развивались стремительно. Каждый день, когда было свободное время, они звонили друг другу и часто подолгу разговаривали. Александр нередко и с удовольствием посещал спектакли в Малом театре, любуясь Евой на сцене. Они поочерёдно оставались с ночёвкой друг у друга, находили время для простых прогулок по городу, загородным усадьбам и паркам.
– Ты был женат когда-нибудь? – спросила она его.
– Да, я был женат, мы прожили вместе долгих четыре года. Хоть она и не была стервой, но, по началу, нас штормило не слабо – признаться, я и сам был часто виноват в ссорах. Но потом, всё же, прит;рлись и жили более-менее. До того, когда... – голос Александра вздрогнул и замолк.
Он закрыл глаза руками, так, как когда-то в детстве делала Ева, пытаясь скрыть слёзы от родителей и сестры.
Тактично выдержав паузу, она прильнула к нему, затем тихо и участливо спросила:
– До, какого момента, Саш?
Александр открыл мокрые глаза, посмотрел в окно и тихо ответил, глядя на её руки:
– Мы развелись, после того как наш сын умер. Ему было всего три с половиной, я, идиот, купил ему конструктор Lego для развития моторики, и однажды оставил его без присмотра на полчаса, а когда вернулся, то было уже поздно.  Саня наш задохнулся... – Александр посмотрел в потолок и закрыл глаза. Через полминуты он продолжил, как бы приходя в себя от тяжёлых воспоминаний:
– В итоге, очень скоро было всё кончено – мы разошлись – она ушла, а я не стал её держать, потому что вдруг стало ясно нам обоим, что нас объединял только сын.
Они лежали в постели, изучая друг друга: рассматривали мелкие нюансы лиц, телосложения, волос. Он клал руку на её талию – она была заметно уже бёдер, затем нащупывал пальцами две маленькие ямочки на её пояснице и вновь возвращался к её небольшой груди, они по отдельности легко помещались в его немаленькой ладони. Он поглаживал их поочерёдно, а затем нежно сжимал, отчего она закрывала глаза и накрывала своими руками его ладони.
– Скажи, как бы ты нарисовал любовь? – спросила она, задумавшись и нежно гладя его плечо – подушечки её пальцев то мягко сжимали его, то отпускали, а где-то – останавливались на мелких шрамах, как бы, желая их запомнить.
– Хороший вопрос, и простой и сложный одновременно. Если бы я умел рисовать, то рисовал бы её точно не в виде купидонов с сердечками. Это были бы дела любви – от малых и незаметных бытовых моментов, до чего-то большего: например, не полениться помыть посуду, не быть эгоистом и отдать другому то, что тебе самому нужно – к примеру, своё драгоценное время. Ты отдаёшь его в дар, не ожидая ничего взамен. Ещё, не быть слепым к чужим слезам. В общем, это был бы рисунок, где, всё в инее и на лютом морозе он в своих руках держит её озябшие ладони, согревая их. Или рисунок, где она аккуратно делает ему перевязку, чтобы не причинить боль. Если по-настоящему любишь, то ты готов разделить жизнь с ним, или участь того, кого любишь. Твоё эго уходит на третий план, и ты не ждёшь ни от кого наград и похвалы, когда не считаешь, сколько ты вложил, когда один не просит другого меняться, но этот другой – из-за любви хочет меняться сам. Вот так примерно. А ты бы что нарисовала?
– А я бы нарисовала двух людей – мужчину и женщину, они бы просто сидели друг напротив друга и смотрели глаза в глаза, очень глубоко – в самую суть, и сверху надпись: «Я выбираю каждый день тебя, потому что ты не похож на меня, ты мне невероятно интересен, я не хочу тебя менять и принимаю тебя таким, какой ты есть».
Они молча лежали, сплетавшись ногами, и любовались друг другом, в то время как их воображение рисовало озвученные ранее образы.
Тишину нарушила Ева:
– Ты любил когда-нибудь по-настоящему? – спросила она и её глаза стали влажными, а губы чуть сжались.
– Долгое время я думал, что любил, это было лет двадцать назад, после окончания МАДИ. Мы познакомились с ней на вручении дипломов, первое время мы просто встречались, писали друг другу «доброе утро» и прочее. От моей бабушки осталась эта двухкомнатная квартира на Нахимовском, она была свободна, я съехал от родителей и жил один. Она часто оставалась у меня. Знаешь, были и страсть, и желание доказывать, что я лучший, цветы и бессонные ночи. Но однажды я понял, что настоящая любовь – это когда тебе не нужно ничего изображать. Когда ты можешь молчать с женщиной час, два – и это молчание не давит на вас обоих. В итоге, всё закончилось так же быстро, как и началось – всё остыло, и мы расстались. 
– А у меня были первые отношения, когда я училась в университете, во ВГИКе. Я влюбилась в парня, точнее, больше в осознание того, что меня может кто-то любить. Всё было красиво, но когда дело дошло до десерта, то всё рухнуло в один миг… – чуть отрешённо сказала она, погрузившись на мгновение в прошлое.
Взгляд Евы переключился с окна на Александра.
– Понимаю… кстати, а можно узнать твою фамилию? – с блеском в глазах спросил он.
– Тихомирова. – ответила она и тут же спросила в ответ, не скрывая детского любопытства, – А твоя какая?
– Дураков… – произнёс Александр с неэмоциональным официозом.
– Что?! Серьёзно?! Александр Дураков?! – не могла поверить Ева своим ушам и тут же захохотала. – Я сейчас лопну от смеха!
Еву прямо-таки накрыл приступ смеха, и она долго не могла успокоиться, чтобы продолжить разговор.
– Ладно, я пошутил… – с улыбкой сказал он и обнял её грудь, говоря ей тихо на ухо, – Моя фамилия – Счастливцев, ну я же счастлив, правда? – снова он продолжал забавлять её выдуманными фамилиями, – А как тебе такая фамилия – Шмидт, это по-немецки кузнец, или – Умняшкин…
Ева продолжала смеяться, вздрагивая от сбившегося дыхания, а Александр покончил с шутками и, наконец, назвал свою настоящую фамилию:
– Виноградов я, обычная фамилия, не примечательная.
– А мне нравится твоя фамилия. Я не люблю короткие фамилии – они, в основном, менее воздушные какие-то, что ли.      
– Ну что, готова стать Евой Виноградовой? – спросил он и поймал взглядом её улыбающиеся глаза.
Она ничего не ответила, но нежно обняла его лицо, чуть прикусила нижнюю губу и кокетливо улыбнулась.
После того, как их взгляды снова пересеклись, его ладонь прикоснулась к её щеке: сначала большой палец поглаживал кожу вокруг её миндалевидных синих глаз, после чего спустился вниз по тонкой переносице, потом скользил вокруг рельефа губ, аккуратно касаясь всех изгибов. Затем его пальцы стремительно вошли в её пшеничные локоны волос и начали поглаживать её ухо – все нюансы его линий и углублений, отчего Ева медленно закрыла глаза, а рукой крепко взялась за его руку. Их ладони слились в один прочный замок, а общие дыхание и пульс начали неудержимо учащаться. Они начали целовать друг друга везде – взахлёб и нетерпеливо, как будто оба были дико голодны. На пике эйфории в их слиянии в одно целое глаза Евы на мгновение покосились…
Разгорячённые, Александр и Ева долго и тихо лежали – то друг на друге, то бок о бок, остывая от упоения.
На этот раз тишину прервал он:
– Знаешь, мне кажется, что автомобили, особенно старые, они как будто живые. Так же, как и мы, они созданы творческим порывом, созидательной мыслью. Если человек создан Богом по образу Его и подобию, а Бог – Творец, то и человек – творец. Организм человека, ведь он как механизм – такой сложный и одновременно простой. А причём тут автомобили? А они очень похожи на нас, смотри: масло циркулирует по горячему мотору как кровь по живому сердцу, система зажигания посылает к свечам через провода электрический ток – искра воспламеняет в камерах сгорания бензин и воздух, что приводит к движению это железное сердце! Прямо аналогично нашему мозгу, когда он посылает по нервной системе электрические импульсы к разным частям тела, приводя их в движение. Шаровые опоры и сайлентблоки подвески – как наши коленные и другие суставы. Машины тоже, как и мы, меняют обувь по сезону, а, например, родстеру нужны спортивные шины – так же, как бегуну нужны кроссовки. Знаешь, было даже у меня одно стихотворение о том, как машину везёт на разборку эвакуатор. Сейчас вспомню его... вот:
Эвакуатора красный свет габаритных огней
В ночи освещает мои потухшие фары.
Меня не ждут ни тёплый гараж, ни музей,
Но ожидают разборка, чермет и грустный сценарий.
Проходящим мимо, я хламом кажусь,
Но, может быть, на дороги я снова вернусь.
Так одиноко моей железной душе.
Верю, чудо случится, и я завтра проснусь
Не на разборке, а в теплом своём гараже.
– М-м-м... Какой ты у меня неисправимый автомобильный романтик! «Кто о чём, а вшивый – о бане», – рассмеялась она и, глядя на него, тут же нежно сказала, массируя пальцами его ухо:
– Да, милый, ты знаешь, если серьёзно, то с этими машинами очень интересные и необычные параллели. И вправду, мы с ними очень похожи...
Александр, несколько увлёкшись, говорил ещё довольно долго. Закончил он свои рассуждения следующим:
– Да, автомобили ещё могут заболеть и приехать на лечение в автосервис как мы в поликлинику или больницу. Может быть, и у машин тоже есть чувства: боль, обида, тоска, ревность, неприязнь, скорбь и даже любовь... Они же, например, почему-то не хотят заводиться, даже если всё исправно. Или могут заглохнуть из-за какого-нибудь датчика, который ты только что поменял на качественный и новый. И какой-то определённый характер, может быть, тоже есть у них... А? Как ты думаешь?
Когда он вновь посмотрел на неё, то увидел, что Ева уже спит. Остановив взгляд на её лице, он просто не мог насмотреться на него. Затем он осторожно коснулся губами её лба, прикрыл одеялом её голые ноги, выключил свет и тихо вышел на кухню, чтобы закончить работу с планом по грядущему проекту реставрации.
Сегодня они ночевали дома у него. Когда утром Ева собиралась на работу в театр, то Александр ещё спал. Закончив проект, он лёг уже под самое утро. Ей, вдруг, захотелось оставить ему какое-нибудь неожиданное послание, которое он прочтёт за завтраком. Сидя на кухне за чашкой кофе, она взяла карандаш и написала на картонном пакете с молоком: «Твой кофе горячий в моё молоко вливается безудержно-нежно…».





















Глава V

У людей нет терпения строить бизнес три года, но есть терпение ходить на работу тридцать лет, поэтому, кто-то тащится от работы, а кто-то тащится на работу. Но, как обычно, есть нюанс…


