Латифундист Хорькинз

Встреча в цоколе.
Хорькин зашел в свою сорок вторую кладовую в ЖК "Трубецкой", предвкушая запах свежего бетона. Но внутри, на ящике из-под картошки, сидел сухопарый старик в очках и читал Бродского при свете налобного фонарика.
— Вы кто? — опешил Хорькин. — Это частная собственность, отвоеванная в честном… ну, почти честном бою!
Старик, профессор философии Аркадий Семенович, медленно поднял глаза:
— Я — совесть этого дома, милейший. И я знаю, что ваш «бой» — это комбинация из связей вашей супруги и липовой экспертизы Брындюка-кривомера, который за долю малую нашел здесь «критические нарушения перекрытий».
Хорькин поправил галстук.
— Слушайте, философ, без связей в нашем деле — ты просто прохожий. Тут система: судья кивает, эксперт пишет, я оформляю. Это биоценоз! Смог бы я сам? В этой реальности — нет. Но я же не виноват, что здесь рука руку моет, и обе — в мыле от моих исков.
— Вы не латифундист, Хорькин, — печально произнес старик. — Вы — коллекционер пустоты. Зачем вам сорок подвалов без света?
— На черный день! — огрызнулся Хорькин. — Когда наверху всё рухнет, у меня будет самый большой склад тушенки в районе. И заметьте, оформленный по закону!
— Закон — это не то, что вы подмахнули у жены под одеялом, — Аркадий Семенович встал, собирая книги. — Но я ухожу. Только помните: когда придет ваш «черный день», вы захлебнетесь в своих кладовках, потому что ключи от всех дверей сразу не провернуть.
Хорькин хотел ответить колкостью, но в подвале внезапно мигнул свет. Ему на секунду показалось, что стены его «империи» сжимаются, становясь похожими на очень дорогие, юридически чистые склепы.


P.S. Черный день наступил буднично — с тишины в телефоне. Супруга Хорькина, сменив судейскую мантию на домашний халат и статус «в отставке», внезапно потеряла интерес к его искам. Брындюк-кривомер перестал брать трубки, а новые судьи смотрели на Хорькина не как на партнера по «биоценозу», а как на досадную помеху в расписании.
Хорькин сидел в той самой сорок второй кладовой. Света не было - УК "Чутай", почувствовав слабость хозяина, первым делом отрезало «незаконные подключения».
Вокруг него возвышались штабеля тушенки, срок годности которой неумолимо истекал. В полумраке бетонные стены больше не казались «отвоеванной территорией». Теперь это были просто холодные мешки из камня, за которые ежемесячно приходили очень живые и очень высокие счета за коммуналку.
Он попытался найти нужный ключ в огромной связке, чтобы выйти, но пальцы дрожали. Сорок кладовок превратились в сорок гирь. Раньше каждый квадратный метр был символом власти, теперь — статьей расходов.
В углу, где когда-то сидел профессор, Хорькин нашел забытую закладку из книги Бродского. На ней от руки было дописано: «Пространство, которое нельзя разделить с другим, пожирает владельца».
Хорькин посмотрел на гору консервных банок. У него было провизии на десять лет вперед, но не было ни одного человека, которого он мог бы позвать на ужин, не опасаясь, что тот подаст на него в суд за незаконный захват общедомового имущества.
Сверху, из жилых квартир, доносился приглушенный смех и топот ног — там текла жизнь, не оформленная по закону, но настоящая. А Хорькин остался внизу, в своем юридически чистом, идеально сухом и абсолютно мертвом царстве подвалов