Подвиг

               

                Я убит подо Ржевом,
                В безымянном болоте,
                В пятой роте, на левом,
                При жестоком налёте.
                Я не слышал разрыва,
                Я не видел той вспышки, —
                Точно в пропасть с обрыва
                И ни дна ни покрышки.
                …
                Летом, в сорок втором,
                Я зарыт без могилы.
                …
                И у мертвых, безгласных,
                Есть отрада одна:
                Мы за родину пали,
                Но она — спасена.
                Твардовский А.П.         
               
- Слышь, благородие, угости табачком – с ленцой в голосе обратился с просьбой к Ивану Александровичу Карпинскому сосед по траншее, чем вернул его сознание, дрейфующее по воспоминаниям детства из полудрёмы в осеннюю действительность раннего свинцово-хмурого утра.
- Извольте, Фома Лукич, да только завернуть не во что – бумагу последнюю скурил вчера ещё, - ответил ровесник века сослуживцу, по виду сверстнику, удобно обосновавшемуся рядом в небольшом углублении, вырытом в их тупичке рукотворного оборонительного сооружения. Располагались собеседники в пулемётном гнезде, расчёт которого перевели ночью на левый фланг их позиции.
- Газетка имеется, и тебе на скрутку найдётся, - оживился боец Храпов, залезая за отворот телогрейки куда-то в недра многослойных поддёвок за тщательно, ровно сложенной и отглаженной гармошкой равными полосками «Красной Армией». Из того, как обстоятельного вида мужик суетливо совершал это незатейливое действие, становилось явным, что он вовсе не ожидал удовлетворения своей просьбы, а спрашивал на авось, по привычке. Аккуратно и очень ловко, неуклюжими с виду, узловатыми пальцами оторвав по сгибу две полоски газеты, Фома передал одну из них Карпинскому и той же рукой принял от него кисет с табаком. Запустив в него пятерню с траурной каймой давно нестриженных ногтей, боец бросил украдкой на Ивана Александровича беглый взгляд, и зацепил щепотку значительно большую, нежели возможно скатать в закрутку. Осознав это, мужик чуть не вслух «крякнул», досадуя на свою жадность, и с сожалением, теребя пальцами, ссыпал часть табака обратно. Всё же, оставив большую, нежели требуется жменю, Фома ловко умял крупнорубленый и мягкий табак в колбаску и умелым движением скрутив её бумажкой ещё туже, заправив один край, быстро лизнул второй и заклеив цигарку, прикурил её от спички. Спрятав огонь в ладонях, боец наблюдал за тем, как Иван Александрович неуклюже пытается собрать свою закрутку. Не дождался – спичка прогорела, а Фома, теперь уже укоризненно громко и отчётливо крякнув, отбросил её, махая обожжёнными кончиками заскорузлых пальцев жёлто-коричневого оттенка.
- Якой ты, высокородие, однако ж неловкий, давай помогу тебе! – Фома протянул руку, ожидая, что Иван Александрович передаст ему клочок газеты, на котором неуклюжей горкой топорщился нежелающий скатываться табак. Карпинский импульсивно начал движение навстречу, но взгляд его остановился на руках собеседника, вслед за чем Иван Александрович живо представил, что Фома по простоте своей, после того как этими давно не видевшими мыла пальцами скрутит ему сигаретку, ещё и заклеит её наверняка своей слюной. Его чуть не передёрнуло от этого видения, и он отдёрнул руку, чуть не высыпав с бумажки табак. Смущаясь своей реакции, и не желая явно проявить бестактность, он попробовал замаскировать свою брезгливость за рациональным объяснением:
- Благодарствую, Фома Лукич, но мне нужно наловчиться самому. Практики, знаете ли, не было как-то. У меня ведь трубка была, да вот подевалась куда-то пару дней как.
Пока Карпинский произносил эти слова, ему удалось склеить кривую, овальную, довольно толстую скрутку, которая, впрочем, таковой не являлась – табак был в ней не скручен, а скомкан и умят, причём неравномерно. Скорее склейка – вот верное определение получившегося сооружения. Но края держались, и не развалились во время прикуривания «от огонька» крепкой скрутки протянутой Лукичём – понятно, что тратить ещё одну спичку Храпов не стал бы. Картина была интересная – изящная, ровненькая «сигаретка» в узловатых, как будто сплющенных и покорёженных пальцах Фомы, и чистейшие, с ровно подстриженными ногтями тонкие, «музыкальные» руки Карпинского, бережно держащие готовую того и гляди развалиться неуклюжую и уродливую склейку.