– Помню, в середине 90-х, когда подростком был, из почтового ящика нашего подъезда достал рекламную листовку примерно такого содержания: «вы любите шоколад? товарищество с ограниченной ответственностью «Лысый Пудель» дарит вам много шоколада! Съешьте десять плиток шоколада и получите сто долларов!» И мелким шрифтом снизу сноска: «если вы не осилите, то сто долларов вы платите нам». Вот такой юморной бизнес-проект, не то, что ваши нынешние скучные стартапы, – сказал Александр и рассмеялся.
– Да уж… Весело конечно. Подобные примитивные идеи, вроде этой с шоколадом, вписывались в голодные 90-е, как и напёрсточники, которые тогда дурили наивный народ на Арбате, но сейчас людей не заманить Сникерсами, нужна действительно неординарная, особенная идея, которая будет отвечать требованиям времени, – отвечал ему Михаил, размышляя на тему новых направлений в бизнесе.
Александр и Михаил дружили ещё со школы и доверяли друг другу. Сейчас они обсуждали идею запуска совместного стартапа, который бы позволил им начать и развивать новое направление заработка помимо восстановления старых машин.
– Мишань, вот послушай, есть у меня такая идея: сейчас, прямо-таки, широко идёт внедрение технологий искусственного интеллекта и нейросетей. Я подумал, а чем эти инновации могли бы быть полезны в широкой сфере автомобильного ремонта, где мы с тобой работаем? Как сделать так, чтобы разгрузить человека с помощью искусственного интеллекта? Так вот, идея в том, чтобы превратить обычный смартфон в мощный инструмент для поиска скрытых и мелких дефектов, как на кузове авто, так и тех, что не видны глазу. Например, клиент может сам сфоткать на телефон свой автомобиль, и отправить мастеру цифровую карту повреждений. Смысл в том, что это сделает оценку повреждений и ремонт быстрее, точнее и дешевле для самих техцентров и, соответственно, для их клиентов.
– О, довольно занимательная идея! – удивился Миша и его глаза загорелись интересом, – расскажи-ка подробнее о своих мыслях, как мы это сможем реализовать, какие расходы, сроки и прочее?
– В общем, будем разрабатывать технологию, которая позволит отказаться автосервисам от дорогостоящих стационарных 3D-сканеров и сделает диагностику кузова мгновенной, соответственно – массовой. Они смогут давать клиентам точную оценку ремонта за полминуты прямо со смартфона. Это будет мощный инструмент для привлечения клиентов и ускорения работы со страховыми. Да, для начала мы сосредоточимся на сотрудничестве с мастерскими и небольшими станциями технического обслуживания, затем, если попрёт, подключимся к рынку страховых кампаний. Вот, смотри, я дома набросал небольшой план, – Александр расстегнул папку и достал из неё листы со схемой, – так, пошагово давай разберём: использование нашей технологии не потребует идеальной освещенности и статичных фото – алгоритмы будут сами достраивать 3D-геометрию кузова с перемещением камеры вокруг машины, что позволит измерять реальную глубину вмятин с высокой точностью. Будет производиться автоматический расчет стоимости ремонта с учётом базы нормо-часов техцентра. Например, для удаления вмятин без покраски будет генерироваться карта высот поверхности, мастер увидит – с какой стороны залезать под обшивку, чтобы выправить конкретную вмятину, не тратя время на предварительный осмотр. К тому же, клиент видит то же, что и мастер, минимизируется фактор недоверия к автосервису. Человек вообще может сфоткать машину вечером в гараже и через мобильное приложение отправить заявку в три разных сервиса, получив точные сметы, не выезжая никуда. Будем с тобой думать, как это всё реализовать. Сроки? Нас никто не гонит, но лучше не затягивать, сам понимаешь. Расходы пока я не считал, тут нужна твоя помощь. Ну, как-то так, – закончил Александр, облокотясь на спинку кресла и ожидая от Михаила реакции на вышесказанное.
Михаил задумался, постучал пальцами по столу и деловито произнёс:
– Есть у меня один знакомый программист, занимается новыми технологиями и всякими нейросетями. Попробуем к нему обратиться с этим твоим планом.
– Ну и отлично, я до конца месяца распишу подробно всё на бумаге, а ты с ним договаривайся на совместную встречу, – ответил Александр и похлопал друга по плечу.
Через неделю комплекс обследований, который назначили Лилии в клинике, был завершён, и она узнала результаты первой, о чём поспешила сообщить по телефону Еве:
– Дочь, привет, мне прислали полную расшифровку всех обследований лёгких, и результаты неутешительные! – нервно проговорила она.
– Мам, что там?! Говори быстрее! – поспешно и взволнованно спросила она.   
– Фиброз поставили диагноз. Я звонила врачу, это необратимое заболевание… так, сейчас тебе зачитаю, так… вот: дыхательная недостаточность… так… лёгочная гипертония… у меня же одышка и кашель как раз. Ещё вот: тромбоэмболия лёгочной артерии, острое нарушение кровообращения. Да, я уже прочитала в интернете – пишут, что есть риск смерти… – жалобно выдала Лилия, надеясь как обычно, на сострадательную реакцию и заботу Евы.
– Мам, врач сказал что-нибудь про госпитализацию, о чём вы с ним ещё говорили? – участливо расспрашивала она мать.
– Да, сказал, что нужна госпитализация.
– У меня есть его телефон, я сама сейчас ему позвоню и всё подробно разузнаю, хорошо?
– Да, позвони, конечно, и перезвони мне потом, – обрадовалась Лилия, и они закончили разговор.
Ева позвонила в клинику, и врач подтвердил то, что Лилии действительно необходима госпитализация, и чем быстрее, тем лучше. Пока в театре не было репетиций новых спектаклей, Ева взяла три дня отпуска за свой счёт – она хотела побыть в клинике с матерью рядом, хотя бы несколько дней. Ева оплатила лечение и госпитализацию с отдельной палатой – с возможностью проживания одного родственника.
Иногда в обед, а иногда и по вечерам Александр заезжал в клинику, передавая Еве и Лилии какую-нибудь нужную мелочь вроде зарядок для смартфонов, привозил поесть Еве что-нибудь вкусное, а для Лилии – фрукты.
Тем временем, Людмилу закружили новые отношения – на сей раз это был фотогеничный мужчина отличного телосложения, к тому же, моложе её на пять лет. На первых парах ей казалось, что всё отлично и она нашла того самого, за кого хотела бы выйти, наконец, замуж. Он подкупил её своей яркой внешностью и чувством юмора, однако, проблема была в том, что он не имел хорошего дохода, и даже, как она стала замечать, к этому не стремился. Через какое-то время её любование им сменилось скукой, и она начинала чувствовать себя спонсором или «мамочкой». Людмила ловила себя на мысли, что видит в своём партнёре просто красивый, спортивный, но сломанный автомобиль – на него приятно смотреть, но он не выполняет свою главную функцию – не вез;т тебя туда, куда тебе нужно. Деньги для Люды были топливом для эмоций и впечатлений. Скажем так, с учётом её привычного режима качества жизни, она, в конечном счёте, осознала, что может получить подобную эстетику где-то в другом месте и в раздраженном отчаянии начала задавать своему бойфренду такие вопросы: «А, может, бедность передаётся по наследству, генетически, не думал об этом?», на что он дико обижался и они собачились в пух и прах.
Совсем уже поздно вечером, когда в клинике настало время сна, Еве на мобильный поступил звонок от брата. Она долго не брала трубку, так как на смартфоне был включен беззвучный режим:
– Ева, нужно поговорить, нужна срочно твоя помощь! Слушай, тут… короче, у меня проблемы, большие проблемы… – в трубке раздался крайне тревожный голос Вениамина, его мысли путались, и он не знал, с чего лучше начать разговор.
– Вень, привет, я в больнице с мамой сейчас, она спит уже! Что там у тебя случилось?! Сейчас, жди, я выйду из палаты, – быстро и шёпотом сказала Ева и вышла в коридор.
Помимо тех прибалтов, с которыми успешно работал Веня в качестве партнёра по фейковому гостиничному бизнесу и сделкам с недвижимостью, он имел дела с некими важными людьми, с которыми состоял в доле по проекту организации коворкинга в формате антикафе, где посетители платили не за еду и напитки, а за уютное время пребывания: в стоимость услуги включался доступ к беспроводной сети, напиткам, снэкам, читальным и игровым зонам.
– Так, я вышла в холл, говори, – строго произнесла Ева с готовностью выслушать брата.
– Короче, это, всё-таки совсем не телефонный разговор... Можно с тобой встретиться завтра, пожалуйста?.. – голос Севы сквозил страхом и паникой.
– Ну, хорошо, давай. Завтра у меня ещё выходной. Приезжай к метро «Юго-западная», это недалеко от клиники, я подойду к ТЦ «Авеню», давай там в двенадцать дня.
– Да, конечно, спасибо, я буду там ровно в двенадцать! – с радостью согласился он и скинул вызов.
На следующий день Ева и Вениамин встретились там, где договаривались в назначенное время, чтобы обсудить Венины проблемы за столиком в кафе.
– Ну, рассказывай, что там у тебя произошло? – начала разговор она.
– В общем, так. Меня подставили. Мы организовали антикафе – коворкинг, ну знаешь, это куда ты приходишь поработать в комфортной обстановке, отдохнуть и прочее. Короче, оказалось, что через этот долбаный проект финансировалась деятельность запрещенной организации, сама знаешь какой… и один из траншей ушёл на подготовку теракта, который пасло ФСБ! Понимаешь, что теперь мне светит?! До пятнадцати лет уголовки, кажется, пункт 1.1 статьи 205.1 УК РФ. Я же подписывал договоры с клиентами! – сказал Веня, чуть не плача от страха, и схватился руками за голову.
– Так, давай по порядку. Во-первых, кто «мы»? С кем ты этот проект создал? – спросила спокойно Ева и взяла в правую руку его ладонь, пытаясь как-то успокоить брата.
– Ну… Это люди от моих знакомых контактов… Да какая теперь разница?! Меня выдернули прямо из моей машины мордой в землю! В пятницу утром… И, сейчас уже я взят ФСБ в разработку – и мне не скрыться никуда! Понимаешь?! В общем, этот майор мне сказал: либо меня закрывают на пятнадцать лет, либо я соглашаюсь работать под их прицелом, чтобы выйти на заказчиков. А я их даже не видел и не знаю!.. – чуть ли не прокричал Веня и снова схватился за голову.
Ева, пытаясь хоть как-то его успокоить, подсела ближе к брату и начала гладить его по спине. Желая утешить его и помочь, она сказала:
– История, конечно, очень серьёзная, но мы из неё попробуем выбраться, слышишь? Нужно, для начала, постараться немного успокоиться, и подумать, иначе мы ничего не решим, понимаешь?
– Да… – ответил он, начиная немного отходить от тотальной паники.
– Кстати, отец в курсе? – спросила она.
– Нет! Ты что! Нет, он меня убьёт, не говори ему ничего! Поняла?! – испуганно простонал он.
– Хорошо… Так, от спецслужб тебе всё равно не уйти, а в колонию тоже – не вариант, сам понимаешь. Может, всё-таки, тебе нанять хорошего адвоката? – размышляла она.
– Ты права, у меня нет выбора. Тут, хотя бы, надежда есть, что всё как-то обойдётся… С адвокатом я уже связался, – успокаивал себя Веня.
– Слушай, тут ещё такое... ФСБ накрыли все мои счета, а налички у меня нет... могла бы ты мне одолжить сейчас, сколько-нибудь денег?.. Я отдам тебе потом, как всё наладится... К отцу не могу с этим обращаться сейчас, сама понимаешь, и услуги нормального адвоката денег стоят, – произнёс он с поникшим видом.
– Сколько тебе нужно? – спокойно спросила она.
– Ну... Пока это всё не разрулится, тысяч сто, ну восемьдесят – на жизнь. И услуги адвоката – пока где-то пятьсот-семьсот …  – осторожно сказал Веня и начал тереть своё лицо, пытаясь чем-то занять руки в этот неудобный момент.
– Хорошо, сто тысяч сейчас снимем в банкомате, а на счёт адвоката – сейчас у меня нет столько свободных денег, потом что-нибудь придумаем, – сказала она и они пошли снимать деньги.
Они условились быть на связи и попрощались.
На самом деле, у Вени были спрятаны дома наличные деньги, которые не нашли при обыске. Правда, он сам не помнил сколько (дома он пока не появлялся), из-за чего решил взять денег у сестры.
Ева, естественно, понимала – что-либо говорить отцу или кому-то ещё об этой ситуации – бесполезно, Веня уже был у спецслужб на крючке и реально исправить ситуацию ни отец, ни кто-либо ещё, кроме хорошего адвоката, не смогут. Веня прошёл ту точку, после которой он должен был разруливать ситуацию сам, только денег на адвоката у него не было. К Еве он обратился потому, что точно знал и чувствовал, кто может держать язык за зубами и от кого можно даже в таком положении получить не только моральную поддержку, но и, хотя бы, небольшую материальную.
По ночам Веню начали мучить кошмары. На следующий день после встречи с Евой ему приснился такой сон: он пришёл в отделение банка с полной сумкой валюты, чтобы сделать перевод одного миллиона долларов на нужды Национального антитеррористического комитета России. Он делает перевод всей суммы, после чего, в сотруднике банка, осуществившим перевод, Веня с ужасом узнаёт своего пропавшего партнёра по злополучному проекту, который ему со злой ухмылкой говорит:
– Извините, но произошла ошибка, ваши деньги ушли на расчётный счёт запрещенной организации, осуществляющей террористическую деятельность, – произносит он, встаёт и куда-то уходит.
– Да, друг, это как бросить камень в полицейскую машину, перевозящую маньяка или террориста – непонятны твои мотивы, ты хотел насолить преступникам или полицейским, но, очевидно, тебя повяжут в любом случае, – говорит другой сотрудник банка, после чего Вениамина охватывает страх и он резко просыпается.      
Как Веня ни старался скрыть случившееся от отца, у него это сделать не получилось, Всеволод заподозрил неладное, когда невольно услышал взволнованный разговор сына по телефону на лестничной площадке офиса: Веня обсуждал стоимость адвокатских услуг. Разумеется, Всеволод начал расспрашивать и выпытывать у него суть разговора и Веня, находясь в длительном стрессе, не сумел красиво соврать что-нибудь, наподобие «просто меня знакомый просил помочь ему найти для его друзей хорошего юриста» или что-то вроде того.
– Ты идёшь сейчас ко мне в кабинет, – серьёзно и сухо сказал ему отец и они пошли по коридору.
Вениамин чувствовал в ногах странную тяжесть, как будто это не его ноги – они словно каменели, но он шёл за отцом по толстому ковру на неприятный разговор. 
– Дверь закрой, произнёс Всеволод, не переводя взгляд на Вениамина. Веня медленно закрыл дверь до щелчка, который буквально ударил по его ушам.
– Пап, я могу объяснить всё... – поспешил выдать он, не вынося мучительной паузы, – послушай, это просто недоразумение. Мои партнеры по проекту антикафе, они куда-то пропали… и…в общем, на меня как-то вышли спецслужбы и… там кто-то из них деньги клиентские перевёл куда-то и меня подставили… – невнятно промямлил Веня, ожидая реакции отца.
– Да чего ты блеешь как овца драная?! Кто-то, где-то, куда-то – говори прямо! Какие спецслужбы ещё?! Какие деньги, сколько? Куда и кому перевели? – вспылил Всеволод и подошёл к бару, чтобы налить себе чего-нибудь.
– Рассказываю: мои партнёры перевели деньги, куда – я не знаю, и скрылись, сейчас они в розыске. Генеральный директор в проекте – я, поэтому ко мне пришли сотрудники ФСБ – выяснять по поводу того платежа. Но, я то, откуда мог знать, что клиентские деньги на возврат могли уйти куда-то?! И потом, я не просил тебя вмешиваться, я сам разберусь во всём, – нервно высказал он последнюю мысль.
– ФСБ?! Разберешься?! Ты хоть в Уголовный кодекс заглядывал?! – ответил отец, перейдя на агрессивный тон.
– Представь себе, заглядывал! пункт 1.1 статьи 205.1! Я всегда хотел доказать, что я могу сам вести дела, без твоих денег, без твоего вездесущего контроля, без твоей фамилии на каждой бумажке! – заносчиво сказал Вениамин.
Тем временем Всеволод быстро набрал в поисковике компьютера озвученную статью, чтобы понять, в чём обвиняют сына.
– Что?! 205-я?! Ты спятил?! Это террористическая статья! По ней оправдательных приговоров почти не бывает! Ты… – он схватился за галстук, чтобы его ослабить. Резкая боль в сердце внезапно резанула его по груди. На этом их оживлённый разговор был пока что окончен. Веня вызвал скорую помощь, по приезде доктор сделал Всеволоду укол метопролола и кардиограмму, после чего приступ отступил.
Через неделю Всеволод нашёл Вене адвоката и оплатил его услуги. Теперь Вениамину и его защитнику предстояла нелёгкая борьба за свободу.
Адвокат обозначил Вениамину шансы на успех в деле, и рассказал ему, что его могло сейчас спасти только чудо в виде трёх маловероятных вариантов на отмену обвинения, и это при очень грамотном и изворотливом подходе к адвокатской работе, что потребует адекватной оплаты: первый – нужно было доказать факты действий Вени или их попыток, которые были бы направлены на предотвращение преступления. Второй – доказать, что у обвиняемого не было злого умысла, и он не мог знать, что денежный перевод был связан с терроризмом, но тут уже – на усмотрение суда и шансов крайне мало, и, наконец, третий – выявление колоссальных процессуальных нарушений, затем признание судом доказательств недопустимыми, что, в последствии, заставит суд прекратить дело.
Остальные варианты – это либо переквалификация на менее тяжкую статью, либо смягчение обвинения.
К тому же, Веня должен был каким-то образом помочь в поиске организаторов теракта, с которыми он сам не был знаком, а те люди, с которыми он вёл коворкинг-проект – они, скорее всего, были с ними в одной связке, но сейчас находились в федеральном розыске. И вот как раз в поиске этих своих бывших партнёров по бизнесу Вениамин реально мог помочь ФСБ.
Пока авантюрист Веня бодался с системой правосудия, у его матери на фоне лечения идиопатического лёгочного фиброза начались проявления, так называемого, госпитального делирия – из-за нехватки кислорода и лекарств у неё периодами случались помутнения рассудка, иногда она срывала с себя датчики, снимала кислородную маску и пыталась убежать.
О начале подобных эпизодов лечащий врач немедленно сообщил Еве, которая взяла очередной отпуск в театре, чтобы сидеть с матерью. Она записывала названия и дозировку препаратов, когда их колют и дают Лилии, сверяясь с назначениями врача. Не желая полагаться на замеры медсестер, она делала контроль сатурации своим пульсоксиметром, записывая показания в блокнот, чтобы видеть динамику уровня кислорода в крови. Ева следила за гигиеной, и каждый день говорила с врачом, задавая, например, такие вопросы: как работают почки и печень по результатам анализов, нет ли признаков инфекции и прочее.
Александр каждый день выкраивал время из своего плотного графика и приезжал в клинику, подолгу находясь вместе с Евой и Лилией. Лилии он нравился, и она уже каждый день с нетерпением ожидала приезда Александра. Ей была по душе его забота, которую Лилия видела не напыщенной, а напротив – незаметной, проявляемой, как бы, между делом, но эта забота ощущалась весомо и существенно. К тому же, ей было крайне приятно смотреть на дочь, рядом с таким, как она сама говорила, обаятельным мужчиной.
– Давай, как твою маму выпишут, выберемся на природу? Скоро уже снег почти полностью сойдёт, и можно будет спокойно развести костёр, сделаем на грили мясо, овощи, хочешь, рыбку запечём? Я умею вкусно мариновать! – с энтузиазмом предложил Еве Александр, как будто уже находясь там, с ней у костра на свежем весеннем воздухе.
– Ура! Конечно, давай, милый, это просто идеальная идея, я так люблю природу, тем более с тобой, – обрадовалась она как ребёнок, – я даже гитару возьму! – гордо добавила Ева, засмеялась и обняла его.
– Ничего себе!.. Ты не говорила мне, что умеешь играть на гитаре?! И дома я у тебя не видел никаких гитар... – приятно удивился Александр.
Уже поздним вечером они вдвоём сидели на большом диване в зимнем саду клиники и мечтали о ранней весне.
– Обещаю спеть тебе песню, которую я напишу, и посвящу её нам двоим! Надеюсь, тебе понравится... – загадочно улыбаясь, произнесла Ева, затем расправила плечи и грудь, и сразу же прибавила, смеясь и прислонившись к Александру:
– Я, всё-таки, не Монсеррат Кабалье и не Мари Фредрикссон.
– Ты лучше. Твой голос я готов слушать бесконечно, – тихо сказал он и обнял её, поцеловав её волосы, которые еле уловимо пахли лавандой, напоминающей аромат прохладной утренней горной свежести вперемешку с солнечной теплотой.
– Твои волосы пахнут лавандой, этот аромат сейчас напомнил мне детство. Когда я был подростком, мы с мамой ездили на каникулы в Крым, снимали маленький домик на мысе Тарханкут – на западе полуострова, – рассказывал Александр, крутя в своих пальцах её светлые локоны. Сейчас он чувствовал этот запах и в его глазах стояли те самые, густо засеянные лавандовые поля в виде сплошного сиреневого ковра.
– Ммм... Как романтично ты говоришь... Расскажи, что-нибудь, про своё детство. Почему вы только с мамой ездили на юг? Отец с вами не ездил никогда?
Александр на мгновение провалился в воспоминания о детстве, закрыв глаза. Вздохнув, он отвечал:
– Я пропадал во дворе с утра и до вечера, мы с друзьями делали шалаши и жгли костры. Мои руки так и порывались что-нибудь разобрать, например, часы, но собрать их обратно я уже не мог... Боялся темноты, но признаться в этом кому-то было стыдно, как и стыдно было плакать... Жаль, что в моём детстве не было тебя, мы бы с тобой дружили, лазали по садовым деревьям, через забор в соседский огород, смотрели бы вечерами на звёзды и продумывали небылицы про НЛО, в которые сами бы верили, – рассказ Александра остановился, через некоторое время он продолжил:
– Отец ушёл от нас, когда мне было пять, помню его, но отрывисто. Долгое время я думал, что это мне в наказание за моё плохое поведение и шалости. Ком в горле долго не проходил, помню, что с трудом мама заставляла меня что-то есть, но ничего есть не хотелось. Я долго надеялся, что папа вернётся, верил в чудо, прислушивался к звукам в коридоре, не идёт ли кто, вдруг это он пришёл... Но нет. Он никогда не приходил. Взрослея, я решил, пообещал себе, что у меня будет своя семья – большая или маленькая, не важно, главное – чтобы у детей были и мать, и отец, и что я не отниму у своих детей любовь отца и чувство защищённости, ощущение прочной земли под ногами, – Александр закончил рассказ и посмотрел на Еву, она очень внимательно его слушала, её глаза налились слезами. Ева крепко обняла его и начала говорить:
– Твоя душа ранена с детства… А мама где твоя?
– Она довольно долго мучилась от ишемической болезни сердца, умерла в шестьдесят семь – пять лет назад… 
Взяв его руку, она рассматривала её и медленно то поглаживала, то массировала пальцы.
– Ты, получается, совсем один был… только теперь – ты не один, – тихо сказала она, прижавшись к нему, и после ощутимой паузы продолжила рассказывать о себе, – А я росла в полной семье, я – средний ребёнок, у меня есть старшая сестра и младший брат. Знаешь, отец мой физически хоть и не уходил из семьи, но сердцем он был всегда в другом месте – с другой женщиной. Его любви, видимо, на всех не хватало, и мы если и когда получали её, то по остаточному принципу, ползая, собирали её крохи. Я всю жизнь была уверена, что любовь нужно заслужить, как и отцовскую похвалу. И что счастье – это не для меня, оно – для других. И вот, поэтому я и решила ещё в старших классах, что стану актрисой – чтобы меня, наконец, заметил отец, – здесь Ева замолчала, затем взглянула в глаза Александра, акцентируя его внимание на себе, и ласково сказала:
– Знаешь, милый… хочу тебе кое-что сказать. С тобой я не только начала чувствовать, что Бог предусмотрел и для меня счастье тоже, но и начала осознавать это.
Не пришло и трёх месяцев с того момента, как Вениамину было предъявлено обвинение по делу о финансировании запрещённой организации, как следствием было завершено предварительное расследование и дело было направлено в прокуратуру, после чего назначено предварительное слушание дела в суде, а в скором времени – судьёй было назначено судебное заседание о рассмотрении дела по существу.
В зале суда собрались Всеволод, Лилия и Ева с Александром. Людмила не приехала на заседание, она находилась в это время далеко от Москвы – в путешествии на озеро Байкал.
– Встать! Суд идёт! – сухо прозвучал голос секретаря.
Все встали и в зал суда вошёл пожилой судья. На его морщинистом лице была заметна многолетняя усталость, а от бремени рутины правосудия в глазах читалось «давайте поскорее закончим со всем этим».
Судом были заслушаны свидетели обвинения и защиты, исследованы материалы дела, после чего судья сказал:
– Итак, суд переходит к прениям сторон. Слово предоставляется государственному обвинителю.
– Уважаемый суд, Ваша Честь! Государственное обвинение считает вину подсудимого Тихомирова Вениамина Всеволодовича в инкриминируемом ему деянии полностью доказанной. Он обвиняется в совершении преступления, предусмотренного пунктом 1.1 статьи 205.1 Уголовного кодекса Российской Федерации, а именно – предоставление или сбор денежных средств, предназначенных для подготовки или совершения террористических преступлений. В ходе судебного заседания установлено, что Тихомиров, являясь генеральным директором компании, подписал в оплату документы на перечисление денежных средств на расчётный счёт лицу, причастному в совершении преступлений, а именно, террористических актов на территории Российской Федерации. Как установлено следствием, данные денежные средства были использованы для подготовки террористического акта. Таким образом, Тихомиров, осознавая общественную опасность, умышленно оказал содействие террористической деятельности. Учитывая изложенное, гособвинение просит признать Тихомирова Вениамина Всеволодовича виновным и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на десять лет в колонии строгого режима.
Когда прокурор закончил свою речь, Вениамина прошиб пот и его лицо покраснело, он даже до конца не верил, что это он сидит тут, в зале суда в качестве обвиняемого и из уст прокурора звучат его фамилия, имя и отчество… Ему хотелось перебить прокурора, сказать «это ложь, это ошибка!», каждое слово обвинения ударялось о его уши и воспринималось им как личное оскорбление. К этому примешивался страх того, что суд и люди в зале действительно могут в это верить… Он ощущал сильную сухость во рту и слабость в ногах, после чего Вениамина охватил страх, похожий на то, как будто его хоронят заживо, и он с этим ничего не может поделать. 
Судом была выслушана сторона обвинения и судья предоставил слово стороне защиты:
– Спасибо. Слово для защиты предоставляется адвокату Вержбицкому Дмитрию Акимовичу.
– Уважаемый суд, Ваша Честь, господин прокурор! Позиция защиты принципиально иная. Я прошу вынести в отношении моего подзащитного, Тихомирова Вениамина Всеволодовича, оправдательный приговор за отсутствием в его действиях состава преступления. Обратите внимание на ключевой момент, который обвинение пытается игнорировать: статья 205.1 Уголовного кодекса Российской Федерации предполагает прямой умысел. Однако мой подзащитный должен был осознавать, подчёркиваю – осознавать, что он содействует именно террористической или иной незаконной деятельности. Что мы имеем в действительности? Мой подзащитный Тихомиров – порядочный гражданин, он всего лишь выполнял свою трудовую функцию. Он не должен был наводить справки о том, куда именно и кому именно перечисляются деньги. Он не был осведомлён планами злоумышленников, он не знал, и не мог знать, что денежный перевод по подписанным им платёжным документам уйдёт на совершение теракта. Моего подзащитного подставили, использовали его как инструмент своих действий. Кроме того, обвинение не представило суду ни одного доказательства того, что Тихомиров знал об истинных намерениях своих бывших партнёров. Нет переписок, нет конкретных свидетелей, нет ничего, кроме факта перечисления денежных средств, за что человека нельзя привлекать к уголовной ответственности за терроризм. Прошу также обратить внимание суда на личность подсудимого: положительные характеристики, отсутствие судимостей, пожилая и больная мать. Тихомиров не представляет общественной опасности. Принимая во внимание изложенное, защита настаивает на оправдании Тихомирова Вениамина Всеволодовича. Ваша Честь, у меня всё.
Адвокат сел на своё место и судья громко и формально обратился к Вениамину:
– Подсудимый Тихомиров, ваше последнее слово.
Веня встал, чувствуя сильную слабость в теле, и начал тихо говорить:
– Спасибо, Ваша Честь. Я просто делал свою работу. Я и подумать не мог, что так всё выйдет, никому и никогда не желал зла. Я прошу Вас и суд быть справедливым, – закончил он и сел на место.
– Суд удаляется для постановления приговора, – громко объявил секретарь. Судья медленно встал и вышел из зала.
Томительный перерыв длился около полутора часов. Веня не хотел смотреть по сторонам и искать взглядом отца, мать и сестру, которые находились в зале. Одетый в серое худи, он просто сидел с накинутым на голову капюшоном и закрывал лицо руками, потом смотрел в потолок, откинувшись на спинку скамьи.
– Встать! Суд идёт! – раздался формальный и заурядный голос секретаря под возвращение судьи в зал заседаний.
Тихим и дежурным канцелярским тоном судья начал зачитывать приговор:
– Именем Российской Федерации, суд, заслушав стороны, исследовав все представленные доказательства и доводы, приходит к следующему выводу. Доводы государственного обвинения о виновности Тихомирова Вениамина Всеволодовича в инкриминируемом ему деянии не нашли своего подтверждения в ходе судебного заседания. Суд считает, что стороной обвинения не представлено бесспорных доказательств наличия у подсудимого прямого умысла на содействие террористической деятельности. Факт перечисления денежных средств, безусловно, имел место, однако, он не был обусловлен умышленными действиями Тихомирова. Обвинение не опровергло доводы защиты о том, что Тихомиров был введен в заблуждение относительно истинных целей назначения платежа. При указанных обстоятельствах, а именно, когда не доказано само событие преступления в части субъективной стороны, в действиях подсудимого отсутствует состав преступления. На основании изложенного, руководствуясь пунктом 3 части 2 статьи 302 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, суд приговорил: Тихомирова Вениамина Всеволодовича по предъявленному обвинению в совершении преступления, предусмотренного пунктом 1.1 статьи 205.1 Уголовного кодекса Российской Федерации, – оправдать. Мера пресечения в виде заключения под стражу отменяется немедленно, в зале суда. Приговор может быть обжалован в течение пятнадцати суток.
В зале поднялся шум. Вениамин, не веря своим ушам, начал оглядываться по сторонам, ища знакомые лица родных, чтобы видеть их реакцию на оправдание, в которое он почти не верил, но, всё же, надеялся в глубине души.
Ева тут же вскочила с места и подбежала к родителям и начала по очереди обнимать их. На её глазах появились слёзы, и сейчас она никак не могла их скрыть, да и не хотела. Всеволод иронично и с недоверием обвёл взглядом Александра, затем подошёл к Лилии и наспех обнял супругу – как бы для галочки.
Конвоир снял с Вениамина наручники и к этому моменту, сестра и родители были уже рядом с ним.
– Попрошу тишины в зале! Заседание объявляется закрытым! – громко объявил судья и в зале раздались стуки судейского молотка.












Глава VI


Белой зависти, как и второй свежести – не существует. 

 

Небольшой зал московского ресторана Sabor de la Vida, рассчитанный на десятерых, был выполнен в библиотечном Викторианском классическом стиле: стены с причудливыми барочными бра отделаны массивными панелями из пород дуба и ореха, кессонный потолок увенчан раскидистой хрустальной люстрой, встроенные дубовые книжные шкафы от пола до потолка уставлены старыми коленкоровыми переплётами книг – очень разных по толщине, но выдержанных в едином антураже. В резном камине с деревянным порталом неторопливо потрескивали берёзовые дрова. В центре стоял длинный и тяжёлый стол, покрытый толстой кремовой скатертью, а на библиотечных креслах Chesterfield в том же английском стиле с полосатым сукном и с характерной каретной стяжкой сидели все члены семьи Тихомировых.
В этом году Всеволоду исполнялось шестьдесят пять – на этот юбилей он решил собрать за столом всю семью и пригласить важных для него людей – двоих деловых партнёров, а как таковых близких друзей у юбиляра уже не осталось. В эту субботу к 17 часам сидели за столом все, кроме Вениамина – он, как всегда, опаздывал.
Официант, разливавший гостям Dom Perignon 2015 года, невольно обращал внимание, как во главе стола хмуро восседал юбиляр, рассеянно крутя пальцами ножку хрустального бокала для шампанского. Всеволод смотрел на салфетку, сложенную в виде лебедя, и думал: «ведь лебеди, они же, блин, однолюбы. А вот у меня в жизни – не так всё просто...» – на семейное празднование также пришла и Анна, заняв место справа. Она была в скромном тёмно-синем наряде без ярких акцентов.
Слева от Всеволода, чуть поодаль, сидела супруга Лилия, которую недавно выписали из клиники. Она одела самое яркое платье, которое у неё было в гардеробе – длинное красное с открытыми плечами, к вечеру она готовилась, сделав шикарную причёску. Время от времени Лилия напряжённо поглядывала на мужа, замечая его не очень-то праздничное настроение, а затем улыбалась и поправляла у себя на коленях салфетку, наигранно делая вид, что они с мужем – обычная счастливая семья.
Также справа от юбиляра заняли места двое деловых партнёра Всеволода – один был одет в строгий тёмно-серый костюм с сиреневым галстуком, а второй был в голубых джинсах и голубом хлопковом пиджаке поверх поло. Эти двое периодически о чём-то говорили друг другу на ухо, а тот, что был в голубом – что-то спрашивал у Всеволода с заискивающе-подхалимским выражением лица.
Людмила уселась ближе к середине стола и была в ярко-розовом платье с блёстками, которое сверкало ярче хрустальной люстры.
Ева и Александр расположились слева, недалеко от Лилии: сегодня на Еве было атласное тёмно-кремовое платье ниже колена с длинными рукавами, а на ногах – такого же цвета слингбэки. Александр пришёл в довольно строгом тёмно-синем костюме без галстука.
– Пап, ну подними уже бокал, мы хотим тост сказать! – звонко и капризно произнесла Людмила. Она не жаждала речей – ей просто не терпелось захмелеть от шампанского.
– Ну что ж, – начал отец, степенно поднимаясь с кресла с бокалом шампанского в руке. – Семеро одного не ждут… Спасибо, что нашли время прийти, за это мы и выпьем.
Всеволод поднял бокал и, не наблюдая ни за чьей реакцией на его незамысловатый тост, немного отпил и уселся обратно в кресло, после чего все также выпили, поддержав речь отца, и забренчали столовыми приборами.
Бокалы тут же обновились бдительными официантами, и через некоторое время взяла слово Лилия, не вставая со своего места:
– Дорогой Сева, говорят, что женщины как вино – с годами становятся только лучше. Но сегодня я хочу поднять бокал за мужчину! Посмотрите на него: если в сорок лет мужчина – это коньяк «пять звездочек», ещё не выдержанный, не терпеливый, а в пятьдесят – это марочный коньяк, то в шестьдесят пять мужчина – это настоящий коллекционный напиток! И пить его – это особое удовольствие с благородным и сложным послевкусием… за тебя! – завершила она и навстречу её бокалу потянулись другие, чтобы отметиться касанием.
Лилия привстала с кресла и поцеловала мужа в щёку, обняв прохладной ладонью его толстую шею. Всеволод поспешил снять её руку со своей шеи, пытаясь сделать вид, что он заботится о гостях:
– Так, мои дорогие, у всех налито?! – осведомился он и снова кивнул в сторону официанта.
В это время в зал ресторана вошёл опоздавший Вениамин, переключив на себя внимание собравшихся:
– Всем привет! Не ждали уже меня, да?! – громко и быстро сказал он, чтобы заявить о своём появлении.
– Налить ему водки стакан! Чтобы больше не опаздывал… – во всеуслышание сказал Всеволод и вопросительно посмотрел на официанта, поставив его в лёгкое замешательство.
Вениамин подошёл к отцу, пожал ему руку и, добравшись до другого конца стола, небрежно плюхнулся в свободное кресло.
– Александр… – вызывающе произнесла Люда, желая включить его в общий разговор, – расскажи папе про свою мастерскую. Папа так любит, когда люди работают руками. 
– Руками – это хорошо, – скептически сказал отец, не глядя на Александра, – Только руками землю пахать надо. А железяки… это дело спорное, много не заработаешь.
– Ну почему же спорное? – возразила Лилия, – машины сейчас дорогие, потом, реставрация – это тоже искусство. Ева говорила, он из рухляди такие шедевры делает, что закачаешься.
– Шедевры, ну, не знаю, – эхом отозвалась Людмила, беря в руки обновлённый бокал с шампанским, – только вот клиенты у него, думаю, своеобразные. Слышала я, что в этих гаражах и автосервисах криминалом попахивает. Или ты у нас теперь официально работаешь? – обратилась она с ядовитым видом к Александру.
Александр, однако, остался невозмутим. Он поднял на Люду свой спокойный взгляд и улыбнулся – открыто и без вызова на словесную перепалку.
– Ну, какой криминал, Людмил? – спокойно и уверенно отвечал Александр, – И налоги плачу – всё как положено, а клиенты разные бывают: недавно вот реставрировал «Чайку» тринадцатую для сына одного певца, который был солистом ансамбля имени Александрова в шестидесятых-семидесятых, Харитонов, кажется фамилия. Так вот, сын его, говорит, тоже руками умеет работать – на даче розы сажает. Говорит, только когда землю пальцами трогаешь, перестаешь бояться времени.
Всеволод впервые за вечер посмотрел на Александра прямо, минуя призму Людмилиных нашёптываний, которые она сыпала ему в ухо последний месяц: «пап, ну ты посмотри на него, это же жлоб, у него мастерская в промзоне», «пап, он же Еве голову дурит, никакой перспективы, он нищий!», «его машина старше меня, какой там бизнес?!». Побуждаемая завистью из-за счастья сестры, Людмила пыталась буквально манипулировать отцом, говоря ему: «Пап, ну неужели ты не замечаешь, что этому жиголо нужно от неё только её будущее наследство?», на что Всеволод ничего не отвечал, а лишь хмурил лицо и набирал больше воздуха в лёгкие.
– Солист, говоришь?.. – снисходительно произнёс Всеволод, насаживая на свою вилку кусок осетрины.
– Сын его говорил мне, что он на этой «Чайке» жену из роддома забирал пятьдесят лет назад. Теперь он сам хочет повторить маршрут отца, только уже со своим сыном. Такая вот романтичная история… – медленно рассказывал Александр, обращая внимание, что все его с интересом слушают.
– Саня, это ты что ли?! Не может быть! Как ты здесь оказался?! – Веня, наконец, с изумлением понял, что рядом с Евой – тот самый Александр, который любезно вернул ему картхолдер, забытый им в баре на Фрунзенской, – Ничего себе, – Веня тут же поднялся и подошёл к Александру, чтобы поздороваться.
– А я и не мог подумать, что вы с сестрой вместе! Когда вы успели познакомиться-то, и где?! – продолжал он удивляться.
– Ты не поверишь, но мы с Евой застряли в тот счастливый день в одном лифте, когда я к тебе в офис заезжал, помнишь? Вот в лифте и познакомились... – улыбчиво рассказал Александр.
Лилия шумно выдохнула, поняв, что лёд тронулся и напряжение за столом, наконец-то, начало спадать. Она оживлённо обратилась к мужу:
– Это потрясающая история знакомства! Не правда ли? – громко выдала Лилия, обведя взглядом присутствующих, но никто не подхватил её восторга. – Сев, попробуй ризотто с трюфелями, тут такие трюфели... – переключилась она на мужа.
Всеволод принял предложение жены и в его уже чистую тарелку положили ароматный ризотто.
– Ладно... А теперь скажет что-нибудь наша актриса, Ева, давай! – распорядился отец и формально похлопал, что также подхватили двое приглашённых коллег по бизнесу – они тут же начали хлопать в ладоши, но быстро прекратили, заметив, что их никто не поддерживает.
Ева взяла в руки шампанское и встала с кресла:
– Папа, я тебя очень люблю, и ты очень дорог мне! Я благодарна тебе за то, что ты сделал меня сильной, и это помогало мне жить. Но, знаешь, я не научилась быть слабой и уязвимой, мне понадобилось тридцать восемь лет, чтобы, наконец, понять – что делает женщину настоящей, красивой и женственной. Я бесконечно ценю твой вклад в меня и твои усилия, но мне так не хватало твоей защиты. Но, хочу сейчас сказать то, о чём думала многие годы: знаешь… я не чувствовала, что ты, папа – на моей стороне, не ощущала за своей спиной отцовскую силу и заботу, с которыми мне не страшно было бы идти в жизнь. Пап, мне так хотелось, чтобы ты видел меня настоящую, а не придуманную тобой идеальную дочь. Мне жаль, что мы с тобой так и не встретились по-настоящему в своих несовершенствах и слабостях, где ты принимал бы меня любой – хорошей или плохой, чего-то не могущей и непокорной твоей воле... – на этом голос Евы оборвался от поступившего к горлу кома, она села в кресло и из её глаз потекли слёзы.
Над праздничным столом повисла странная тишина. Людмила и деловые партнёры Всеволода медленно поставили наполненные бокалы обратно на стол, но через несколько мгновений звенящее затишье разорвал Веня – он с резким шумом отодвинутого кресла неожиданно для всех встал с места и, сделав одобрительное выражение лица, начал на показ, картинно и громко хлопать.
– Ну чего вы все такие унылые сидите?! – давайте пить! Пап, можно я скажу тост? – весело спросил Веня, сам себе наливая шампанское.
– Валяй... – ответил отец и небрежно махнул рукой в его сторону.
– Пап, врачи говорят, что лень – это вредная привычка. Но, глядя на тебя, я понимаю: если бы я не был таким ленивым, у тебя бы не было стимула стать таким успешным... Я своим примером показываю, что будет, если расслабиться, – сказав это он не удержался от смеха, – И ты, пап, каждый день доказываешь, что способен свернуть горы. Я поднимаю бокал за наше успешное партнерство! Пусть твой бизнес процветает, а моя лень будет надежной опорой и тылом! – Веня снова рассмеялся и продолжил – Ладно, я шучу, конечно! С юбилеем тебя, пап, здоровья тебе – и побольше! Но, кстати, насколько я помню, ленивый же придумал колесо, чтобы не ходить пешком, так ведь?! Поэтому, мы с тобой – идеальный симбиоз: я генерирую идеи для прогресса, а ты их реализуешь. Ещё раз, за тебя, пап! – закончил Веня и выпил залпом до дна.
– Сев, Веня твой, всё-таки, молодец... – весомо сказал Всеволоду один из его товарищей, добавив тут же, – Не пропадёт, орёл!
На что Всеволод с раздраженным скепсисом в голосе ответил, накалывая на свою вилку фаршированный баклажан и одновременно глядя на сына исподлобья:
– Да... такой орёл, что... любит парить в облаках и гадить на голову...
Через пару часов застолья юбиляр и его коллеги уже изрядно захмелели, Лилия не проявляла попыток как-то ограничить мужа в выпивке, она почти не пила алкоголь, но ей не было скучно – когда в большом зале ресторана началась программа с живой музыкой, то Лилия танцевала – сначала одна, потом её пригласил на танец некий незнакомец её же возраста.
Потом Александр пригласил Еву на танец, и они очень эффектно показали всему залу – как нужно танцевать: у всех создавалось впечатление, что они заранее репетировали, танцуя танго в стиле испанского фламенко. В их танце была слышна четкая ритмичная дробь каблуков, которая была частью мелодии, руки Евы рисовали сложные узоры, а её осанка была прямая как струна, гитара играла очень технично, с быстрыми переборами и ритмичными ударами по деке. Когда их танец закончился, весь зал буквально взорвался аплодисментами, и сразу же началась совсем другая музыка – более лиричная и медленная.
Всеволод подошёл к Еве и Александру, которые стояли вдвоём у барной стойки и разговаривали о реакции окружающих на их танго, в это время коллектив на сцене играл Wonderful Tonight Эрика Клэптона.
– Дочь, давай потанцуем, что ли. Не танцевали мы с тобой уже лет пятнадцать, – Всеволод взял за руку Еву, не только, не глядя на Александра, но и не сказав ему ничего.
Ева, несколько озабоченно просмотрев на любимого, нежно и взволнованно сказала:
– Саша, я сейчас вернусь, хорошо? – удаляясь с отцом.
– Пап, ну почему ты его так не любишь?! Зачем? Из-за чего, скажи, наконец! Ты ведь даже не сказал ему ничего сейчас, а при встрече вообще промолчал... – возмущённо выговорила она отцу, отойдя от бара.
Всеволод вёл Еву на середину танцевальной зоны, не произнося ни слова, затем он обнял дочь правой рукой за узкую талию, а левой взял её маленькую ладонь, после чего их медленно, еле-еле, начало колыхать в медленном танце.
– Видишь вон ту женщину? Она сейчас одиноко сидит, наблюдает за гостями, поглядывает на нас с тобой... – Всеволод взглядом указал на Анну, которая сидела спиной к барной стойке на барном стуле, положив ногу на ногу. Анна внимательно смотрела то на танцующих, то на разноцветные огни.
– Вижу Анну, да... – ответила Ева, мельком коснувшись взглядом слегка печальной, но стройной фигуры, – И что?
– А то, что я люблю её. Люблю, понимаешь? Полжизни уже люблю. И что прикажешь мне с этим делать? – сказал отец уже более сосредоточенно, как бы почти уже протрезвев.
Его левая рука невольно сжала правую руку Евы. Она молчала, не зная, что сейчас на это ответить. Ева понимала, что отец – это не только папа, но и мужчина, личность со своими чувствами и своей сложной судьбой. Учитывая, что Анну она знала с детства, получая от неё не только самое доброе и неформальное отношение, но даже любовь, которая была сродни материнской, а с матерью у отца всегда были апатично-прохладные отношения, то эти слова отца о признании в любви к Анне сейчас её уже не ранили.
Спустя некоторое время Ева спокойно и медленно начала говорить, глядя отцу прямо в глаза и продолжая неспешно танцевать:
– Знаю, пап, знаю я всё давно. Ты спрашиваешь меня – что тебе делать? Ничего не нужно делать. Всё уже давно сделано – мы все выросли, как-то и вы с мамой догребли до твоего юбилея. Но это не означает, что всё кончено и всё упущено – мы можем быть ближе друг к другу, то есть ценить и радоваться тому, какие мы есть здесь и сейчас – со всеми недостатками, а не ждать вечно завтрашнего дня, потому что завтра никогда не наступает, если его ждать каждый день и всё откладывать на потом. Зачем нам ждать друг от друга каких-то новых побед, и что кто-то изменится так, как нам бы хотелось? Время уходит, пап, уходит навсегда… В конце концов, мы не ценим даже того, что мы все живы, здоровы и можем всей семьёй взять друг друга за руки и поговорить обо всём, о чём только захотим… День сменяет ночь, потом настаёт следующий день, но во вчерашний – нам уже никогда не войти. Так же и сегодня – мы все вместе здесь, в этом шикарном зале, а завтра – оно может быть совсем другим. Понимаешь, пап?
Всеволод отвёл взгляд от больших, мокрых глаз Евы и молча продолжал еле шевелить ногами по полу. Он сейчас, да и в целом всегда, не желал думать, а тем более – разговаривать на какие-то глубокие темы.
В Москве зима, хоть и неохотно, но уже окончательно отступила, сдав свои права – солнце проснулось от спячки, и под его тёплыми лучами мурлыкала талыми снегами весна – вода искрилась в ручьях и спешила дать новую жизнь траве, кустам и деревьям. Воздух наполнялся свежестью, звуками птиц и ароматом новой жизни.
– А я тогда прочёл твоё короткое послание на пакете с молоком… – Александр тихо прошептал на ухо Еве, затем аккуратно лёг на неё так, чтобы не причинить неудобства.
– Ну, ты чего? спишь ещё что ли? Пора вставать, уже девять пятнадцать, – сказал он громче, и начал её мягко расталкивать.
– Да не сплю я уже, милый мой… а я знала, что ты прочитаешь то послание… – сонно и загадочно проговорила она, открывая заспанные глаза, и сразу улыбнулась, посмотрев на него.
– Кис, сегодня же выходной, давай после обеда выберемся, наконец, на природу, как мы с тобой мечтали, помнишь? И погоду сегодня обещают хорошую, солнечно уже и плюс пятнадцать на градуснике. Да, кстати! Я не забыл, что ты мне обещала свою песню спеть под гитару, так что встаём! Завтрак и кофе сейчас будут готовы, – с воодушевлением говорил он ей, нетерпеливо ожидая согласия.
– Ммм… завтрак и кофе… тогда встаю, – мечтательно и ласково ответила Ева, медленно поднимаясь с постели, – Я представляла, как ты дышишь, когда я делаю вот так… – она начала целовать его шею, а её пальцы то сжимали, то разжимали его плечи и не только… – ну так что? Теперь я буду единственной, кто о чем-то думает, или мы перейдём к делу?
Через полчаса Ева сидела за столом в растянутой домашней футболке и с лёгкой улыбкой наблюдала, как Александр ловко переворачивает золотистые оладьи на сковороде. Иногда он подкидывал готовый блин со сковородки так, чтобы тот, быстро соскальзывая, приземлялся точно на плоскую стеклянную тарелку. Но один раз такой трюк ему не удался и тогда блинчик полетел совсем в другую сторону и повис на смесителе над раковиной, что вызывало заразительный смех у них обоих.
Сейчас Ева ощущала детскую безмятежность от давно забытой домашней заботы. Она чувствовала одновременно и умиление от его старательных, хоть и не очень ловких движений, и счастье, которое ей не нужно было ни с кем делить.
Ближе к вечеру Александр и Ева, как и хотели, отдыхали на природе. Они принесли с собой горячие термосы с чаем и кофе, развели небольшой костёр, Александр собрал одноразовый мангал, чтобы запечь стейки из сёмги, которые он вчера мариновал в травах и лимонном соке. Они вместе разложили алюминиевый столик и два стула, Ева нарезала овощи и достала из чехла гитару, чтобы украсить их отдых.
Пока рыба запекалась на углях, Ева тронула ногу Александра своей ногой, чтобы привлечь его внимание. Поймав его взгляд, она улыбнулась, нащупала в кармане своей куртки гитарный медиатор, достала его и начала тихо играть, негромко и нежно напевая мелодию, а затем и слова своей обещанной песни:
Люблю просто смотреть,
Как ты готовишь нам завтрак.
И если ты будешь болеть –
Одного я тебя не оставлю.
Припев:
Спроси меня, и я отвечу, мы у огня в этот вечер.
Отчего же ты молчишь, и зачем опять грустишь?
Прошу, позволь же мне обнять тебя наедине
Под холодным небосводом.

Хотела бы я с тобой пройти
Разные жизни квесты,
Пусть не расходятся наши пути,
А давай состаримся вместе?
Припев:
Спроси меня, и я отвечу, мы у огня в этот вечер.
Отчего же ты молчишь, и зачем опять грустишь?
Прошу, позволь же мне обнять тебя наедине.
Спроси меня, и я отвечу – где была все эти годы.
Уже темно и мёрзнут плечи под холодным небосводом.
Обними же меня, наконец.
Как только Ева закончила петь и играть, то она закрыла глаза. В это время Александр сделал шаг в её сторону, сел перед ней, и она медленно открыла свои синие и большие глаза. Он, не сводя взгляда с её лица, прикоснулся ладонью к её прохладной от весеннего и вечернего воздуха щеке, и медленно взял в свои губы – её губы. Они целовались очень, очень долго, взаимно и тонко реагируя на каждое маленькое движение и все нюансы прикосновений. 
– Кисуль, милая, знаешь, это была сногсшибательно бесподобная песня… спасибо тебе за неё, – сказал Александр, глядя на Еву и держа в руках её гитару, – И ты её сама написала?! Она прямо про нас и наш сегодняшний день! – изумился Александр, – спой ещё разок, а? – попросил он.
– Да, сама написала всё. Я просто представила, как это будет, с тобой у костра... – ответила она нараспев, и улыбаясь.
Он передал ей гитару, и она запела снова, только громче, чем в первый раз, а он слушал и наслаждался её нежным голосом, любовался её скульптурной формой губ, которыми Ева изящно приоткрывала путь для музыки и слов.
– А правда, скажи-ка мне, где ты была все эти годы? – игриво улыбаясь, спросил он строчкой из её песни.
Но Ева ничего не отвечала. Она просто подошла и склонилась над Александром, потом обняла, целуя его голову, в то время как её волосы закрывали его лицо.
Затем они оба вымыли руки и Александр снял с углей слегка подгоревшие рыбные стейки, которые были уже давно готовы, остатки жира сёмги капали на раскалённые угли и по ближайшей округе разносится приятный аромат. Он раскрыл сетку и, снимая ножом прижарившиеся горячие куски, выкладывал их в глубокую тарелку. Ева взяла маленький отвалившийся кусочек филе и положила себе в рот: закрыв глаза, она ощутила сочный вкус рыбы с пряностями трав, лимонной кислинкой с дымным оттенком.
– Как вкусно! Попробуй! – она взяла пальцами небольшой кусок, а второй рукой дотронулась до его подбородка, чтобы он открыл рот. Затем, видя, что он ей подыгрывает, она медленно положила на его язык маленький кусочек рыбы и таким же медленным движением пальцев прикрыла челюсть.
После еды они сидели и смотрели на прохладное и чистое тёмно-синее небо.
– Всё-таки, у меня складывается ощущение, что твой отец как-то предвзято ко мне относится, интересно, почему… – спокойно сказал он, крутя в руках картонный стакан.
– Я сама его не сильно понимаю во многом, он мало говорит, а его поступки часто бывают странными и не логичными – я никогда не знаю наверняка, о чём он думает в той или иной ситуации. Я никогда не получала от него отцовского тепла, восхищения или простого признания каких-то способностей и талантов – пусть, даже в мелочах. Он всегда хотел от меня чего-то большего… – сказала она и положила голову ему на плечо, а он начал гладить рукой её волосы.
– Ничего, моя родная, зато теперь – я буду давать тебе всё то, чего ты была лишена все эти годы, и даже больше, – сказал он тихо ей на ухо и крепко обнял её за плечи.
После некоторого молчания она сказала:
– Отец всегда был главным мужчиной в моей жизни, и сейчас он ищет недостатки в тебе, чтобы вернуть моё внимание. Иногда мне кажется, что он просто ревнует…
– Да, понимаю. Сейчас он, наверное, ощущает контраст по части недостатка твоего к нему внимания, – ответил он, начав неторопливо собирать вещи, – Пойдём к машине, что ли, поздновато уже.
– Надо собираться, да. Кстати, как твой новый проект по 3D-сканеру в каждом смартфоне, который вы с Мишей затеяли?
– Сейчас разрабатываем оболочку системы, алгоритмы работы, программное обеспечение и прочее. Пока всё идет по плану и даже с опережением. Главное, чтобы итоговый результат на первом этапе не разочаровал наших беспокойных инвесторов и автосервисы – оно и понятно, продукт новый для России, хотя в штатах уже есть похожие аналоги, и они успешно применяются. В общем – работаем, есть основания для больших надежд на успешное создание нами новой ниши на рынке.
Этой весной в Малом театре начались премьерные спектакли «Мой нежный зверь», он был поставлен по повести А.П. Чехова «Драма на охоте», она, как известно, получила популярность в наши дни благодаря культовому фильму 1978 года. Ева в этой постановке играла одну из главных ролей – дочь лесничего Ольгу Скворцову – красивую, белокурую, голубоглазую девушку девятнадцати лет, вышедшую замуж по расчету.
Тем временем театр бороздили новые сплетни и россказни в отношении Евы Тихомировой.   
После одной из репетиций нового спектакля прима театра Дина Заславская и её давняя коллега, актриса второго плана, вели такие пересуды: 
– Ты видела, какие ей дали костюмы к премьере? А мне в «Чайке» во втором акте дали такой кринолин, что я в дверь не прохожу. У неё, видите ли – талия осиная, ей нужно кружева! – раздражённо выдала Дина, смывая пудру с лица.
– Ой, и не говори, – подхватила подруга, растушевывая тональный крем, – Вчера она после репетиции к нему в машину села. Я сама видела! Он ей дверцу открыл… Прямо как в том анекдоте: «Талант, какой талант? Главное, чтобы главреж любил».
– Дурочка, да какой там главный режиссёр! В нее спонсор вцепился, который новый свет поставил. Говорят, она на банкете после «Вишневого сада» так смотрела ему в глаза, что у бедного мужика давление подскочило, – пренебрежительно отметила прима.
– Ах, оставь. Она просто молодая и наглая. Способностей – ноль, а лезет в Джульетты. У неё даже образования нет! Она и мужиков меняет как перчатки. Вон, вчера на спектакль какой-то новый приходил, с цветами, весь из себя при деньгах. А позавчера – с другим её видели.
– У неё просто звездная болезнь началась, капризы и непомерные требования к костюмам, – язвительно отметила прима. 
Дину жгла зависть из-за красоты и успеха Евы. Её яркую внешность она автоматически приравнивала к отсутствию таланта, желая спустить Еву с небес на грешную землю, и доказать, что её талант – это всего лишь миф и приложение к этой природной красоте. А эта самая красота Евы Тихомировой в театральной среде её завистников все больше становилась синонимом слова «бездарность», а критиков, написавших хвалебные рецензии, они объявляли купленными.
Сегодня на закрытом совещании в кабинете директора театра случился такой разговор.
– Вчера она опять текст переврала в третьем акте! Я считаю, роль нужно отдать Заславской. Человек двадцать лет работает как машина – без сбоев, ей скоро на пенсию, а мы тут экспериментами занимаемся, – взволнованно произнёс художественный руководитель, глядя на главного режиссёра, а потом посмотрел на директора.
Пока что директор слушала коллег невозмутимо.
– А мне, знаете ли, всё равно на текст! – спокойно ответил главный режиссёр, – У неё глаза горят! В зале мужчины в первом ряду дышать перестают, когда она выходит. Вы этого не видите?
– Вижу. И мужиков вижу, и цветы, только вот что – коллектив ропщет. Сегодня она не так посмотрела, завтра – фразу не так сказала, скоро работать будет некому! Или мы думаем о моральном климате, или – превращаем театр в гарем, – закончил свою речь худрук и хлопнул по столу папкой с документами.
– Так! Всё, закончили тут эти дрязги! – эмоционально и безапелляционно проговорила директор, которой Ева симпатизировала, – Моё терпение уже на исходе… её любит публика, билеты на все спектакли с её участием раскупаются, а зал ломится от зрителей. Что вам ещё нужно, Аполлон Иванович?! – обратилась директор к худруку, глядя на него с вопросительным раздражением.
На премьере спектакля «Мой нежный зверь» зал сцены на Большой Ордынке был полон до отказа. На первом ряду ближе к центру сидел Александр, с интересом и нетерпением ожидая начала.
Премьера состоялась, как и обычно, блестяще. После окончания спектакля воздух в зале буквально взорвался аплодисментами, затем некоторые зрители с первого ряда встали со своих мест, с восторгом громко скандируя «браво, Ева!», а за ними – начал вставать уже весь зал. Она выходила на поклоны к зрителям уже в десятый раз, слыша своё имя в овациях.
Мужчины старались протиснуться к сцене, чтобы вручить Еве цветы. Когда она держала в руках уже три букета, то ей протянули четвёртый, она приняла его, и с шоком поняла, из чьих рук она получила эти цветы – от Игоря... Да, Ева узнала в одном из своих поклонников того самого Игоря, с которым у неё была первая в жизни близость, в те студенческие и уже такие далёкие годы.
Ева как будто бы упала в ледяную прорубь, чувствуя одновременно и холод, и жар в теле. Этот несчастный букет в её руках становился тяжелым, как камень, она почувствовала, как он жжет её пальцы, но она не показывала вида настоящих переживаний и улыбалась под бурные овации зала.
Она смотрела в зал, чтобы найти взглядом Александра, но яркий свет был направлен прямо на неё, и она не могла различить лиц. Она вдруг ощутила гнев из-за этого эгоизма Игоря и его желания вновь вторгнуться в её жизнь – да ещё и таким театральным способом.
Александр ничего такого подозрительного не нашёл в том, что Еве после спектакля дарят много цветов, тем более – он, конечно, и не мог никаким образом знать того самого её друга юности. Он просто стоял поодаль и наблюдал за этим ажиотажем поклонников его возлюбленной, чтобы подойти к ней чуть позже – возле входа в гримёрку.
Многие обратили внимание, что у служебного входа после спектакля собралась толпа, которая ждала Еву с плакатом «Ева Тихомирова – ты лучшая!», чтобы взять е неё автограф и сделать селфи на память. Видя это, некоторые, уже известные коллеги Евы по сцене, буквально задыхались от зависти, как обычно притворно поздравляя её с оглушительным успехом.



Глава VII 


«Пройдите мимо нас, и простите нам наше счастье», Ф.М. Достоевский

 

– Ладно, поиграла в семью – и хватит. Никогда бы не подумал, что ты, Ева – такая холодная, и не помнишь ничего, что было у нас с тобой… Мы ведь, любили друг друга, а сейчас ты сама на себя не похожа. Я уже устал от твоих отказов и равнодушия, хватит мной пренебрегать и избегать меня! – нервно и возбуждённо протараторил Игорь в адрес Евы. Он выслеживал её машину, а затем поджидал её на парковке торгового центра. 
Было уже совсем поздно и на подземной парковке оставалось мало машин, и никого не было видно поблизости.
Ева попыталась достать телефон, но из-за стресса, он тут же выскользнул из её рук, грохнувшись на бетонный пол. Поставив пакеты с продуктами на пол и быстро подняв телефон, она пыталась снова и снова его разблокировать, но смартфон как будто сдох и не реагировал на её хаотичные и суетливые попытки. 
– Отойди! Я буду кричать, – быстро сказала она, взяв стоящие на полу пакеты и глядя себе под ноги.
Но Игорь, немедля, подошёл вплотную к ней и резко взял её за запястье, сильно его сжав. От этого Ева машинально ахнула. Её охватило оцепенение, она почувствовала, что сейчас не может издать и звука.
– Кричи, кричи, давай. И кто придёт к тебе? Охранник? Или тот бомж? А, кстати! Я видел, как ты лыбилась с главным режиссёром театра… Что, муж уже не удовлетворяет, да? Или кем он там тебе приходится?.. Ненасытная ты моя… – с ожесточённой и отчаянной насмешкой выдал он в её адрес, всё сильнее сжимая тонкую руку Евы, затем он продолжал:
– Со мной так не надо, я тебя насквозь вижу, ты – моя, была и будешь моей, слышишь?! Твой этот мужик – это твоё временное помешательство, которое я скоро исправлю. И, хватит ломаться уже, садись в машину, поговорим спокойно и без свидетелей.
В этот момент показался свет фар от подъезжающей машины, и Игорь отпустил её запястье, на котором остался белый след от его руки.
– Я позвоню скоро, поняла? И ты сама прибежишь! – прокричал он ей и, торопясь сесть в рядом стоящую машину каршеринга, рванул прочь с парковки.
Еву охватило чувство злости к Игорю. «Как он смеет вторгаться в мою жизнь, после того, как он сам же меня отверг?! Кто дал ему право это делать?!».
На её запястье остался большой синяк, так как её нежная кожа не терпела любых грубых прикосновений. На вопрос Александра «откуда у тебя такой большой синяк на руке?!» она почему-то не сказала всё как обстоит на самом деле и ответила: «…это я вчера в театре чуть было не рухнула, меня поймали за руку, зацепилась подошвой за ступеньку…». Еву дико мучило и тяготило это казусное враньё, но прямо сейчас, как она думала, было не время для открытия этих нелепых и совершенно неуместных тайн, о которых она и сама никогда не думала и не вспоминала. Поэтому Ева решила для себя, что очень скоро всё расскажет Александру, но только не прямо сейчас.
С точки зрения здоровой модели личиной семейной жизни судьба Игоря пока что не очень-то складывалась, и, справедливости ради, задумываться он начал о создании семьи только пару лет назад, но эти мысли в его голове сгущались и всё больше не давали ему покоя. Каждые новые отношения с женщинами постепенно развенчивали миф о том, что удовлетворение от свободного и беззаботного образа жизни без любимой женщины рядом и рождения от неё детей – это есть истинное предназначение человека как мужчины. К нему приходило осознание того, что вся эта «свобода» – это иллюзия и самообман. И воспоминания о Еве его тревожили всё чаще.
Игорь уже несколько недель преследовал Еву. Всё началось с его тайных походов на спектакли в Малый театр, потом ему надоело просто в тайне любоваться ей на сцене, и он решил обнаружить себя в её глазах, подарив Еве тот букет на премьере.
Найдя её номер мобильного телефона через базы данных в интернете, он периодически названивал ей, а когда она брала трубку, то он просто слушал её ответы «алло, говорите, кто это?», а потом сбрасывал вызов. Слушая её голос, он всё глубже и глубже погружался в воспоминания юности и студенчества – в те дождливые и пасмурные дни их свиданий. Слушая такой знакомый, красивый голос Евы, который совсем не изменился с тех студенческих пор, он до изнеможения фантазировал, представляя развитие их любовных отношений совсем по-иному – счастливому для себя сценарию. Игорь представлял их страстные объятия, их совместную жизнь, то, как они возятся с их новорожденным ребёнком, которого нет. Как они просыпаются вместе в одной постели, как вновь гуляют вдвоём по парку – но уже в солнечную и тёплую погоду, как они едут вместе на море в отпуск.
Потом Игорю захотелось большего, и он решил объявиться через письма: он выследил её машину от театра до дома, незаметно проследил за ней до двери квартиры, узнав её точный адрес, и теперь он отправлял бумажные сообщения в конвертах на её имя.
Проверяя почтовый ящик, Ева обнаружила в нём конверт с письмом, в котором Игорь писал торопливым и неаккуратным почерком. Она распечатала конверт и, поняв от кого он, её прошиб холодный пот. Ева решила бегло прочитать это злосчастное и нежданное послание, не входя в квартиру, чтобы тут же его порвать на мелкие кусочки и выбросить куда-нибудь: «Я знаю, что ты, моя любимая – счастлива, но счастье – оно такое хрупкое. Прошу, спроси себя – а счастье ли это? Задумайся прямо сейчас об этом! Думаю, что если говорить о неподдельном счастье и настоящей любви – то ты сейчас лишена и того и другого, потому что на самом деле – ты любишь меня, просто ещё не осознаёшь этого! И больше ты никого никогда по-настоящему не любила. А ты помнишь наши объятия? Я помню. Помню каждый твой вздох, каждый взгляд, помню твой нежный голос…».    
Дрожащими от злости руками она быстро порвала письмо и конверт на такие мелкие куски, на которые были способны её изящные руки.
Странные звонки, цветы на премьере, письма в почтовом ящике, а теперь вот ещё эта встреча на парковке торгового центра. «Чего ждать от него дальше?..» – думала Ева, живя теперь с этой мыслью.
Ева уже не отвечала на звонки с неизвестных телефонных номеров, а выходя из дома или из здания театра, она озиралась по сторонам.
На днях она получила в социальных сетях с неизвестно аккаунта такое сообщение: «Зря ты продолжаешь избегать меня и не отвечаешь на мои звонки, добавляешь аккаунты и номера в чёрный список. Я ведь желаю тебе только добра. Посмотри поближе и повнимательнее на своего мужчину: ты думаешь, что он белый и пушистый? Наверное, считаешь, что он никогда тебе не изменял ни с какими женщинами? Задумайся: он, наверное, часто поздно приходит домой, так ведь? Я ни на что конкретное не намекаю, не сею зерно сомнения... просто предостерегаю тебя, любовь моя. И ещё: хотел тебе сказать, что меня мучил все эти годы тот мой поступок, не будь я тогда таким дураком – сейчас было бы всё по-другому, мы оба были бы счастливы друг с другом. Ева, дай мне один шанс, всего один, пожалуйста! Не руби с плеча – не закрывай передо мной свою дверь, дверь в наше с тобой счастье и нашу любовь. Пожалуйста, дай обратную связь!».
– Саш, скажи мне что-нибудь хорошее... ты меня любишь? – тихо и неожиданно попросила его Ева, сидя на кухне за ужином. Ей захотелось услышать от него подтверждение его любви, как будто получить некое заверение или гарантию его сильных чувств.
Александр без раздумий и пауз ответил:
– Кисуня моя, конечно я тебя люблю – ты можешь не сомневаться в этом, я готов для тебя на многое… А почему ты, вдруг, спрашиваешь об этом?
Ева немного опустила взгляд, потом взяла Александра за руку и снова перевела глаза на его чуть озадаченное лицо.
– Любимый, Сашенька... Помнишь, я тебе рассказывала про того парня, с которым у меня была первая близость, во ВГИКе? – говорила она как можно спокойнее, но внутри она чувствовала мандраж.
– Да, конечно помню. Я всё помню, что ты мне рассказываешь, – с лёгким недоумением и интересном ответил он, – И..? – спросил он её.
– Ну вот. Представляешь, он каким-то образом меня нашёл и теперь начались преследования, звонит с разных номеров, суёт мне цветы после спектакля, – сказала она уже более легко и громко, как будто с её сердца сняли тяжёлый камень и стало легче дышать.
Александр, выслушав Еву, весьма удивился тому, что она стразу всё ему не рассказала.
– Так, спокойно. Скажи, а чего ты сразу об этом мне не сказала, боялась чего-то?
– Я понадеялась, что он скоро отстанет, не находя взаимности, и не нужно будет тебя тревожить этими дурацкими разговорами и переживаниями, понимаешь? Потому что он мне абсолютно безразличен, я о нём и не вспоминала-то никогда, – сказала она и, встав со стула, подошла к нему и обняла его голову.
– Да, понимаю. А сейчас-то, я так понял, он не пропал никуда? Достаёт тебя попытками свиданий, или чем донимает? – серьёзно спросил он, обняв её за талию.
Еву раздражал сам факт посягательства на её наметившееся, только что зародившееся счастье. Мало того, что её отношения с Александром могли оказаться под угрозой из-за этих вспышек из прошлого, – это вмешательство исходило от человека, который когда-то, не задумываясь и с лёгкостью растоптал их юные и хрупкие чувства к друг другу. И теперь вместо раздражения Ева чувствовала злость к этому гостю из прошлой жизни: «С чего он так уверен, что я могу и должна бросить всё и побежать к нему?! Да с какой стати?!» – невольно говорила она внутри себя.
После недолгой паузы Ева ответила на вопрос Александра, перебирая пальцами его волосы:
– Да, он не пропал, судя по звонкам, на которые я не отвечаю.
Александр вдруг посмотрел на Еву и поймал глазами её взгляд. Он спросил, ожидая от неё правды:
– Скажи-ка, а тот синяк у тебя на руке – это было дело не его ли рук? Как это произошло?
Она молча села на стул рядом с ним, снова посмотрела на его обеспокоенное лицо и обняла Александра обеими руками, уткнувшись носом в его грудь словно кот. Он тут же почувствовал, что его футболка намокла – Ева тихо плакала.   
– Больше он к тебе никогда не подойдёт. Не бойся ничего. Жаль, что ты тогда мне не рассказала про истинное происхождение синяка, можно было бы сразу организовать привлечение его к уголовной ответственности по 116 статье Уголовного кодекса – нанесение побоев. А вообще, и сейчас не поздно попробовать организовать 137 статью за нарушение неприкосновенности частной жизни, – негодующе говорил он, гладя её спину.
Отпрянув от груди Александра, Ева посмотрела не него    заплаканным, удивлённым лицом и спросила, стирая запястьями с мокрых щёк потёкшую тушь:
– Ничего себе, откуда ты так хорошо знаешь Уголовный кодекс?
– Тут ничего необычного – просто мой друг, Миша, ну ты знаешь его – он раньше работал у журналистов в криминальной хронике, короче говоря, занимался транспортным обеспечением. Вот он мне и рассказывал разные истории из жизни. Потом уволился оттуда, чтобы вместе со мной заняться машинами, – отвечая на вопрос Евы, Александр поймал себя на мысли, что они оба уходят от главной темы разговора, и тут же добавил:
– Так, мы отвлекаемся… – заметил он, ища что-нибудь сладкое им к чаю, – Надеюсь, ты будешь не против, если я с ним поговорю? Не хочу, чтобы ты испытывала какое-либо давление, тем более со стороны того человека... Кстати, как его звать-то?  – спокойно спросил он, наливая воду в чайник.
– Игорь его зовут. Саш, только прошу тебя, не нужно его бить или угрожать уголовкой! – с тревогой просила Ева.
– Милая, конечно – нет, можешь не беспокоиться за это всё. Но! Сразу тебе скажу – если он не одумается после моего с ним спокойного разговора, то это даст мне моральное право доносить информацию другими способами, которые будут доступны. Хорошо? – невозмутимо сказал он, нарезая свежую мяту для чая.
Александр бросил нарезанную мяту в ошпаренный кипятком чайник, где уже был насыпан крупнолистовой чёрный чай, а затем налил туда кипяток.
Ева встала и подошла к нему, затем взяла его ладони и приложила пальцы к своему лицу: его руки устойчиво пахли соком зелёной мяты. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и, медленно выдыхая, открыла глаза. После этого, глядя ему в глаза, Ева привстала на мыски, подняла руки и обняла Александра, чтобы приблизить к себе его губы и поцеловать их.
Чтобы окончательно разъяснить Игорю бессмысленность попыток с его стороны восстановить какую-либо связь с Евой – в этот вечер они оба условились о следующем: когда он будет в очередной раз звонить Еве, то она ответит на звонок и скажет, что с ним хочет переговорить Александр – либо по телефону, либо при встрече один на один.
Но, как нарочно, Игорь перестал докучать Еве звонками, сменив тактику: теперь он взялся дарить ей подарки. Так как сама бы она ничего от него не взяла, то он решил оставлять их у входа в её квартиру. Это были корзинки или коробки с букетами цветов, куда были вставлены записки с таким содержанием: «Для Евы от Игоря – во имя общей, первой любви», красиво упакованные с золотыми воздушными шарами конфеты лучших мировых брендов и прочие подношения. 
Ева, подходя к входной двери в квартиру и видя эти навязчивые инсталляции, знала от кого они. Она быстро, и не раздумывая, собирала это всё в большой пакет и выносила на улицу. «Может, хотя бы, бездомные хороших конфет поедят» – думала она, ставя эти все подарки возле мусорного контейнера.
Но однажды Игорю повезло, потому что сегодня Александр смог раньше освободиться от работы в мастерской и спешил домой к Еве, чтобы вместе поужинать. Он заехал в магазин и купил набор эклеров.
Войдя в подъезд, он энергично поднимался по лестнице на пятый этаж. Проходя пролёт четвёртого этажа, Александр в отдалении услышал шелест упаковочной плёнки, он сбавил ход, чтобы не спугнуть того, о ком он уже догадался.    
– Игорь? – голос Александра раздался в тишине подъезда неожиданно громко.
Тот вздрогнул и резко обернулся. Его сначала растерянное лицо быстро приняло надменное выражение.
– А-а-а, охрана подъехала… – усмехнулся он, но со злостью в глазах.
– Ну, вот и познакомились. Что ты здесь делаешь? – Александр подошел ближе, ставя пакет с пирожными на пол. – Послушай, Ева не хочет этих сюрпризов и подарков, ей они не нужны, понимаешь? – спокойным и уверенным тоном сказал он.
– Моё дело, хочу и дарю, и это не тебе решать, – Игорь сделал шаг вперед, перекрывая проход к двери, – Ты здесь временно, понял? А у нас с ней – целая история, так что… – произнёс он с презрением, глядя Александру в лицо.
Александр глубоко вздохнул, пытаясь сохранить спокойствие, хотя внутри уже закипала волна раздражения и агрессии. Он не хотел скандала на глазах у соседей и уж точно не хотел, чтобы это видела Ева.
– Послушай меня, давай серьезно, – как можно спокойнее начал Александр, – Твоя «история» осталась в прошлом, у Евы сейчас совершенно другая жизнь, и в этой жизни – есть я, а ты делаешь ей больно, когда вот так вот приходишь, названиваешь, и что уж совсем нехорошо – хватаешь её за руки! Тебе бы следовало благодарить Бога, что она не заявила на тебя за побои. Лучше тебе прямо сейчас покинуть это место, и забыть её навсегда, – сказал он, также глядя Игорю в глаза.   
– Она меня не забыла, я знаю! – начал срываться Игорь, переходя на повышенный тон и сжимая кулаки.
– Она не отвечает на твои звонки, потому что устала уже объяснять, что всё давным-давно кончено! Уважение, Игорь, прояви уважение к её выбору, умей проигрывать, в конце-то концов, – не отступая настаивал Александр.
Игорь слушал оппонента, но с каждым словом его лицо становилось всё более каменным и розоватым от гнева. Казалось, что слова не достигали его сознания.
– Уважение? – переспросил он, и его кулаки сжались ещё сильнее, – Ты будешь учить меня уважению, ты, пёс?!
– Я пытаюсь до тебя достучаться по-человечески, – Александр внутренне уже был готов к неконтролируемому исходу разговора, чувствуя смену атмосферы, – Уходи отсюда. Забери свой подарок и не приходи больше сюда никогда, ты понял?
– Это ты сейчас уйдешь! – вдруг заорал Игорь и, не слушая больше ничего, замахнулся, целясь в лицо собеседника.
Реакция Александра сработала быстрее, чем его мозг успел осознать удар – он уклонился, но кулак, всё-таки, скользнул по скуле. В ту же секунду у Игоря в голове словно сорвало все пломбы, и он бросился на Александра, пытаясь повалить его на пол. Они сцепились, глухие толчки эхом разносились по лестничной клетке. Игорь был словно в помутнении рассудка, он не чувствовал боли и не слышал ничего, кроме своего гнева, делая попытки удара за ударом, но, по большей части, мимо цели.
Александр не хотел сильно увечить соперника и лишь блокировал атаки. Но, поймав удобный момент, ему, всё же, пришлось отвесить Игорю – один хороший страйк в челюсть привёл его в чувства. После этого тот с минуту полежал на кафельном полу, а затем, нехотя поднимаясь, взялся за свою челюсть, и, покачиваясь, ушел пешком вниз по лестнице, ничего не сказав на прощание. 
Тот удар в челюсть, который, по-видимому, так хотел получить Игорь, в итоге оказался самым информативным доводом из всего, что было ему сказано в той встрече, поэтому он исчез из жизни Евы и Александра так же быстро, как и появился, а пакет с пирожными, который Александр нёс к ужину, лежал смятый на полу – эклеры в нём превратились в кашу.
– С кем это ты разговаривал?! Какая ещё финансовая дезинфекция?! Ты думаешь, я идиот, и не знаю, что это отмывание бабла?! Отвечай! – Всеволод был настолько раздражён, что у него на лбу вздулась вена.
Веня снова прыгал по тем же граблям. Во-первых, печальный опыт с коворкинг-проектом, когда он просто чудом избежал уголовного наказания, – его ничему не научил, и он снова ввязался в похожий теневой бизнес, зарегистрировав на себя детейлинг-центр с услугами автомойки. Во-вторых, Веня снова обсуждал свои дела при отце, который редко пропускал мимо ушей своеобразные фразы с неоднозначным подтекстом.
– Пап, у нас всё легально! Запись в наш детейлинг тянется на две недели! Никогда нет свободных мест, у нас очереди! У меня одна мойка приносит в месяц двести пятьдесят тысяч чистого дохода! – пытался оправдаться Вениамин, размахивая руками.
Считая свои деловые решения и поступки разумными и оправданными, Вениамина возмутило то, что отец снова лезет в его дела. Вдобавок к его непокорному характеру масла в огонь плеснули подозрения отца в его мутных делах. По факту же, Веня обманывал сам себя, ему очень хотелось денег – и как можно больше, а оглядываться на безопасность средств для достижения этой цели он не привык.
– А ну послушай, ты! Акула бизнеса, коммерсант недопиленный! Тот, с кем ты работаешь – ты вообще сам-то в курсе – кто эти люди?! Или как в прошлый раз не в курсе, когда твой предприимчивый зад я вытаскивал из СИЗО?! Иначе закрыли бы тебя на пятнадцать лет! Не девочек бы на машине катал сейчас, и не по ресторанам шлялся, а в колонии сортиры мыл.
Вениамина задели слова отца про недопиленного коммерсанта и сортиры, и он буквально вскипел, перейдя на крик:
– Бл… Ты знаешь, что я был не виновен, и на мне не было криминала! Меня тупо подставили!
– Подставили? Подставляют умных людей, а тебя кинули как последнего лоха! Говори мне давай! Куда ты опять вляпался?! Кто они?! – не унимался Всеволод, всё больше и больше впадая в возбуждённое состояние. Его в крайней степени раздражало это легкомыслие и дурное бесстрашие, с которыми Веня, не задумываясь о безопасности семьи, впутывался в крайне сомнительные и опасные дела.
– Да пошёл ты, – с оттенком презрения выдал Веня, – Не твоё дело, с кем я работаю! Тебе надо поучиться сначала, хотя бы, нормально общаться с сыном, а потом задавать вопросы! – торопливо и с чувством собственной правоты заключил Вениамин, покидая большой кабинет Всеволода, идя к выходу.
Как только обиженный и озлобленный Веня взялся за ручку двери, чтобы поскорее удалиться, Всеволод с грохотом шлёпнул об стол тяжёлую папку с документами и крикнул ему вслед:
– Мой сын не был бы преступником! Ты – не моя кровь! – прокричал Всеволод и расслабленно ухнулся в своё большое кожаное кресло, как будто из него одним мигом ушли все силы.
Веня, взявшись за ручку двери, тут же замер на несколько секунд и не мог шевельнуться, не веря своим ушам. Он медленно оглянулся на Всеволода и, поморщившись, тихо переспросил:
– Что ты сейчас сказал?
Всеволод, сидя в кресле, так же тихо ответил, взяв со стола тяжёлую перьевую ручку и начав рассматривать её, как будто никогда таких не видел:
– …я понимаю, что тебе не просто такое услышать, но… рано или поздно ты должен был это узнать. Каким бы ты ни был, но, по крайней мере, ты имеешь право знать правду, какой бы она не была.
Веня впервые в жизни разом ощутил странную смесь оттенков эмоций и чувств, состоящую из недоумения от услышанного, отверженности родителями, разочарования и обиды на них, а скреплён весь этот раствор был – глубокой тоской. Он как будто погрузился в ванну с густым и холодным киселём, тяжесть и вязкость которого передалась на всё его тело. 
Вениамин подошёл к столу, сел в кресло и спросил Всеволода, водя руками по столу и оставляя влажные разводы от ладоней на полированной поверхности:
– А если поподробнее?..
– Раз уж ты теперь узнал, то слушай. – с готовностью к необычному разговору начал Всеволод, опёршись локтем на кресло. Он все эти годы допускал возможность и вероятность этой беседы, и никогда не хотел до конца жизни скрывать правду от Вениамина. И вот, наконец, это время настало.
–  Была у мамы близкая подруга, Надежда звали её, так вот, воспитывала она ребёнка – одна, без мужа, муж их бросил сразу после родов – кто он был, чем занимался и почему ушёл из семьи – она не рассказывала. Ну, так вот, где-то, через полгода, наверное, у Надежды этой приключается онкология по женским органам, и она умирает. Она тогда, ещё лёжа в больнице, очень просила Лилию, чтобы мы усыновили мальчика и забрали его к себе, чтобы он не рос как бурьян в детском доме. Так ты появился у нас и стал частью семьи…
– А сёстры знают? – спросил Веня, не глядя на Вениамина.
– Еве было тогда три с половиной где-то – она не понимала ещё, а Люде было уже восемь – мы с матерью сказали ей тогда, что брат у тебя родился слабым и что ему нужен был больничный уход, поэтому мы забрали ребёнка из роддома только через полгода. Так что, они обе ничего не знают.
Это признание Всеволода разделило жизнь Вениамина на «до» и «после». На голову Вени обрушился шквал обрывков воспоминаний из детства, в его мозгу лихорадочно всплывали картинки из семейных сцен, а он невольно пытался найти в них подтверждение или опровержение новому факту, смотря уже на всё по-новому и как бы переосмысливая.
В его голове начинали мелькать фотографии из семейного альбома. «А ведь, правда – я совсем не похож ни на отца, ни на мать. А все говорили, что я в деда по матери…». Затем его мысли перескочили на анализ отношения к нему Всеволода: «Он всегда был со мной строже, чем с сестрами – особенно с Людой, ей он всегда разрешал намного больше, да и сейчас ничего не изменилось. Почему он не научил меня охоте, хотя сам фанат охоты?! Брал на охоту с собой только кого-то с работы? А тот случай в детстве, когда я разбил его машину, и он смотрел на меня не как на сына, а как на чужака, который покусился на его собственность…».
Веню вдруг охватило чувство гнева по отношению к Всеволоду: «Зачем он вообще сказал это?! Зачем он выстрелил мне в спину этим фактом?! Хотел сделать больнее? Да лучше бы я не знал этого всего!».
Потом в его голову полезли разные вопросы, которые он себе задавал: «Если я им всем не родной, то кто я для них был все эти годы? Чужак, которого они терпели полжизни? А имели ли они вообще право меня воспитывать, наказывать и требовать от меня достижений, как будто я им настоящий сын? Кем на самом деле я для них всех был?.. А для себя самого я теперь кто?.. получается, что я больше не Тихомиров и никогда им не был? Как и моя кровь – она оказалась чужой… Да, вся моя биография до сегодняшнего дня – это фальшивка. Если они все мне не родные по крови, то что для меня значат эти 35 лет жизни – было ли в них хоть что-то настоящее? И если они меня не растили как кровного, а просто терпели, то имею ли я право теперь требовать от них отношения к себе как к настоящему сыну?».
Эти мысли становились цикличными, как заезженная пластинка и Веня испытывал чувства одиночества и тоски – как будто он остался один на один с этой правдой.
Через какое-то время Вениамин говорил себе, злясь на Всеволода в контексте новых фактов своей биографии и его деловых проектов: «Да кто он такой вообще, чтобы судить меня и воспитывать, если я ему чужой?! Я ничего ему не должен объяснять и не обязан ни о чём отчитываться!». Он захотел на какое-то время отгородиться от «отца» и по возможности с ним не общаться, желая как-то осмыслить и пережить услышанное. На звонки Всеволода он не отвечал, а в офисе перестал появляться вовсе.
Теперь в кои-то веки Веня хотел навестить Лилию. Он желал расспросить её про его настоящую мать и узнать хотя бы какие-то подробности: фамилию, как она выглядела, чем занималась, во сколько лет умерла, есть ли у Лилии хоть одна её фотография, а может, на этой фотографии есть и его настоящий отец?   





















Глава VIII

Чаще в жизни больше хочется поздней весны, чем ранней осени.

 

– Пока лето в самом разгаре, и дожди не пошли – давай-ка с тобой съездим в какое-нибудь небольшое путешествие на машине? Например, к югу – в Астрахань, там лотосовые поля красивые, домик снимем на недельку-другую, порыбачим, руины, солёное озеро посмотрим. Ну, или, хотя бы, к северу – на Ладожское озеро. У тебя же отпуск скоро, насколько я помню. Ну, или можно в Крым, например, – предложил Александр, пока они с Евой вечером выходного дня неспешно прогуливались по тенистой части Кусковского лесопарка.
– Да, через три недели у меня отпуск, надо будет заявление написать. Кстати, лотосовые поля – это было бы интересно, я бы посмотрела на это, тем более – вместе с тобой.
– Ну и отлично, я тоже давно хотел там побывать, а вдвоём с тобой – тем более. Тогда я буду готовиться к поездке, продумаю маршрут, подготовлю машину к дальней дороге – хочу, чтобы мы отправились в путешествие на Chevy Van 1981 года – это такой минивэн, мы как раз недавно закончили с его реставрацией и теперь он как новый, машина очень комфортная, хоть ей уже сорок пять лет. В общем, продумаю, что взять из вещей и прочие моменты. Хорошо?
– Да, конечно! Я уверена, что это наше путешествие будет интересным и романтичным, я люблю, когда мы с тобой куда-нибудь едем далеко на таких машинах – они необычные и красивые, – обрадовалась она и сжала его руку от восторженного порыва, – у них мягкие сиденья, и у каждой из этих машин свой специфический запах…  знаешь, та красная, кажется – Plymouth Barracuda она называется. Так вот, она пахнет… – пока Ева задумчиво подбирала подходящее определение запаху, Александр с улыбкой попытался сострить:
– Ну, точно не рыбой! Хоть она и Barracuda, – сказал он, смеясь.
– Ну конечно нет! Подожди… сейчас я подберу правильные ассоциации… Вот! Нашла! – обрадовалась Ева, чуть ли не вскрикнув на всю улицу, – Точно! Та машина пахнет виниловыми пластинками и ярко-розовой жвачкой – как когда-то в детстве мы жевали, если ты помнишь, конечно…   
– Да, пробовал – только вкус не помню совсем, а вот пластинки – пожалуй, да. Ты права, так она и пахнет – и это добавляет атмосферы и настроения, когда катишь на ней куда-нибудь, неважно куда. Да? – обратился он к ней, прижав её руку к себе.
Они так же медленно шли по парку, но уже по солнечной стороне улицы.
– Да, милый мой Саша, да. Неважно куда, важно – с кем, – сказала Ева, глядя то на лицо Александра, то себе под ноги.
Между тем Александр и его друг Михаил продолжали работу над созданием мобильного приложения с 3D-сканированием для мгновенной диагностики повреждений кузова автомобилей, который использовал технологии искусственного интеллекта. Кроме того, они изучали гипотетический спрос на платную подписку владельцев автосервисов и обычных автолюбителей на такое программное обеспечение.
Александр анализировал патенты и существующие решения, которые уже были зарегистрированы и начинали использоваться, например, в США. Он выяснил, что по ту сторону океана уже существуют похожие технологии, но там техцентры использовали стационарные камеры с боксами, что при реализации в России не только существенно удорожало бы подготовку такого проекта, но и делало бы его внедрение и распространение долгим, а, следовательно, менее массовым.
Михаил отвечал за разработку приложения и программного обеспечения, сотрудничая со знакомым ему программистом, а Александр – с автосервисами.
После того, как пилотная версия мобильного приложения для смартфонов была готова, он нашёл десять техцентров-партнёров, которые были готовы попробовать инновацию в виде их изобретения, и передавал им бесплатный доступ к данным для обучения 3D-моделей – с ростом количества диагностик нейросетевые алгоритмы самообучались, совершенствуя точность диагностики, что как раз и было необходимо для этого проекта. Ну а владельцы таких техцентров тоже понимали свою выгоду в ближней перспективе – мобильное приложение ими использовалось как «вторые глаза» при диагностике и приёмке автомобилей в ремонт. Они показывали клиенту фотографии, где нейросеть выделяла на кузове авто проблемные участки, при этом расчет стоимости ремонта определялся мгновенно с учетом всех расходных материалов и расценок самого сервиса, а сервис получал экономию времени и больше доверия со стороны клиентов.
Вскоре Александр и Михаил начали пробовать монетизацию своей разработки, продавая автосервисам ежемесячную подписку на мобильное приложение с полным функционалом, а для автовладельцев подготовили урезанную бесплатную версию, которую можно было легко скачать и пользоваться ей, например, при проверке автомобиля перед покупкой или для оценки скрытых повреждений кузова.
Реклама и слухи о чудо-проекте начинали быстро распространяться в профессиональном сообществе авторемонта и платную подписку оформляли всё большее количество техцентров и автолюбителей. Проект постепенно выходил на самоокупаемость и скоро можно было думать о расширении охвата рынка в сторону страховых компаний и каршеринга, ведь для урегулирования убытков клиент страховой компании смог бы сам сделать оценку повреждений без выезда эксперта страховщика, а клиенты каршеринга могли бы не тратить нервы и время на споры о дефектах арендованного авто.
Тем временем Ева начала замечать, что у неё начались периодические ощущения тошноты, а её грудь стала более чувствительной и набухшей. Первой её мыслью была – «неужели это случилось – я забеременела?.. возможно, у нас будет общий ребёнок!». Ей хотелось определённости и она начала с самого простого – купила в аптеке быстрый тест, который показал положительный результат. Она решила это перепроверить, сдав анализ крови на ХГЧ – этот анализ также подтвердил беременность.
Её накрыла тёплая и пьянящая волна счастья. Сейчас Ева села на кожаный диван в гостиной, чтобы закрыть глаза и погрузиться в мечтания с такими мыслями: «Наша любовь дала плод и стала живой в прямом смысле слова, у нас будет настоящая, полноценная семья». В её закрытых глазах мелькали картинки, на которых они втроем гуляют по летнему парку, где Александр учит ребёнка кататься на велосипеде, она видела, как маленькие пальчики сжимают пальцы отца.
Вдруг, она подумала: «Интересно, как он воспримет беременность? Обрадуется ли так же, как я? А вдруг он испугается? Вдруг скажет, что ещё не время и мы не готовы? Скорее всего – обрадуется, ведь он же говорил, что для него важно, чтобы его дети были счастливыми». Затем она представила руки Александра – крепкие и надёжные, вообразила, как они ложатся на её талию, и он притягивает её к себе, пока она готовит им ужин. Её воображение рисовало, как Александр поправляет её не уложенные светлые волосы, которые лезут в лицо, видела, как его руки гладят её живот, где развивается их общий ребёнок. Ева грезила, как Александр неуклюже держит на руках завёрнутого ей ребёнка, как он шепчет ей или ему всякие глупости и улыбаться. Надо приготовить его любимую пасту феттучини или лазанью болоньезе к ужину, и просто сказать: «любимый, у нас с тобой будет ребенок». Хочу в этот момент видеть его глаза, эти бездонные серые глаза...».
Сегодня Ева постаралась сделать как можно более вкусный ужин в итальянском стиле, который, как она рассчитывала, понравился бы её возлюбленному: она приготовила брускету с томатами и базиликом, капрезе, феттучини с грибами и обжаренными креветками в сливочном соусе, и главное – мясную лазанью с пармезаном и томатами в соусе болоньезе. Чтобы усилить уютность обстановки она включила на кухне приглушённый тёплый свет и накрыла на стол оливковую скатерть. Учитывая новые обстоятельства, вино она открывать не стала, а сделала вместо него домашний лимонад. 
– О! Ничего себе, вот это ужин у нас сегодня! – восхищённо произнёс Александр, пересекая порог кухни и одновременно снимая с себя кожаный пиджак.
– Привет, любимый, да, я приготовила то, что ты любишь – феттучини с грибами и креветками, лазанью… – в голосе Евы чувствовался оттенок волнения.
Сейчас Ева решила не ждать какого-то более подходящего момента для признаний, не желая более находиться в утомительной неизвестности, и начала разговор: 
– Саш, – и тут же она сделала паузу для того, чтобы он сосредоточил своё внимание на ней. Александр оглянулся на Еву с вопросительным видом, после чего она еле слышно сказала:
– Я беременна… – произнесла она, проведя чуть дрожащей ладонью по лбу, и почувствовала, как её сердце будто оказалось в невесомости.
После короткого затишья Александр сказал, медленно садясь на стул:
– То есть... это шутка такая? Первое апреля же не скоро ещё, – немного настороженно сказал он, глядя на неё, а потом на её всё ещё плоский живот.
– Нет. Не шутка, – ответила она со слезами в глазах, мотая головой вправо-влево, – Я тест сделала сегодня утром. Два раза. Потом сходила в клинику и сдала кровь – всё подтвердилось. Почему ты молчишь? – напряжённо спросила она. 
– Да я просто ошарашен!.. Ошеломлён – в хорошем смысле, любимая моя! Я долго об этом мечтал!
Александр не медля встал и подошёл к Еве, сел на корточки рядом с ней и взял её за руки.
– Ты как сейчас, милая? Скажи, ты-то сама – как себя чувствуешь? Тошнит? Кружится голова? – спрашивал он, глядя в её мокрые, но улыбающиеся глаза, а потом целуя её ладони.
– Немного, но это ерунда. Саш, ты, правда... точно рад?! Ты не притворяешься?!   
– Глупая ты моя… Я же тебе говорил, что давно хочу, просто не хотел на тебя давить, думал, что ты не готова карьеру бросать. А тут... Сейчас внутри меня всё перевернулось…
– Правда?! – воскликнула она и обняла его.
– Да! У нас будет маленький… Это же так круто! Она будет похожа на тебя… будет такой же красоткой – как ты, с такими же большими глазами и таким же красивым лицом… – мечтательно говорил Александр, поглаживая Еву по животу.
– А может это будет мальчик? И он будет похож на тебя – такой же умный и заботливый, как его папа, – плача сказала она, смотря на его счастливое лицо. 
– Я хочу, чтобы мы с тобой повенчались, ну и поженились, естественно, – сказал он спокойно и уверенно, – Я собирался сделать тебе предложение в какой-то красивой или необычной обстановке, с кольцом, но сейчас – я не могу молчать. Ева, ты сделаешь меня самым счастливым мужчиной на Земле? Ты выйдешь за меня замуж?
– Да, да, да, милый – я выйду за тебя, – проговорила она и прильнула к его груди, закрыв глаза.
– Так. Нам надо это отметить! – воодушевлённо заявил он, вспоминая, что можно выпить прямо сейчас, чтобы не бежать в магазин.
– У нас есть красное сухое, в шкафу стоит одна бутылка Chianti, – указала она на нижнюю створку.
– Пожалуй, бокалом красного тут не обойтись – для такого редкого и приятного случая нужно что-то более весомое. У меня есть французский коньяк XO, недавно как раз мне его клиент презентовал, когда я ему машину вручал, причём коньяк очень старый – сорокалетний! А я думал, когда интересно мы его с тобой откроем, хотя… Тебе алкоголь сейчас не показан – лучше воздержаться, да?
– Да, до родов пить алкоголь я точно не буду, – твёрдо ответила Ева и мягко добавила:
– А ты можешь выпить, сегодня и правда – знаковый день у нас. Открой тот коньяк, если хочешь.
– Нет, давай вместе уже потом, когда малышу годик исполнится. А сейчас давай лучше ужинать, есть охота!
Веня приехал к Лилии, когда наверняка не было никого дома, кроме её самой. Теперь он хотел расспросить её о своих настоящих родителях – что ей о них известно и остались ли какие-нибудь фото.
– Привет, мам… – произнёс он, открывая дверь в квартиру родителей, тут же поймав себя на мысли: «я называю эту женщину мамой, но, думаю, что больше не смогу звать её так, хоть она и вырастила меня… настоящей матери у меня нет, да и квартира эта, где я рос ребёнком – не квартира моих настоящих родителей…».
– Венечка, привет, мой родной! Проходи, – обрадовалась она. Судя по аромату вкусной домашней еды можно было понять, что Лилия ждала приезда Вениамина, который крайне редко заезжал в родовое гнездо.
Сейчас слова Лилии «мой родной» в его адрес прозвучали в ушах Вени как-то неестественно, они показались ему нарочитыми и неуместными, но он не подавал никаких намёков на свои ощущения.
Он разулся, помыл руки, а Лилия суетилась с накрыванием на стол, угождая желанному, но редкому гостю. Веня смотрел на Лилию по-новому – через фильтр, который назывался «ты – не наша кровь».
– Как у тебя дела, как здоровье? – спросил он сухо.
– Да пока всё успокоилось более-менее, лечение в клинике мне немного помогло. Но я ещё болею! – поспешила она заверить, чтобы у Вениамина ни в коем случае не сложилось впечатление, что она выздоровела, – Ночью кашель донимает и, бывает – задыхаюсь… – сказала она и символически постучала себя в грудь.
– Ну как ты, сынок? Давно ты не приезжал…
– Я хотел спросить тебя… – начал Вениамин, не услышав вопроса, и точно всё ещё не зная, как лучше подступиться к теме, из-за которой он сюда приехал, – Хочу спросить… мне тут отец на днях сказал, что я – не сын вам обоим, то есть – это значит, что моя мать умерла давно, а отец бросил нас… – наконец, проговорил он. Впервые за долгое время голос Вени был неустойчив и сильно взволнован.
Из правой руки Лилии выпала тяжёлая вилка, громко ударившись о деревянный стол, и наступило молчание. Она медленно закрыла глаза, а потом так же медленно закрыла своё лицо морщинистыми руками. Мало того, что она была потрясена этой давно уже забытой правдой, о которой старалась никогда не вспоминать, вдобавок к этому «скелет из шкафа» сейчас просто обрушился прямо на её голову, отчего Лилия не могла произнести ни слова. Примерно через минуту она начала говорить тихим и немного хриплым от стресса голосом:
– Её звали Надежда, фамилия Камская. Мы с ней очень дружили ещё с техникума, много проводили времени вместе. Она была очень симпатичной, хоть и слегка полноватой, любила ходить на разные выставки живописи, сильно увлекалась искусством. Ох, где мы с ней только не были – она всё таскала меня по загородным усадьбам и экскурсиям в разные музеи-заповедники, а с книгами не расставалась почти никогда.
– А кто была она по профессии, чем занималась-то по факту? Сколько ей было, когда умерла, как это случилось? – с прохладой и отстранённостью в голосе спросил Веня.
– Мы с ней окончили библиотечный техникум, который на Щёлковском шоссе был, вот и работала в библиотеке, библиотекарем она была. И, так случилось, что вскоре после родов у неё начались сильные боли, а когда диагностировали онкологию, то было уже поздно что-то делать – обнаружили высокую степень злокачественности опухоли яичников, кажется… серозная карцинома была у неё. Тридцать один ей было всего-то. Надя, уже незадолго до смерти, в больнице, просила меня забрать ребёнка и усыновить, а Сева тогда согласился со мной и не был против этого. 
Вениамин слушал внимательно, а моральное состояние Лилии постепенно приходило в норму. Она доставала на поверхность то, что было спрятано от Вениамина многие годы – ей становилось легче.
– Ясно… Кстати, он сказал, что сёстры ничего не знают… А имя мне кто выбрал, мать? Или вы? – спросил он, не желая притрагиваться к еде.   
– Она меня просила записать в свидетельстве о рождении тебя как Вениамин, по-моему, она говорила тогда, что это в честь деда. Вень, не говори Люде и Еве пока, ладно?! – забеспокоилась Лилия, но Веня ничего на это не ответил, а только продолжил расспрашивать.
– А отец, кто он? Кем был? Есть у тебя какие-нибудь фотографии вообще? – расспрашивал он, начиная вялыми движениями вилкой трогать овощное рагу, глядя в свою тарелку.
– Он игроманом был, где зарабатывал деньги – непонятно, ушёл от неё ещё до твоего рождения, во время беременности. Жаловалась она на него, что как-то взял её зарплату и спустил всё в каком-то казино, говорила, что мог наорать, ударить в ссорах – помню, как синяки мне показывала на руках и на шее… и старалась отвлекаться этими походами по музеям и выставкам. Да… есть, вроде, была фотография с ней, где-то убрана, сейчас поищу.
Лилия прошла в гостиную и, открыв среднюю створку резного дубового шкафа, аккуратно вытащила старую, весьма тяжёлую коробку, сделанную из потемневшей латуни. В расчёте найти ту фотографию она начала с нетерпением рыться в предметах, которые в ней лежали, отодвигала по углам всё лишнее, перебирала стопку пожелтевших писем, разных бумаг, среди которых ей попадались мятые почётные грамоты, ваучеры, приватизационные чеки и билеты «МММ» из перестроечной эпохи, старые почтовые марки. Затем ей в руки попался толстый конверт с фотографиями разных лет: Лилия вытащила карточки и начала уже неспешно перекладывать каждую фотографию вниз, разглядывая их и параллельно ища лицо Надежды. Среди этих фото были их с Всеволодом свадебные фотографии, где им обоим было около двадцати, были и детсадовские фото с маленькими Людой, Евой, Веней, а также несколько их школьных фотографий. Но фото с подругой Лили – Надеждой, ей никак не попадалось.               
Но вот она снимает пальцами предпоследнюю фотографию, и видит под ней чёрно-белое фото, на котором стоят две молодых студентки библиотечного техникума на фоне входа в некое старое здание: демонстративно улыбающаяся Лилия Агафонова – светловолосая, стройная и среднего роста, в костюме с юбкой чуть ниже колена, и Надежда Камская – с книгой в руках, тёмноволосая, более плотного телосложения и невысокого роста, одетая в длинное летнее платье светлых тонов. На этом фото глаза Нади улыбались вместо её расслабленных губ. Глядя на её, казалось бы, не модельное лицо и, в особенности – её глаза – создавалось впечатление очарованного неравнодушия – это и была настоящая мама Вениамина.
Лилия медленно протянула эту фотографию Вене, после чего он с любопытством взял её и долго рассматривал лицо матери, видя в нём совсем другой мир – не тот мир, где он рос ребёнком пятнадцать-двадцать лет в атмосфере эмоционального отчуждения родителей, а другой мир – где над всем преобладает материнская нежность и ласка.
Он сфотографировал на смартфон это фото, отдал его Лилии и, ничего не сказав кроме формального «пока, я пошёл…», удалился из квартиры прежних родителей. Лилия же, находясь одна дома, легла на диван и начала громко плакать.
Переживая эмоциональные всплески и потрясения, желая отвлечься от этих новостей, а заодно заработать больше денег, Веня, уже не оглядываясь ни на кого и ни на что, вновь устремился в мутные деловые связи с малоизвестными ему людьми.
– Папа, защити её от этого проходимца! Он же оставит нас всех с голым задом! Я его насквозь вижу! А Ева у нас такая доверчивая...
Всеволод слушал Людмилу и молча хмурил брови.
Люда же восприняла новость о беременности сестры как угрозу, потому как считала Александра охотником за будущим наследством. Настраивая отца против него, она продолжала лить ему в уши речи про альфонские мотивы его бережного отношения к Еве.
Позднее, когда Люда всё больше убеждалась в искренности чувств Александра, она начала завидовать сестре, которая наконец-то нашла счастье – Людмила в тайне желала разрушить её запланированный с Александром брак, хоть и боялась себе в этом признаться.
После Людмилиных «сеансов психотерапии» Всеволод постепенно замечал в каждом проявлении любви Александра к его дочери не только корыстные мотивы и меркантильные интересы, но и укор в свою сторону – вместо того, чтобы радоваться за Еву, он злился на будущего зятя за то, что тот своим трепетным отношением к ней, как бы выставляет его плохим отцом.
Как-то раз, зная, что Александр будет дома позднее обычного, Ева решила заехать после работы к родителям – и это был тот редкий вечер, когда Всеволод также был дома. Но она решила без Александра не рассказывать родителям про свою беременность и приберечь эту новость для их совместного визита в ближайшем будущем. 
– Ну что там твой этот механик, он только работать умеет? А деньги зарабатывать он думает начинать или нет? – сардонически спросил Всеволод, отпивая кефир из стакана, который он обычно употреблял на ночь.
– Сева, твои укоры сейчас ни к чему, давай просто нормально поужинаем… – тихо обратилась к нему Лилия и, не закончив мысль, тут же закашлялась.
Всеволод допил из стакана, громко поставив его на стол, и продолжил:
– Или он думает, что вот так просто сможет прийти сюда, расплодиться, а потом дождаться, пока я кину копыта и освоить все мои достижения, на которые я жизнь положил? – язвительно выдал он, глядя Еве в лицо.
Она поняла, куда клонит отец, и что, скорее всего, сестра уже проболталась ему на счёт беременности. Сейчас Ева ругала себя за излишнюю откровенность в адрес Людмилы, с которой она поделилась своей радостью, не удержавшись от переполнявшего её счастья.
Ева тут же изменилась в лице – от избытка возмущения и раздражения на едкие слова отца кровь хлынула к её голове, и её лицо стало красноватым, а губы немного опустились.
– Пап, во-первых, Саша сейчас очень много работает над новым проектом – они с другом создают новый программный продукт! Новый, понимаешь? Кому, как ни тебе не знать – насколько это тяжело, инвесторов не так-то просто найти, а те, кто нашёлся – они спрашивают по полной программе по своим инвестициям! Во-вторых, папа, я всю жизнь заботилась о тебе, и сейчас я тебя с мамой не оставляю, мы созваниваемся, я заезжаю к вам – ты же всё это знаешь! Скажи же, что на тебя нашло такое? Почему ты, особенно в последнее время, стал таким непримиримым к нему?! – громко сказала она, даже не желая сдерживать своих колких эмоций.
– Раскрой глаза! Он альфонс! – почти крикнул Всеволод и встал, чтобы налить себе чаю, который был уже заварен, после чего уже тише добавил, сменив тон голоса на изумлённый:
– А ты ещё от него ребёнка ждёшь...
«Счастье любит тишину» – вдруг вспомнила Ева знаменитую фразу и сказала в адрес отца:
– Я всегда надеялась заслужить твою любовь, а с ним – мне не нужно её заслуживать. Прошу тебя, хотя бы сейчас – не отнимай у меня моё счастье! – Ева попыталась сдержаться от слёз, но у неё ничего не вышло. Из её глаз тихо потекли слёзы, после чего она добавила, уже более сдержанно:
– А знаешь, если бы ты любил меня так, как он, то я, может быть, и не смогла бы оценить его любовь по-настоящему… – сказала она и начала спешно собираться домой.
Лилия, как это часто бывало в таких ситуациях – молчала, не желая оказываться между молотом и наковальней и вызывать огонь на себя, а когда Ева уже открыла дверь, чтобы выйти, то Всеволод крикнул ей вслед:
– Попомни мои слова – бросит он тебя и лишит всего! Я же тебе только добра желаю! – после чего дверь в родительскую квартиру закрылась, и Еве захотелось поскорее отсюда уйти, уехать – и лучше куда-нибудь подальше.
Ева ехала за рулём в сторону дома. Включив музыку, она размышляла о словах отца: «отчего он его так ненавидит?.. Я стала уделять ему мало внимания, заботы? В какой-то степени меньше, да – но это значит, что я должна быть до смерти привязана как собака на цепи к родительскому дому! У меня есть помимо этого своя, давно уже взрослая жизнь! И эта ещё, ветреная сестрёнка… чтобы ещё раз я открылась перед ней?! Да больше никогда в жизни! А отец? Он, похоже, и вправду считает, что Саша – это альфонс, что он только притворяется любящим и заботливым... Нет! Это полнейший бред, абсурд!..». В это время по радио играла песня какой-то малоизвестной рок-группы: 
«Тёмной ночью я еду одна за рулём,
  Не желая ни с кем говорить ни о чём.
  Оглушительно тихий крик души
  Разбивает все муляжи».
Три недели до отпуска Евы пролетели настолько незаметно, как будто это были три дня. Наступило время для автомобильного путешествия Евы и Александра на лотосовые поля в Астраханскую область: бежевый Chevrolet Van, покачиваясь, свободно плыл по пустынной трассе Р-22 «Каспий», время от времени толстые шины шлёпали по асфальтовым стыкам, будто плотно накачанные футбольные мячи, а из-под короткого капота отдалённо доносился звук мурчания мотора, напоминающий довольного и сытого кота, который никуда не спешит.
– Ты знаешь, о чём я сейчас подумала? Вот послушай – сейчас расскажу тебе очень интересную вещь, – начала она с приятным предвкушением того, что её наблюдение вызовет у Александра ощущение чего-то таинственного, – Как сказали бы классики русской литературы – «прелюбопытное обстоятельство, доложу я вам», ну так вот: я бы не оказалась тем вечером в том лифте бизнес-центра, если бы тогда отец не задумал подарить мне пластиковую карту – тот годовой абонемент обслуживания в автосервисе, представляешь?.. Бог сделал так, что этот абонемент стал билетом в моё счастье. А я его ещё хотела выкинуть... – усмехнувшись, заметила Ева, и продолжила, – так вот, если бы не та карта, то мы бы с тобой не познакомились, – закончила она, глядя на Александра и ожидая от него эмоциональной реакции.
– Да... Занимательная история... Но, я, всё же, считаю, что если Бог сводит людей – то так тому и быть. Если бы не подарок твоего отца, и не твой визит к нему, или если бы я не поехал тогда к твоему брату отдавать ему бумажник – то всё равно бы мы познакомились, но в какой-то другой ситуации, – спокойно ответил он, держась левой рукой за тонкий руль, а правую руку положа на её левое колено.
– Может, так и есть, а может – нет. Всё же, я думаю – и да, и нет – истина тут где-то посередине. Но, всё-таки, соглашусь с тобой в том, что Бог направляет нас туда, где нам будет лучше, хоть часто, по началу, мы думаем, что нет тут ничего для нас хорошего. Ну, правда ведь, бывает такое часто! Да? – посмотрела она на него сосредоточенным взглядом, желая получить от Александра отклик на свои мысли. Её левая рука потянулась к нему, чтобы помассировать утомленную долгой дорогой голову.
– Ты права, – устало ответил он и запрокинул голову назад, пытаясь как-то расслабиться.
– Кстати, брат твой в Бога не верит почему-то, хотя вы с ним вроде вместе росли и, получается, было у вас одно и то же воспитание. Странно, почему так?
Немного погодя, она начала отвечать на его вопрос, глядя на проплывающие зелёные поля за окном:
– Не знаю даже, он всегда был другим – любил забивать на учёбу, что в школе, что в институте, куда его насильно запихнули родители. Веня любит красиво жить, но делать что-то серьёзное для этого он никогда не хотел, его всегда привлекали быстрые деньги и понты. Хотя, знаешь, сестра тоже в Бога не верит, и также любит легко жить – без обязательств. Иногда мне кажется, что это я ни на кого из них не похожа – ни на мать, ни на отца, ни на сестру и брата. Иногда я чувствую себя какой-то чужой в своей семье.
– Да, в какой семье родиться – мы не выбираем, но можем построить сами свою семью, – задумчиво сказал Александр, – Я договорился со священником по поводу нашего венчания, ты же не против, насколько я помню? У меня есть знакомый батюшка в Питере, в храме Пресвятой Богородицы – совсем небольшой храм, уютный. Мы с тобой как раз хотели в Питер сгонять после этого путешествия – хорошо было бы совместить это с венчанием, да? – предложил он и приобнял Еву правой рукой.
– Ты уже договорился?! Здорово! – приятно удивилась она, – А я как раз недавно об этом думала. Знаешь, я для себя очень давно решила, что если выйду когда-нибудь замуж, то наш супружеский союз будет скреплён венчанием – хочу, чтобы Господь благословил и нас, и нашего ребёнка.   
– Ты ж моя Кисуня, хорошо, когда двое смотрят в одном направлении, – ответил он и улыбнулся ей.
Александр смотрел на дорогу, время от времени поглядывая на Еву. Было пять часов утра, уже около четырёх часов они ехали в сторону Астрахани и оба притомились, а до ближайшей заправки оставалось ещё примерно сто километров пути. Ева, пытаясь сменить однообразное сидячее положение, скинула с уставших ног лёгкие белые балетки и закинула ноги на мягкую виниловую приборную панель – они смотрелись совсем небольшими на фоне широкой приборки Chevy. Откинув спинку сиденья глубже назад, она постепенно начинала проваливаться в уютную дремоту под негромкое, но угрюмое рычание большого V8 и яхтенный ход минивэна.
По прошествии ещё около двух часов Александр ликующе произнёс:
– Ну наконец-то! Заправка! – и добавил, – И машину надо заправить, и заодно – воду в организме обновить. Да? – он посмотрел на Еву с усмешкой, получив в ответ иронично-снисходительную ухмылку с оттенком лёгкого пренебрежения – такая мимика обычно изображается на лице женщины с развитым эмоциональным интеллектом. В её голове, как правило, есть место не только для плоских и обыденных женских интересов, но и для чего-то большего.
– О, да. Надо, надо... – ответила она и приоткрыла боковое окно, чтобы, пока они не остановились, летний ветер обдул её заспанное лицо.













Глава IX

Если приключение опасно, то рутина – смертельна.
Паоло Коэльо
Не тот больше знает, кто дольше жил, а тот, кто дальше ходил.
Народная пословица


Вечером следующего дня, добравшись до Астрахани, они остановились в гостинице «Бонотель», располагавшейся в особняке XIX века в купеческом стиле. Сняв просторный двухместный номер с видом на Кремль, они приняли душ и завалились спать.
Утром после завтрака, переодевшись в лёгкие походные костюмы и взяв с собой питьевую воду, они выехали на машине в сторону турбазы, чтобы арендовать лодку и направиться к заветным лотосам.
Когда их лодка бесшумно скользила по мелководью Каспийских раскатов между тростниковыми зарослями по лотосовым листьям, то было слышно лишь «чавканье» воды о борт и гул шмелей, собирающих нектар с гигантских цветков. В этих протоках Волги с Северным Каспием Александр и Ева наблюдали, как здесь хозяйничали цапли и бакланы – среди этих километровых водных полей дикорастущего каспийского лотоса.
Масштаб зелёного ковра из листьев-тарелок устилал водную поверхность на километры, а над ними возвышались бутоны – нежно-розовые по краям и насыщенно-малиновые у основания, но также им попадались и редкие белые. 
Прозрачная вода облизывала борта лодки, а Ева сидела с закрытыми глазами, подставив своё белое, ещё не загорелое лицо астраханскому солнцу. В её голове мелькали такие мысли: «Сейчас вокруг только вода, небо и мы вдвоём. Его руки, сжимают весла – они такие сильные, и они же бывают невероятно нежными – это так захватывает меня... Я должна быть абсолютно счастлива, и я – счастлива. Но зачем отец сказал это? Эти его слова про альфонса въелись как будто мне под кожу как грязная татуировка, и я не могу от них избавиться, я хочу вырвать их! Я что, ослепла в этой эйфории любви и не вижу реального человека передо мной? Нет, я всё вижу, вижу настоящего моего Сашу, таких мужчин как он – больше нет. Но отец видит в нём меркантильного хапугу, считает, что мужчина должен приходить в семью с готовым материальным фундаментом, хотя сам-то в его годы так же строил свой бизнес и терпел неудачи! И именно этот «альфонс» каждое утро готовит мне завтрак, не давая встать раньше него, именно он, когда я плачу от гормонов и страхов, не говорит «успокойся», а просто садится рядом и гладит меня. Теперь Саша смотрит чаще на мой живот, а не на грудь, не на лицо, а именно туда, где сейчас теплится наша общая жизнь, в его взгляде столько благоговения, что у меня перехватывает дыхание... Он думает, что я не вижу этого трепета, когда он случайно касается моего живота, когда, например, поправляет одеяло или просто обнимает. Он боится даже дышать слишком громко рядом с моим телом, словно оно стало хрустальным. Я хочу жить своей жизнью и верить своим ощущениям!
– Смотри, как здесь вода встречается с небом! – простёр руку Александр, желая выразить свой восторг от этой красоты, – хорошо, что, мы с тобой всё-таки выбрались сюда из городской суеты и шума, а тут – как будто другая планета, без дорожной пыли и вечной спешки.
Александр смотрел на Еву, сидящую на корме лодки в расслабленной задумчивости, и медленно работал вёслами – он старался опускать их в воду и поднимать из воды без лишнего шума, чтобы не прерывать эту безмятежность.
– О чём твои думы, принцесса моя? Поведай мне свои тайны... – с оттенком сатиры и иронии не громко обратился он к ней, а затем широко улыбнулся.
– Если и есть что-то в этом мире, ради чего стоит идти напролом, то это – любовь... Смотрю на воду и думаю, что мы сейчас гребём против течения, что мы отчалили от того берега, где нас не поняли. Но главное, что я с тобой в одной лодке и, надеюсь, мы не перевернёмся…
Желая сосредоточиться на её ответе, Александр медленно поднял вёсла, с которых бежала блестящая на солнце вода, а затем опустил их в лодку. Он перебрался на соседнюю с Евой скамейку, отчего лодка начала бесшумно покачиваться из стороны в сторону, и взял её за руки, глядя в задумчивые глаза. Она посмотрела на их руки, которые сплетались пальцами, и продолжила свой ответ:
– А потом я попыталась представить, каким был бы наш первый серьезный скандал, но у меня ничего не вышло, – игриво сказала она и так же кокетливо засмеялась. – Если бы мы были двумя персонажами из старого фильма, то сейчас обязательно пошёл бы дождь, я бы сказала какую-нибудь тупую шутку, – здесь Ева ободрилась, и её глаза заблестели, – А ты бы поцеловал меня, чтобы я заткнулась. Но сейчас-то – на улице солнце, я не могу вспомнить никаких шуток, а ты меня всё ещё не поцеловал...
Он тут же приблизился к её фактурным губам, отодвинул от лица локоны светлых волос, которые частично прикрывали её лицо, и они слились в долгом поцелуе, чувствуя запах солнца.
– Как так?! Ведь я помню времена, когда успех дела и высокие продажи зависели от хватки, связей в различных контролирующих органах, от высокого качества товара, в конце концов – возмущался Всеволод, беседуя в своём кабинете с деловыми партнёрами за длинным и массивным столом. Отлаженный годами бизнес Всеволода постепенно начинал испытывать трудности в сбыте товара из-за усиливающейся монополии сетевых компаний.
– А, собственно, чего ты хотел, Сева? Теперь не две тысячи пятый, правила игры на рынке изменились – крупные сетевые компании начали предлагать не качество, а низкую цену и доступность, – парировал на его возмущения его первый заместитель по сбыту.
– Это я всё и без вас знаю! – Всеволод разразится на повышенный тон, – Лучше говорите, что вы предлагаете?!
– Народ беднеет в общей массе… Надо выходить из средней ниши и переходить на эксклюзив – на лепнину, рустовый камень сложной геометрии, которые невозможно найти в масс-маркете. Искать выходы на рынок элитного коттеджного строительства: Рублёвка, Новая Рига и прочее, – деловито сказал финансовый директор, раскрывая большой альбом с графиками и цифрами, – Сорок процентов наших дилеров поглотили крупные сети, поэтому и лежит товар.    
– А сейчас у нас склад переполнен, готовая продукция лежит мёртвым грузом. Объёмы, которые раньше разбирали за месяц, теперь уходят за полгода, – добавил заместитель по сбыту, невозмутимо покачиваясь в кресле.   
Всеволод встал со своего кресла руководителя и начал медленно ходить по кабинету, продолжая рассуждать:
– Я не понимаю, у нас лучшее качество! Наша мраморная штукатурка выдерживает 150 циклов заморозки, но у них берут, а у нас – нет.
– Всеволод, да перестань уже говорить про качество, рынок больше не покупает материал, сети и девелоперы покупают решения. Монополия, Всеволод, монополия: крупный застройщик входит в проект с сетевым подрядчиком. Тот говорит: «Мы работаем только с утвержденными поставщиками. Если хотите лепнину, берите из нашего каталога» – в этом каталоге есть три позиции лепнины. Они серые, безликие, но у них есть код для сметы, нашей уникальной геометрии в каталоге просто нет. Мы не проходим тендеры, потому что мы не в «пуле». Дальше сеть продает материалы почти по себестоимости, зарабатывая на услугах по монтажу и «откатах» от менеджеров. И мы с вами, коллеги, не можем конкурировать по цене с фабрикой в Китае, которая работает под брендом сети. Сева, понимаешь теперь? – терпеливо попытался разъяснить финансовый директор.
Но Всеволод стоял ко всем спиной, смотря в панорамное окно офиса, и ничего не отвечал.
Его начинал обуревать страх не столько нищеты, сколько социальной смерти. Он был уверен в том, что если он перестанет быть бизнесменом, то просто станет никому не нужным стариком, пустым местом.
Директор по производству продолжил беседу, проиллюстрировав скорбное положение дел конкретным примером:
– Я на той неделе ездил к крупному застройщику на объект. Так вот: там лежит наш материал в стороне, при этом, прораб говорит: «Ваш карниз красивый, но у меня нет акта скрытых работ на него. А на эту сетевую дрянь – есть. Мне дешевле заплатить штраф за пересортицу, чем объяснять экспертизе, почему я взял не стандарт». Вот так вот, дорогие коллеги.
После некоторого молчания Всеволод повернулся к присутствующим и задал резонный вопрос:
– Всё ясно. Так, высказываемся – всё-таки, кто и что предлагает делать для выхода из ситуации?
Первым начал финансовый директор, поправляя очки:
– Мы можем рассмотреть вариант закрытия своего бренда, то есть мы идём в ту же сеть и становимся их контрактным производителем. Пусть они дадут нам матрицу, и будем лить их примитивные формы, но при этом – загрузим мощности. Как-то так.
– То есть ты предлагаешь мне выбросить двадцать лет репутации?! Стать рабом у сетей, которые завтра скажут: «Мы нашли завод в Китае дешевле, до свидания»?! Я в таком случае вообще – никто! Безымянный штамповщик!
– Сев, может, хватит? Продадим складские остатки, здание сдадим в аренду, у нас ещё есть активы, выйдем с минимальными потерями… – предложил директор по производству, не ожидая одобрения.
– Выйти? И куда я пойду? Я встаю в 6 утра двадцать пять лет! Если я сейчас закроюсь, я умру через полгода! Если не от инфаркта, так от скуки! И знаешь, что дальше будет? Все наши «друзья» строители будут звонить и спрашивать: «А что, Сева ваш не вывез? А мы-то говорили…» – голос Всеволода перешёл чуть ли не на вопль, а его руки рисовали в воздухе замысловатые фигуры. Он боялся той самой социальной смерти, боялся, что станет объектом для жалости.
– Есть еще вариант, компромиссный, – сказал молчавший до этого главный технолог, – Уходим от масс-маркета, так как не можем конкурировать с сетями в объемах. Но, как ранее сказал наш уважаемый финансовый директор, «уходим в эксклюзив» и становимся бутиком. Работаем только под ключ, в такой цепочке: архитектор – проект – мы – монтаж. Идём напрямую к частным клиентам, которые хотят уникальный дом, а не «коробку с пластиком».
– Сева, а что, если нам не убегать от сетей, а... разделиться юридически? Часть мощностей оставляем на аутсорсинг сетям – это кормит наше производство. А часть – делаем под небольшую лабораторию и оставляем под твоим брендом для штучных элитных архитектурных бюро. Ты не будешь директором завода, ты будешь арт-директором. Как тебе идея, а? – предложил финансовый директор, нервно рисуя в своём ежедневнике многогранную кубическую фигуру.
– Арт-директор... – бормочет Всеволод себе под нос, – Значит, я продаю цех и становлюсь просто «креативным стариком», так что ли?!
– Ты становишься тем, кто выжил, – жестко парирует тот, – Те, кто не продался сетям – они уже сидят без штанов, сети съели всех средних производителей. Остались либо гиганты, либо микробутики. Выбирай: либо ты царь в бутике, либо ты никто.
После недолгой паузы Всеволод сел в своё кресло и громко произнёс:
– Так, коллеги. Я принял решение. Решение моё следующее: наша производственная компания трансформируется в премиальный бренд, от всех жду конкретных предложений по выходу в новую для нас нишу рынка, с конкретными сроками, контрагентами и прочее. Даю срок вам на всё про всё – до конца месяца. Доложите мне каждый письменно: ребрендинг, нововведения в каталоге и на производстве, новые точки сбыта – с кем будем теперь работать, ну и прогнозный план на год – с издержками и прибылью! Всё, идите работать. – Всеволод резко махнул рукой и все нехотя начали подниматься с кресел, предвкушая впереди нелёгкий труд.
– Спишь? – спросила Ева, не поворачивая головы.
– Нет, слушаю мотор, – не открывая глаз, ответил он, – Ровно работает, а вот вчера на подъеме немного спотыкался, – сказал он, облокотившись правой рукой на дверь.
Они выехали затемно, чтобы как можно большая часть маршрута не пришлась на зной. Светло-бежевый Chevy Van снова мягко шуршал широкими шинами по асфальту – Ева и Александр возвращались из быстро пролетевшего отпуска в Москву. Когда солнце вышло из горизонта, то наполированные бамперы Chevy из нержавейки сверкали так, что некоторые встречные водители опускали солнцезащитные козырьки. 
Сейчас за рулем сидела Ева. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, в дорогу она одела цветные легинсы и льняную рубашку, которую завязала узлом на талии. Она вела машину со спокойной уверенностью, так как они проехали на ней уже около двух тысяч километров. На пассажирском сиденье в полузабытьи дремал Александр.
Стрелка спидометра замерла на отметке 110 км/ч, а в колонках аудиосистемы играл synthwave в стиле восьмидесятых. Ева чувствовала себя героиней какого-нибудь road movie: бесконечная дорога, любовь, красивая машина и свобода. Позади остались две недели ленивого счастья, а впереди – Москва, театр и суета.
Когда они миновали «Городищенский» пост ДПС в Волгоградской области, то жара уступила место предгрозовой духоте, небо слева начало темнеть, тяжелеть.
– Может, заедем, переждем? – кивнул Александр на придорожное кафе с пончиками и парковкой.
– Проскочим, – Ева сжала руль своими маленькими и тонкими руками чуть крепче, – От дождя же она не растает, верно?
Как только они обогнали фуру, то мощная молния с грохотом ударила где-то впереди, и начался пока ещё не сильный дождь.
Они проехали ещё около двухсот пятидесяти километров в сильный ливень, после чего он сошёл на нет. Ева почувствовала, что тяга под педалью газа начала пропадать, а стрелка тахометра заметалась в конвульсиях. После подёргиваний минивэн дал понять, что ехать он дальше не хочет.
– Что там с ней? – проснувшись, сонно спросил Александр. Он тут же почувствовал, что скорость сильно упала, и начались какие-то вибрации.
– Не знаю... – ответила Ева неуверенным голосом, – Тяги нет…
Гравий зашуршал по днищу, она включила аварийку и остановила машину на обочине. Они оба вышли, Александр открыл капот и из-под него вырвался жар, которым обдало их озадаченные лица. Они смотрели на слегка запылённый, но вылизанный до блеска двигатель, а взгляд Александра был направлен на карбюратор, как будто он о чём-то догадывался.
– Поплавковая камера, – выдохнул он. – Видимо, вибрация на трассе как-то повлияла и грязь из бака поднялась, забила игольчатый клапан, или прокладка на нём сдохла.
Ева тут же полезла в багажник за инструментами, под сумками где-то лежал в небольшом чемоданчике набор с ключами и прочими приспособами. Снова начал накрапывать дождь и крупные капли, падающие в подкапотное пространство, быстро высыхали от высокой температуры.
– Сейчас начнется ливень, – сказала Ева, глядя на небо. – Давай быстрее...
– Не торопи, не торопи, принцесса, тут спешка вообще ни к чему... – Александр из-за жары, что исходила от горячего мотора, уже снял футболку и склонился над карбюратором. – Подай-ка мне лучше ключ на двенадцать, маленькую отвёртку и фонариком посвети вот сюда.
Пока Александр разбирался с карбюратором, дождь усиливался и капли воды стекали по щекам Евы, пока она держала светодиодный фонарик, освещая рабочее пространство Александра. Мимо, на скорости пролетали машины, обдавая их мелкими брызгами. Наверняка, проезжающие думали: «Двое мокрых людей, копающихся в моторе красивой американской классики под проливным дождем на обочине – как же это романтично...».
– Есть! – крикнул он через десять минут, когда его пальцы нащупали мелкую песчинку, мешавшую работе клапана. – Всё, собираю обратно...
Ева молча держала над ним зонт, который отчаянно выворачивало усилившимся ветром. Она смотрела на его сосредоточенное лицо, на руки, которые были в бензине, и чувствовала не раздражение или страх, а спокойствие.
Рядом, грохоча, проносились фуры, заставляя минивэн  покачиваться от потока набегающего воздуха.
Когда Александр захлопнул капот и сел за руль, Ева забралась на пассажирское сиденье и дрожала от холода в мокрой одежде.
– Ну, давай, красотка… – прошептал Александр, поворачивая ключ в замке зажигания, после чего стартер с резким стоном провернул маховик 5,7-литрового мотора – восемь цилиндров вновь зарокотали ровно, мощно, перекрывая шум от дождя, стучащего по крыше, а стрелки тахометра и давления масла взлетели вверх.
– Поехали! – непринужденно произнёс Александр, радостно переведя рукоятку переключения автоматической коробки передач в положение «D», после чего тяжёлый минивэн с мощной пробуксовкой задних колёс и рыком мотора рванул с места, оставив на гравийной обочине две глубоких полосы от шин. 
– Поехали, да, скорее... – согласилась Ева, включая печку на полную мощность, чтобы хоть немного согреться и просушить мокрую одежду, которую она с себя сняла, оставшись лишь в трусах и новой сухой футболке с надписью «Терпение и труд – всё, я устал».
Когда они выехали на трассу, то дождь уже лил стеной, но машина шла уверенно и без сюрпризов. Через полчаса тучи начали расходиться, но вечернее солнце, клонясь к закату, уже прощалось с этим днём – оно золотило мокрый и чистый от ливня асфальт, который мерцал искрами кварца и дышал паром, возвращая небу принятую от него влагу. Александр и Ева спокойно ехали по трассе, любуясь громадной радугой, зависшей в разноцветном небе, и наслаждались этими минутами путешествия, ради которых всем нам стоило бы отвлекаться от рутины. 
– Она просто хотела приключений, – сказал он, пожимая плечами. – Не могла же она позволить нам скучно доехать до дома, она тоже захотела внимания к себе и напомнила нам о своём сорокапятилетии.
– Ага, – улыбнулась Ева, прижимаясь к нему и глядя в большое зеркало заднего вида на отражение заката. В покрытом еле заметной дорожной пылью сферическом стекле зеркала помещалось сжатое пространство трассы, уходящей извилистой лентой назад, лесная полоса и чистое вечернее небо, которое освещалось почти скрывшимся за горизонт солнцем оранжевыми, пурпурными и бирюзовыми красками. 
На въезде в Москву, когда они встали в пробку на МКАДе, Александр опустил стекло и в салон ворвались привычный шум мегаполиса и плотный, горячий, свинцовый воздух.
Торопливо пытаясь найти в смартфоне фотографии паспорта Евы, Вениамин нервно свайпал запятнанный пальцами экран, ища эти заветные фото из тысячи других. Наконец, найдя фотографии разворота её паспорта с адресом регистрации, он отправил их людям, в долговую яму которых лучше было бы не попадать.
Это были те самые прибалты, с которыми Веня вёл дела по легализации их доходов через фиктивные фирмы сферы услуг, что были оформлены на него. Около года назад Вениамин, желая большей финансовой независимости от этих «серых» совместных проектов с ещё более «серыми» бизнес-партнёрами, хотел в перспективе уйти из этого «бизнеса» и искал деньги на запуск собственного детейлинг-центра премиум класса, на что ему не хватало всего-то пять с половиной миллионов рублей. Веня подавал заявки на кредит в разные банки, но ему приходили отказы без объяснения причин, а просить денег у Всеволода или искать меньшую сумму и начинать что-то менее масштабное – его гордая натура не желала.
Не придумав ничего умнее, он снова наступил на грабли и решил одолжить денег у тех самых «инвесторов». Они предложили ему такие условия: тридцать процентов в год, и долг нужно было вернуть уже через год. Сумасшедший процент и мизерный срок возврата не испугали Вениамина, он был глупо и слепо уверен в своих силах, не оценивая их адекватно. Кроме того, ему выдвинули дополнительное условие – кто-то должен поручиться за него как заёмщика.
На это условие Веня предложил им крайне странное, абсурдное, а главное – подлое решение, на которое они согласились, а именно: он подписал с ними договор от лица Евы о поручительстве за его долг (с приложением цветной копии её паспорта), представив им её, конечно же, как совою кровную сестру. Что удивительно – они приняли его встречное предложение и также подписали этот договор, понимая при этом, что, строго говоря, юридически – это не документ. Но тут не так всё однозначно. 
Естественно, Ева не могла ни знать, ни догадываться о подобном предательстве, она не должна была нести абсолютно никакой ответственности за поступки Вениамина – ни моральной, ни тем более юридической или финансовой. Но суть этой бумаги была в ином: в случае надобности понудить должника вернуть деньги, у кредитора теперь был туз в рукаве в виде неплохого рычага для давления.
Прежде, чем передавать Вене деньги, специальный человек от его партнёров удостоверился в реальном адресе проживания поручителя, коим выступала Ева. За ней проследили, убедившись в том, что она на самом деле живёт по адресу прописки, заодно получив информацию о месте её работы, а также о модели и госномере машины, на которой она ездит. С этого дня над Евой фактически повис дамоклов меч, о котором никто не знал, а сам Вениамин – об этом даже не хотел думать, при этом считая, что долг он, безусловно, вернёт, и вернёт вовремя.
Ранее, в том разговоре с Всеволодом, когда Веня узнал, что он не его сын, он врал про окупаемость и хороший доход от его нового бизнес-проекта по детейлингу с автомойкой.
Первая и основная ошибка в организации этого стартапа была в том, что Вениамин промахнулся с локацией – рассчитывая сэкономить, он выкупил помещение в ангаре, который был расположен недалеко от не благополучного Бирюлёва. Этот спальный район на юге Москвы имел репутационный шлейф рассадника преступности и ореол массовых беспорядков. Второй просчёт состоял в том, что он закупил много видов дорогих бутылочек с автохимией на сумму более полумиллиона рублей, но ошибся с расходом, который тратился на одно авто. В итоге получилось так, что цена одной услуги для клиента оказалась занижена, а себестоимость – завышена. И третья ошибка Вени была в том, что он платил зарплату двум мастерам даже в пустой месяц, хотя первые три-шесть месяцев основатель такого заведения должен работать сам.
В итоге реальные дела обстояли совсем не радужно – проект не выходил на самоокупаемость, а срок по возврату огромного долга в семь с лишним миллионов рублей подходил к концу. Тревога Вениамина за ближайшее будущее нарастала с каждым днём.





Глава X


«Что Бог сочетал, того человек да не разлучает», Мф. 19:6



– Я хочу, чтобы у тебя было золотое обручальное кольцо, а у меня – серебряное, – сказала Ева, рассматривая витрину большого ювелирного салона.
– Милая, почему?! Почему не золотое? Я хотел нам обоим золотые купить… – недоумевал Александр, вопросительно глядя на неё. 
– Санечка, у меня золотых украшений – пруд пруди, ты забыл, что я – актриса? – ответила она нежно, взяв его за локоть, а потом звонко засмеялась, стараясь удержаться от этого смеха, но не могла – эти эмоции были вызваны переполнявшим её счастьем. Затем Ева спокойно добавила:
– Хочу, чтобы золотое кольцо символизировало солнце в нашем брачном союзе, а ты бы, как муж, соответствовал этому солнечному свету. А серебряное – было бы подобием меньшего светила – луны, она бы блистала отражённым солнечным светом… Как тебе такая идея? – сказала она и посмотрела на него снизу вверх, загадочно улыбаясь и переводя взгляд то на витрину, то на его всё ещё немного удивлённые глаза.
– Весьма красиво… Если ты хочешь так – я согласен и не буду с тобой спорить, – ответил он, взяв её одной рукой за талию.
Сейчас Александр не чувствовал ничего, кроме той любви к Еве и восторга относительно её слов, от которых все посторонние мысли убежали прочь, оставив их один на один. Он, не раздумывая, крепко обнял её и поднял так, чтобы её лицо оказалось около его губ, затем он поцеловал её, но это длилось недолго, так как Ева не хотела это афишировать в людном месте.
Они не хотели стандартной, заурядной свадьбы в ресторане или на теплоходе, и вопрос в данном случае был не в том, что нужно сэкономить на праздновании – им просто не хотелось привычных шаблонов, пафоса и торжественной напыщенности.
Неформатная свадьба проходила в последних числах августа в здании дворца культуры ЗИЛ, который находился на территории, где когда-то ударно работал уже не существующий теперь завод им. Лихачёва. Александр договорился через своего друга Михаила с директором этого учреждения, арендовав на сутки зал библиотеки вместе с располагавшейся в ДК полноценной обсерваторией с раздвижным вращающимся куполом и уникальным антикварным телескопом Рейнфельдера-Хертеля. Читальный зал этой библиотеки располагал пространством для разных мероприятий – от камерных банкетов до дискотеки.
В ночь с пятницы на субботу стояла очень ясная погода и молодожёны прибыли днём, чтобы застать закат.
Сегодня Ева была одета в шёлковое платье-комбинацию цвета «пыльная роза» длиной чуть ниже колена, поверх – лёгкое более тёмное кашемировое пальто того же цвета, на её ногах красовались замшевые лоферы на плоской подошве, а декольте и запястье украшали ожерелье и браслет из крупного барочного жемчуга. Александр сегодня щеголял в тёмно-синих костюмных фланелевых брюках, водолазке из мериноса и пиджаке свободного кроя из мягкой шерсти.
Они припарковали свой красный Plymouth Barracuda на территории дворца культуры, Александр достал из багажника огромный букет кремовых роз, связанных широкой шёлковой светло-сиреневой лентой, и они неторопливо, прогулочным шагом направились к входу в здание, но задержались на улице, о чём-то разговаривая. 
Немногочисленные гости к этому времени уже слонялись кто по зданию, кто по территории. Со стороны Евы приглашены были только родители и сестра, а со стороны Александра – друг Михаил. Они, конечно же, хотели, чтобы на свадьбе присутствовал и Вениамин, но в разговоре с сестрой по телефону он сказал, что очень сильно занят и как раз в этот день он уезжает в Сочи по делам, которые никак нельзя отложить.    
– Ты только посмотри, пап, в какую дыру мы приехали, – с ехидной насмешкой съязвила Людмила. – Вместо того, чтобы снять для свадьбы твоей дочери нормальный статусный ресторан, этот чернорабочий пролетарий привёл её в совковое ДК – ну как бедный студент, в самом деле. Ну, хоть бы захудалый лимузин гостям заказал!
– Ну, она, глупенькая, в тридцать восемь решила, что это – любовь. А ты чего? Завидуешь, что ли, что сестра замуж выходит, а ты одна? – хладнокровно ответил отец и с вопросительной улыбкой посмотрел на старшую дочь.   
От услышанного в свой адрес Людмилу резко обуяло чувство негодования, и её симпатичное лицо сменило ехидную мимику – на гневную. Чтобы её не услышали молодожёны, она попыталась говорить немного шёпотом, но всё равно вышло довольно громко:
– Чему тут завидовать?! Да мне её просто жаль, она привыкла к вниманию на сцене, а тут – придется играть роль вечной кормилицы. Где он работает? В гаражах у дяди Васи? Его доходов наверняка хватает только на еду и бензин для его старых корыт! Ну, ты же знаешь, зачем он на ней женится – квартира, BMW – это всё чьё? Твоё! Этот ловелас – как Золушка, только наоборот. А она актриса, у неё – имя, она могла бы крутить роман с продюсерами и спонсорами. А этот что? И посмотри, как он собственнически на неё смотрит.
– Реставратор... – ожесточённо и со скептицизмом проговорил Всеволод, сплёвывая на пыльный асфальт. – Раньше таких работников без всякого пиетета называли «автомеханиками». А сейчас – все вдруг реставраторами стали.
Когда совсем стемнело, то все сидели в просторном библиотечном зале ДК с высокими потолками за отдельными круглыми столиками, накрытыми белыми скатертями, которые доставали чуть ли не до паркетного арнаментного пола. Стены читального зала были сплошь уставлены разношёрстными книгами, что создавало для свадебного празднования довольно незаурядную атмосферу. Из аудиоколонок, закреплённых на стенах, мягко звучали музыкальные произведения «золотого века» русской классики вперемешку с хитами заокеанской рок-музыки: «Руслан и Людмила» Михаила Глинки, «Riders on the storm» The Doors, «Евгений Онегин» Петра Чайковского, «All Along the Watchtower» Джимми Хендрикса и другие.
– Ну что, дорогие мои… Я, как отец, сейчас должен бы был сказать: «Дочь, ты, наконец, нашла свои крылья, крылья счастья». Но я скажу: «Если ты думаешь, что нашла эти крылья, то смотри, чтобы они не унесли тебя к солнцу…».
Из-за неоднозначности отцовского тоста за столиками наступила пауза, и лишь Людмила еле слышно хихикнула, не удержавшись от так любимого ей ехидства.
– Ладно, ладно, шучу я. Александр, ты – человек... харизматический, импозантный. Ева говорила, что ты можешь из ведра болтов Феррари собрать. Но, всё-таки, вот, скажи мне, любезный, а из чего ты будешь собирать её счастье?..
Александр, зная в общих чертах неприветливое отношение Всеволода к себе, не был удивлён его словам. Не раздумывая и не вставая с места, он ответил на вопрос:
– Всеволод Андреевич, дорогой, раз уж речь снова  зашла про болты… мы с моей любимой, прекрасной Евой – просто подошли друг другу, как болтик и гаечка. Вот так. И, потом… счастье, как вы изволили выразиться – его не собирать надо из чего-то, а каждый день работать над ним, отдавая своё время и силы для любимого и близкого человека. Подумайте об этом.
После поученного ответа Всеволод, молча и недовольно поставил обратно на стол бокал с виски, не отпив из него ни грамма. Он попросту не находил слов для того, чтобы можно было красиво парировать на этот демарш зятя. Но тут в дело решила вступить Людмила. Держа в руке уже далеко не первый за этот вечер бокал шампанского, и находясь под хорошим градусом, она выдала ещё более оскорбительный пасквиль:
– Александр, скажите-ка нам, правда, что вы разорились на прошлой свадьбе? И, кстати, вы, случайно, не любите ли дарить чужие кольца?..
В зале снова наступило молчание, на фоне которого слышна была лишь музыка. Но Ева не растерялась и отразила едкую контратаку сестры, сказав с лёгкой улыбкой:
– Людок, милая моя, я понимаю, что в сорок три, наверное, обидно пытаться поймать заветный букет в десятый раз, но, всё же, во-первых, не сочиняй небылиц, а во-вторых, уж поверь, – тут Ева медленно провела рукой по читальному залу, и продолжила – Это всё стоило гораздо дороже всех твоих пластических операций.
После такого эмоционального застолья у всех возникало желание подышать свежим вечерним воздухом, или отвлечься от этих натянутых разговоров. Приглашённые то выходили на улицу, то подходили к полкам с книгами, которые много лет никто не трогал и не открывал.
– Кстати, а когда мы пойдём в телескоп ночное небо смотреть? – у всех громко спросила Людмила, не обращаясь к кому-то конкретно. Не получив ответа, она спешно пошла в сторону выхода, чтобы утешить себя сигаретой, которые она начала курить не так давно.
Через некоторое время Александр также вышел на улицу, чтобы забрать из машины зарядное устройство для смартфона. Вынужденно встретившись с Людмилой, она его окликнула:
– Слушай-ка, «механик-маляр», подойди-ка… – подозвала она его и затянулась глубже. – Знай, если что, у тебя нет шансов – папа надёжно защитил её наследство, ты ничего не получишь, ты зря стараешься. К тому же, она не любит тебя, у неё была уже однажды очень серьёзная любовь, а молния, как известно, не бьёт два раза в одно дерево. Так-то, красавчик…
Александр терпеливо выслушал её и, глядя в глаза, ответил:
– Люд, у тебя губа накрашена неровно… Кстати, я могу подшаманить твою Тойоту за недорого, мне не жалко. А вообще, видно же, что ты просто завидуешь, что у Евы есть муж и сцена, а у тебя – только роль злой сестры в этом балагане.
– Да ты кто вообще?! – злобно начала она, – Безродный ремесленник! У меня свой маникюрный бутик, а у тебя-то что? Пыльный гараж со старыми вёдрами? Ну-ну… – её лицо покраснело от злости, и она полезла в свой клатч за второй сигаретой.
– А у тебя клиентов много в твоём бутике-то? То-то. Тебя гложет, что Ева нашла нормального мужика, который не просит у неё денег и не спит с её подругами, в отличие от твоих…
Александр не успевает закончить фразу, как Людмила замахивается на него клатчем, но тут из двери здания на улицу выходит Михаил и она опускает руку, после чего торопливо уходит обратно в зал. «Через год всё равно разведутся...» – сказала она сама себе и нервно начала наливать шампанское в бокал. Люда перестаралась с мерой, и пена хлынула через край, залив её ноги в новых открытых туфлях на анкл-стрепе. «Твою ж…» – ругнулась она и заторопилась в дамскую комнату отмываться.   
– Ну и сестрёнка у неё… Нагловатая, мягко скажем. – отметил Михаил, поджигая папиросу немецкой бензиновой зажигалкой Rowenta, которую ему подарил один из клиентов их реставрационной мастерской. 
– Да. Но я уже всё высказал ей, что хотел. А вообще – несчастный она человек, вот и всё. 
– Но, всё-таки, должен сказать, что ты отлично держишься, я бы уже давно распатронил её змеиный язычок… – смеясь сказал Миша.
После праздничного ужина директор обсерватории пригласил молодожёнов и гостей в купол с телескопом.
Городское расположение обсерватории вносило свои коррективы в качество наблюдения за небом, так как свет от фонарей и атмосферная дымка загрязняют изображение.
Когда все поднялись в купол, то через пять минут адаптации зрения к темноте погас даже служебный красный фонарь, после чего открылся сдвижной сектор купола телескопа. Чтобы выровнять температуру зеркала телескопа с уличной, перед началом процесса наблюдения включились специальные вентиляторы, а громоздкая механика системы движения телескопа работала плавно.
Ассистент обсерватории поймал Вегу – ярчайшую звезду в созвездии Лиры. Вега – белая с голубоватым оттенком звезда, расположенная близко к Земле, астрономы называют её эталоном яркости. Затем ассистент перешёл к основному окуляру с малым увеличением, чтобы проверить точность, а потом установил мощный окуляр с трёхсоткратным увеличением для детального обозревания.
Московское небо имело розовато-оранжевый фон, поэтому хорошо были видны только самые яркие объекты: Луна со своими сухими морями, «ржавые» полосы Юпитера и его спутники, кольца Сатурна, двойные звёзды Альбирео – золотая и голубая, шаровые скопления были похожи на россыпь сахарной пудры на чёрном бархате.
Когда сеанс астрономии был окончен, купол закрылся, а телескоп ушёл в «домашнее положение» объективом вниз. Александр и Ева вышли на улицу, вернувшись снова в этот шумный, привычный им мир.
Держа друг друга за руку, они медленно шли и смотрели на уже другое небо.
– Саш, смотри, теперь небо над Москвой кажется таким пустым, хотя мы с тобой только что видели, что оно живёт.
– Да, милая, отсюда кажется, что эта жизнь спрятана от нас всех за пеленой городских огней.
Родители и сестра уже собирались уезжать домой, а молодожёны планировали убыть в шикарный свадебный гостиничный номер на шестьдесят седьмом этаже в апартаментах Москва-Сити, который Александр забронировал накануне.   
Перед самым отъездом Всеволод подозвал к себе Александра, чтобы что-то сказать.
– Милая, я сейчас вернусь, твой отец чего-то зовёт меня, – сказал он Еве и пошёл в сторону машины Всеволода.
– Слушай, давай начистоту. Ева – изнеженная и избалованная женщина, она привыкла жить как сыр масле, а тебе нужна какая-нибудь простая и непримечательная баба, которая будет перед тобой лебезить и заглядывать в рот. Признайся себе, наконец, что ты реально не оцениваешь свои силы, ты её попросту не потянешь – ей нужен сильный и состоявшийся мужчина. 
– Вы, Всеволод Андреевич, хорошо свою дочь знаете?.. – начал отвечать Александр, но Всеволод тут же с возмущением его перебил:
– Чего ты сказал, сосунок?! Думай, когда рот открываешь! У тебя мозги за языком успевают вообще?
Ожидая такой реакции от собеседника, Александр, глядя на то, как Людмила садится в свою машину и уезжает, спокойно ответил:
– Ладно вам, Всеволод Андреевич, не обижайтесь. Я только хотел вам сказать, что Ева – настоящая женщина, а не такая, как вы её сейчас мне описали. Она не белоручка и не «кисельная барышня», она не сбежала от запаха бензина, не морщится, когда загружает мою грязную одежду в стиральную машину. А что до ваших денег – мне они не нужны, оставьте лучше их Людмиле на успокоительное…
Дослушав Александра, Всеволод смял в руке пустой картонный стакан и, ничего не сказав, открыл дверь своего Lexus, сел в машину и с силой захлопнул дверь.
Так закончилась публичная часть празднования их свадьбы и начиналась приватная.
Они лежали на просторной кровати в огромном номере с множеством свечей. Их комната располагалась на шестьдесят седьмом этаже башни Москва-Сити, панорамные окна «в пол» открывали перед ними ночной вид на мерцающий мегаполис: отсюда были хорошо видны Москва-река и Кремль.
– Знаешь, хоть ты и имеешь дело с железом, стапелями там всякими, компрессорами… но ты, как будто, нежнее меня… твои прикосновения такие ласковые, но в то же время могут быть сильными, от которых у меня дух захватывает... Глаза – они такие синие и глубокие, а во взгляде всё время читаются какие-то думы или какая-то неуловимая печаль. Я права?
– Раз тебе так кажется, значит оно так и есть. Я доверяю твоим проницательным наблюдениям. Ты, я считаю, неплохо умеешь подмечать неочевидные вещи, на которые мало кто вообще обратил бы внимание.
– Не уходи от ответа, скажи, что за думы такие у тебя? И что за печаль на сердце? – настаивала Ева на точном ответе, то гладя его плечи, то массируя его спину.
– Какие у меня думы? Сказать – «ни о чём», так ты не поверишь, а сказать как есть – испугаешься… – рассмеялся Александр и сразу продолжил:
– Ладно-ладно, я пошутил, не беспокойся. Нам в институте один преподаватель говорил, что невозможно ни о чём не думать, мозг всегда что-то перерабатывает, поэтому все о чём-то думают всегда. Поэтому… Знаешь, если серьёзно, то последние полгода я много думаю о тебе, о том, как я тебя люблю: без тебя мне трудно дышать, а когда ты со мной, то для меня любые трудности – это ничто, пыль. Раньше для меня проснуться рано утром – это была такая пытка, но теперь я с радостью просыпаюсь, чтобы увидеть, как ты ещё спишь: чтобы разглядывать твоё невероятно красивое лицо, руки, а потом приготовить тебе завтрак, чтобы тебя порадовать. До нашей встречи я думал, что уже любил женщину по-настоящему, но теперь, когда я знаю тебя, милая, я осознал, что ты первая женщина, которую я полюбил на всю жизнь. Я никогда ничего не боялся, но сейчас я понял, что боюсь – потерять тебя, моя ласковая. Кстати, как там в твоей песне? «А давай состаримся вместе?» – да, я этого хочу.
– Ммм… Любимый мой Сашенька… – нежно сказала Ева и мягко обняла ладонями его голову, прижав к своей груди. – С тобой я чувствую, что мне не нужно никому ничего доказывать, мне хочется быть самой собой. Как же я тебя люблю и обожаю. 
Через несколько дней в ранний утренний час их машина плавно катилась по туманной и пустой трассе М-11 «Москва – Санкт-Петербург». Запрокинув спинку сиденья назад, Ева полуоткрытыми глазами смотрела в окно: природа спала под вуалью белого тумана, погрузившись во влажную тишину. Овраги и низины буквально были затоплены молочным морем, на поверхности которого виднелись лишь верхушки кустов и молодых деревьев. Белый цвет тумана издалека был таким насыщенным, что ей казалось – это молоко и его можно пить. Но вот уже появились первые лучи ещё не яркого солнца, и тяжёлый туман начинал мало-помалу растворяться.    
На следующий день после приезда Александра и Евы в Питер было запланировано таинство венчания – в небольшом каменном храме Пресвятой Владычицы Богородицы, игумении горы Афонской, который располагался в посёлке Сапёрный, города Колпино, что совсем недалеко от Санкт-Петербурга.
Александр и Ева стояли в храме на разостланном розовом плате перед аналоем, на котором лежал крест с распятием Спасителя, Евангелие и венцы. Молодожёны держали в руках зажжённые свечи, огонь которых был похож на их общую, пламенную и чистую любовь друг к другу.
«Даруй им плод чрева, доброчадие, единомыслие в душах, возвысь их, как кедры ливанские, как виноградную лозу с прекрасными ветвями, даруй им семя колосистое, дабы они, имея довольство во всём, изобиловали на всякое благое дело и Тебе благоугодное. И да узрят они сыновей от сынов своих, как молодые отпрыски маслины, вокруг ствола своего и благоугодивши пред Тобою, да воссияют как светила на небе в Тебе, Господе нашем», – читал священник, а к куполу храма поднималось благоухание ароматного ладана.
В знак радости, веселья и напоминания о чудесном превращении воды в вино, совершённом Иисусом Христом в Кане Галилейской, Александр и Ева троекратно отпили красное вино из принесённой чаши общения. Но эта чаша символизировала не только радость и веселье, но также и готовность к общему семейному труду, терпению, которые ежедневно совершают нормальные супруги, желание к неразрывному общему будущему, которое, как известно, не исключает ничего, и может как радовать, так и наоборот.
Солнце слепило глаза Вениамина через отражение мокрого асфальта, который сегодня утром щедро полили коммунальные службы Москвы. Сейчас мир ему казался ненастоящим, картонным и декоративным. Он смотрел, как люди идут по Пушкинской площади на работу, пьют кофе, как кто-то, смеясь, болтает о весело проведённых выходных, а кто-то уткнулся в свой смартфон и листает ленту новостей. «Все они не чувствуют даже и малой доли того, что я сейчас испытываю…» – думал Веня, мучаясь от безысходности своего положения, в которое легко можно было не попадать.
В голове Вениамина блуждали мучительные мысли: «А может, они забыли про меня и мой долг? Нет, такую сумму не забывают… А если пойти сейчас к Всеволоду, упасть на колени и сказать правду? Он вытащит деньги из фирмы, продаст машину… Нет!.. Господи! Что мне делать?.. Кредит в банке не дадут мне, это очевидно, мне уже ни один банк не даст ничего. Всё, моя история – это конец…». Он сел на лавочку в сквере и обхватил свою несчастную голову руками, пытаясь отвлечься шумом воды Пушкинского фонтана от отчаянных мыслей.
В результате хаотичных размышлений Веня решил затаиться и пропасть с радаров, предварительно сообщив Лилии, что он уезжает в отпуск на месяц, а может и на более долгий срок. После чего он вытащил сим-карту из смартфона, скопировав контакты и всю информацию в «облако», и сжёг симку зажигалкой. Свой смартфон он уничтожил, сбросив его в Яузу с Астаховского моста. Затем он купил без паспорта новые сим-карту и телефон, и выехал на своей машине в сторону Сочи, где жил его приятель, который за небольшую плату был готов предоставить ему на какое-то время небольшой домик на берегу Чёрного моря, где в конце августа ещё была жаркая погода.
– По всей видимости, у него сердечный приступ. Скорую вызывайте, чего ждёте-то? Сева, а ты посиди пока тут. – сказал директор по производству и, видя растерянность присутствующих, сам начал звонить в неотложку.
– Окно откройте шире! И кондиционер тоже на полную! – распорядился финансовый директор, помогая Всеволоду ослаблять на шее туго затянутый галстук.
Боль в груди застала его на совещании в офисе, и она распространялась в левую руку и спину, через пять минут Всеволода настигла внезапная и необъяснимая слабость в теле. Жжение в груди продолжало усиливаться и чувство тревоги с головокружением начинало накатывать на него всё сильнее.
 Ева, Лилия и Анна поочерёдно дежурили в отдельной палате клиники, куда госпитализировали Всеволода с инфарктом.
– Милая, привет. Ну как там у него дела? – спросил Александр, когда Ева вошла в квартиру, поздно вернувшись домой из клиники.
– Привет, любимый. Очень слаб, еле встаёт, но доктор сказал, что всё должно быть хорошо и он поправится. – ответила Ева, с усилием стягивая с ног чёрные сапоги-трубы на высокой шпильке. – Сейчас назначили полный комплекс обследований, по итогам будем решать, какое лечение будет эффективно. А у тебя как дела?   
– Да у меня-то всё хорошо. Кисунь, смотри-ка, я сегодня у нашей двери обнаружил запечатанный конверт, его засунули между наличником и стеной. На нём твоё имя, я его не стал распечатывать, поэтому вот – отдаю его тебе.
Александр взял со столика прихожей этот конверт и передал его ей в руки. Ева тут же при нём оторвала край конверта и достала из него лист с напечатанным текстом, который сразу начала читать вслух: «Уважаемая Тихомирова Ева Всеволодовна! Настоящим напоминаем, что Вы являетесь поручителем по договору займа от 04.06.2025, заключенному с Тихомировым Вениамином Всеволодовичем на сумму 5 500 000 (пять миллионов пятьсот тысяч) руб. 00 коп. с условием предоставления указанной суммы под 30 (тридцать) процентов годовых на срок 1 (один) год и несёте полную солидарную ответственность за исполнение обязательств заёмщика по указанному договору. Вместе с тем, по состоянию на 30.08.2026 заёмщиком не выполнены обязательства по возврату указанного займа. Кроме того, заёмщик Тихомиров В.В. скрылся и не выходит на связь. Принимая во внимание изложенное, Вам надлежит в максимально короткий срок погасить задолженность перед ООО «Контроль-Финанс» в сумме 7 150 000 (семь миллионов сто пятьдесят тысяч) руб. 00 коп. без учёта неустойки в сумме 73 564,00 руб. Напоминаем, что проценты и неустойка продолжают начисляться до момента полного погашения долга. Реквизиты для оплаты прилагаются.».
Когда Ева закончила читать это злосчастное письмо, то в её глазах потемнело, и она села на пол, скользя спиной по стене.
– Так, спокойно, ты же ничего не подписывала? Верно? – спросил он, взяв её за руки, чтобы поднять с пола.
– Что это вообще такое?! Какой кредит?! Какие ещё семь миллионов?! Нет, Саш, я ничего не подписывала… Веня… что он наделал, идиот… – раздражённо сказала она и бросила это письмо от себя подальше.
Не дозвонившись до Вениамина, они думали, как теперь будут выходить из этой скверной ситуации, но письмо с претензией по оплате долга было только началом травли и шантажа.
– Сань, смотри. Когда дознаватель или следователь ОВД, которому поручат проводить проверку по вашему с Евой заявлению или сообщению о преступлении, он должен будет квалифицировать деяния этих лиц как вымогательство. Но только при обязательном условии, что угрозы в её адрес реальны. Иными словами, у вас должны быть основания опасаться этих угроз, понимаешь? – разъяснял Александру его знакомый юрист. – Да, заявление о вымогательстве в полиции примут, даже если насилия не было, но пойми, что если долг подтвердится, а я так понимаю, что он есть, то требования кредиторов правомерны, а их умысел не будет направлен на незаконный возврат средств. И тут твоё заявление пойдёт по менее жёсткой статье – самоуправство, а там уже можно будет отделаться штрафами, если, конечно, это не самоуправство с применением насилия. Как-то так…
– Понятно в целом. Будем готовить заявление, поможешь с этим? – спросил он и протянул руку юристу на прощание.
– Да, без проблем. Скинь мне сюда письмо, в ответном я тебе пришлю готовое заявление. И то письмо к нему не забудь приложить, и доверенность от Евы на себя, если сам пойдёшь без неё, – сказал он и дал Александру свою визитку с адресом электронной почты.
С целью психологического давления на телефон Евы звонили неизвестные понукатели, угрожавшие ей «посадить на пять лет по статье 159 УК РФ за мошенничество». На адрес начали приходить липовые повестки в суд и судебные приказы, письма с печатями коллекторских контор со срочными требованиями вернуть долг.
Александр установил автономные видеорегистраторы у двери в квартиру и на машину Евы, которые в режиме 24/7 транслировали изображение на его смартфон, но отследить никого не удавалось.
Он, не желая утруждать Еву, которая сейчас сильно уставала у больничной койки отца, сделал от её имени на себя доверенность на право подачи документов и заявлений в районное УВД. Его заявление зарегистрировали в книге учета заявлений и сообщений о преступлениях, выдав взамен талон-уведомление.
В один из дней Ева, пытаясь найти в офисе Вени хоть какие-то сведения, которые были бы связаны с займодателями брата, перерывает вверх дном все вещи в его кабинете: она с решимостью и без стеснения вытряхивает всё из тумб и полок шкафов. Но, просмотрев все папки и бумажные документы, документы и флешки на компьютере брата, она ничего не находит. Уходя из его кабинета ни с чем, она в отчаянии и с размаху хлопает дверью.
Следом за этим Ева слышит, грохот и звук битого стекла. Она вновь заходит в кабинет и видит, что на полу лежат осколки от стеклянной рамки с грамотой Вениамина, которую он когда-то получил на офисном турнире по настольному теннису. Ева бросает взгляд на стену, где висела грамота, и видит небольшой лючок, который не запирался на ключ. Она встаёт на кресло, подложив под ноги несколько папок с документами, кончиками пальцев дотягивается до этой маленькой дверцы, и открывает её, после чего нащупывает внутри некий предмет.
Стоя буквально на кончиках пальцев, Ева достаёт из тайника красную флешку, проверив на ощупь, что кроме неё там больше ничего нет.
На этой красной флешке были сохранены имена пользователей в месседжерах и номера телефонов партнёров Вениамина, а самое интересное – детальная информация по деятельности фиктивных фирм, в том числе, по отбеливанию через их счета серьёзных объёмов «чёрных» денежных средств, а также сведения об уходе от налогов на десятки миллионов.
Через три дня по результатам проведённой проверки в рамках заявления Александра о возбуждении уголовного дела в отношении ООО «Контроль-Финанс» руководителем следственного органа было принято решение об отказе в возбуждении уголовного дела ввиду отсутствия состава преступления по статьям 163 УК РФ о вымогательстве и 119 УК РФ об угрозе убийством или причинением тяжкого вреда здоровью.
– Милая, есть новости. По нашему заявлению принято решение и, к сожалению, оно не утешительное – отказ в возбуждении уголовного дела. Пишут, что нет состава преступления! Ничего, я уже знаю, что делать, не переживай. Данное постановление мы имеем право обжаловать в прокуратуре, завтра же заявление подготовлю.
– Ясно… – с грустью ответила Ева и подошла к нему, чтобы обнять. – Саш, я кое-что нашла в офисе у брата – смотри, – сказала она, доставая из своей сумочки красную флешку.
На следующий день Александр подготовил заявление в прокуратуру об обжаловании решения УВД, но, предчувствуя долгие сроки рассмотрения и затягивания административных процедур, он начал пытаться установить связь с кредиторами исчезнувшего Вениамина – на той красной флешке были контакты людей, которые, по всей видимости, были уполномочены на принятие решений.
Учитывая медлительность государственного аппарата и случаи злоупотреблений, а также желание не похоронить доказательства, Александр решил не направлять в прокуратуру найденный компромат на кредиторов, у него была другая идея – показать эти материалы вымогателям для того, чтобы они их с Евой оставили в покое.
– Саша, прошу тебя! Умоляю! Не надо этих встреч, мы не знаем – кто на самом деле эти люди! Ты запросто можешь оттуда просто не вернуться! – слёзно уговаривала его Ева оставить эту опасную затею.
– Милая, любимая, посмотри – ты же не спишь уже три недели! А ходишь на работу ещё как-то и сидишь с отцом. На тебе лица нет, ты скоро просто упадёшь где-нибудь по дороге. Полиция нас послала в прокуратуру, прокуратура тянет и тянет кота за хвост, а мы живём в этом страшном сне. Скажи, кто нас с тобой защитит, если мы сами не попытаемся ничего сделать?!
Через два дня Александру удалось выйти на человека от кредиторов, и они назначили встречу на следующий день, на 13.00.    
– Если я тебе не позвоню через три часа – отправляй это в службу экономической безопасности ФСБ, управление «К», они занимаются розыском незаконных финансовых потоков и прочим. Также копии этого дела отправь в СКР, прокуратуру и Росфинмониторинг. Тут всё, всё для того, чтобы эти торговцы смертью сели надолго, – перед уже назначенной встречей с людьми из ООО «Контроль-Финанс» Александр давал инструкции Михаилу.
– Через час я буду ждать на секторе «Д» цокольного этажа парковки ТЦ «Рио», Дмитровское шоссе. Приеду один и без оружия. Моим паролем будет – включённый фонарик в руке, – говорил Александр с кредиторами Вениамина.   
– Никаких фонариков, телефонов и прочих электронных устройств. Мы вас и так узнаем, не переживайте, – проговорил голос на другой стороне умиротворяющим тоном, который никак не укладывался в то, чем эти люди занимались на самом деле.
Александр взял с собой охотничий нож, подаренный ему Мишей на день рождения – он закрепил его на голенище под широкими джинсами. «Если меня не обыщут, то у меня будет дополнительный шанс», – думал он.
Уже через сорок пять минут он ждал их в условленном месте, в широких джинсах и льняном пиджаке свободного покроя. Ровно через пятнадцать минут к Александру подъехал тёмно-синий Volkswagen Multivan c наглухо тонированными окнами и из него вышли трое мужчин разной комплекции и роста в тёмно-серых костюмах и в тёмных очках:
– Поехали, расскажешь в машине всё, – командным тоном сказал один из них.   
– Ну, что делать, поехали… – ответил Александр, видя, что других вариантов сейчас нет.
Они залезли в салон, и машина тронулась к выезду с парковки. Внутри, помимо этих троих и водителя, сидел худощавый человек лет пятидесяти пяти, в чёрном костюме и чёрной бейсболке – он молчал до тех пор, пока машина не выехала на улицу и Александра не обыскали на предмет наличия оружия, телефонов и диктофона.
– Что, зарезать меня хотел, да? Рыцарь тоже мне… Думал свою бабу спасти от долгов? – обратился к нему человек в чёрном, когда его люди нашли охотничий нож.
– Это не её долг, – ответил Александр, рассматривая собеседника, левая сторона лица которого была в шрамах.
– А это не важно. Её подпись стоит в договоре, она – поручитель. Говори лучше давай, когда я увижу свои деньги, полную сумму с неустойкой? – всё так же хладнокровно продолжал он.   
– Денег нет, потому что она ничего не подписывала, её подпись была подделана заёмщиком. Я искал встречи с вами, чтобы предложить выход из этой ситуации для обеих сторон, – сказал Александр и разжал кулак – в его руке была красная флешка, – Здесь собраны все данные: имена, деятельность фиктивных фирм, через которые вы отмывали деньги, уход от налогов и ещё много чего интересного для СК и прокуратуры. Думаю, вы и сами всё знаете – что тут. Поэтому, я предлагаю вам сделку: вы отстаёте от моей семьи, а я уничтожаю это и все копии. Но если вы отказываетесь от моего предложения, и меня не будет дома через три часа – эта информация уходит в ФСБ, СК и Росфинмониторинг, и тогда вы все сядете, и очень надолго. Надеюсь, что мы с вами договоримся, – закончил он и убрал флешку во внутренний карман пиджака.
Человек в чёрном молчал около минуты, потом кивнул Александру:
– Давай сюда её. Не переживай, от твоей бабы отстанут…
Александр достал и протянул ему флешку, тот взял, и тут же швырнул её ему под ноги, как что-то ненужное.
– А теперь, скажи: ты кто такой, ссыкло, чтобы угрожать мне?! Ты, видимо, знать не знаешь, с кем говоришь сейчас…
Он кивнул своим людям в сером:
– Проучить, чтобы другим неповадно было…
На Александра накинулись трое сзади и начали душить. Они закончили, когда Александр перестал дышать. Проезжая по окрестностям города Долгопрудный, его выкинули из машины в безлюдной промзоне.
Прохожая девушка с собакой, обнаружив лежащего мужчину, вызвала скорую помощь. После приезда неотложки у Александра прощупывался пульс, но по дороге в больницу его сердце остановилось, а реанимация была уже бесполезной.
– Здравствуйте, это Ева Виноградова? – поспешно прозвучал голос за дверью, как бы стараясь поскорее закончить ещё не начатый разговор.
– Да… Кто это? – спросила она, посмотрев в глазок двери квартиры, уже предчувствуя печальные известия. Она увидела сотрудника УВД в форме.
– Следователь, – ответил он и показал удостоверение в развёрнутом виде.
Ева открыла дверь.
– Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, Александр Владимирович Виноградов, ваш супруг?
Ева закрыла лицо руками и молчала. Через какое-то время она, не открывая лица, громко разрыдалась.
Весь мир для неё рухнул в одно мгновение. Еву охватила скорбь. Увидев его зубную щетку в ванной, она упала на колени, почувствовав в теле невыносимую слабость от боли утраты.
Потом она начала злиться на Александра так, как можно злиться только на самого родного человека: «Зачем? – кричала она в подушку, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони чуть ли не то крови, – Ты же мог этого не делать! Ты эгоист! Ты принял это решение за нас двоих! Какое ты имел право подставлять под удар себя и нашу общую любовь? Лучше бы мы уехали куда-нибудь далеко отсюда, и ты был бы сейчас жив!». Ева чувствовала себя преданной своим же спасителем, её сердце металось между желанием благодарить его и желанием разбить его фотографию, которая стояла на тумбочке, рамкой об пол.
Пустота на другой стороне кровати была невыносимой, а самое страшное – в глубине души Ева понимала, что если можно было бы всё вернуть назад, то Александр опять бы не послушался и поступил бы так же – и именно осознание этого заставляло её плакать особенно горько.
«Если бы он струсил, но выжил – то я, может быть, через какое-то время презирала бы его. Но он не струсил – и теперь я не знаю, как жить с этой холодной благодарностью, её холод обжигает душу… мы с тобой даже жить ещё не начали, и даже ни разу не поссорились – мой Сашенька…».
Время от времени она вспоминала слова священника: «у Бога нет мёртвых. Кроме тех, кто сам выбрал смерть, совершая преступления».
Засыпая вечером одна, Ева вспоминала лотосовые поля и лодку, оранжевый закат и ливень, сломавшийся по дороге карбюратор и его руки в масле и бензине, его нежный взгляд и рассказы про то, что автомобили – живые как люди.
Ева каждый день проходила мимо красного Plymouth Barracuda, который без движения уже много дней стоял на парковке около её дома, машина была покрыта толстым слоем пыли, а колёса были уже приспущены, потеряв рабочее давление. Сегодня Ева обратила внимание, что на лобовом стекле со стороны водителя кто-то нарисовал пальцем сердечко – увидев это, она заплакала.
Всеволоду же становилось с каждым днём всё лучше и его должны были выписать из клиники со дня на день.
– Дочь, я был во всём не прав. Я был, как будто, ослеплён, – говорил он Еве, обнимая её, когда они сидели на больничной койке, – Твой муж… Саня был настоящим мужчиной, каких ещё поискать…
На этих словах Ева начала рыдать, вжавшись в грудь отца и сжимая пальцами его мокрую от слёз футболку.
– Тебе сейчас нужно думать о ребёнке, побереги себя, дочь, прошу тебя… – говорил ей Всеволод как никогда ласково.
Друг Александра Михаил взял на себя все хлопоты и расходы по юридической защите Евы, представляя её интересы в следственных органах и суде. Параллельно с этим, благодаря его усилиям и материалам с красной флешки удалось добиться возбуждения уголовного дела сразу по нескольким статьям в отношении организованной преступной группы, у которой взял в долг Вениамин. В убийстве Александра также была доказана вина членов этой банды, в настоящее время она находилась в федеральном розыске.   
Спустя год, Ева гуляла по скверу с коляской – в ней спал её сын Александр Александрович Виноградов, красивый и здоровый мальчик, который был очень похож на папу.