Затянулись по первой глубокой затяжке. Хоть и благодушествовали бойцы от курева, и хотелось, запрокинув голову, выдохнуть дым в небо густо, вкусно, но позицию демаскировать нельзя - и оттого выпускали они узкие струйки через щёлки рта, слегка поводя головами из стороны в сторону, рассеивая дым по дну траншеи. Предосторожность эта была конечно излишней – враг прекрасно знал их укрепления, ведь противники закрепились на этих рубежах ещё весной, полгода назад, но привычка есть привычка – огонь прячь в рукава и ладони, дым – рассеивай.
Настроение поднялось. Согрелись. Повеселели.
- Высокородие, а откель у тебя табачок такой вкусный? – затеял Храпов неторопливый разговор.
- Что же вы, Фома Лукич, декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов, в ноябре семнадцатого ЦИКом Совдепа утверждённый, не признаёте, или запамятовали? Не осталось в нашей Стране табели о рангах. Что вы меня всё титулуете, причём в несоответствии с бывшим рангом моего покойного отца? – прекрасно понимая, что Фома его всё утро провоцировал, и только и ждал подобного вопроса, и потому спокойным и ровным тоном ответил Карпинский вопросом на вопрос.
- Титулую! Не титулую, а дразню. Дворянство отменили, а вас, бывших, не извели! Бесит меня, что вас, паразитов-эксплуататоров не шлёпнули всех в двадцатые. Вот я и подковыриваю тебя, высокоблагородие. Или превосходительство? Тут видимо Фома смекнул, что зря обостряет, ведь эдак можно более и не покурить этим утром, а потому сменил интонацию вновь на лениво-благодушную, и попробовал вернуть разговор к нейтральной теме – Так откуда у тебя табак такой вкусный?
- Из Верхотурского уезда Пермского края, прадедовой деревни. Мы в моём детстве каждый год в имении всё лето проводили, а как поместье национализировали, понятное дело, ездить уже некуда стало. Уже в тридцатые несколько раз ездили дачниками – снимали у одной семьи дом. Вот они, как от родственников узнали, что я воюю… - тон Ивана Александровича сделался мечтательно-ностальгирующим, видимо он испытывал искреннюю симпатию к этим людям, и от признательности за их заботу и внимание к его персоне у него даже повлажнели уголки глаз. Но закончить фразу ему не дал собеседник, перебив его торжествующе-назидательно-обличающей репликой:
- А я об чём! Эксплуататоры вы эксплуататоры и есть! Не сеете не пашите, а жрёте! И до сих пор барщиной крепостных бывших своих обираете! Недобитки!
- Да как же вам не совестно, Фома Лукич? Что ж вы всё штампами рассуждаете и говорите? Какой я вам эксплуататор? Или предки мои! Чтобы вы знали – наша семья уже не в первом поколении занимается геологией. Мы все, уже несколько поколений, горные инженеры. И имение моему прадеду царь пожаловал за службу Отечеству. И титул в нашей семье приобретённый, а не наследный. Дед Пётр Михайлович до полковника дослужился! Я родился в Петрограде…
Пока Карпинский, которого всё же задели за живое язвительные замечания Храпова, несколько взвинчено, но всё же довольно спокойным тоном отвечал собеседнику, Фома саркастически ухмылялся, попыхивая даренным табаком, всем своим видом демонстрируя «Чеши, Емеля – твоя неделя! Все вы так говорите, когда вас к стенке прижмёшь!». И опять, как только появился повод, перебил Ивана Александровича, не дав закончить фразу:
- Ленинград!
- Что, простите?
- Ты меня, благородие, в забывчивости обвиняешь, а сам неправильно свой родной город называешь. С двадцать четвёртого мы, советские люди, называем колыбель нашей революции Ленинградом! А ты, контра, так контрой и остался! Несмотря, что тебя нашу Отчизну защищать призвали, сознательно царским именем наш Ленинград называешь, ждёшь, что к старому режиму откатится! – Храпов завёлся не на шутку, у него даже слюна стала лететь во все стороны, попадая и на лицо собеседника, который из-за воспитанности терпел это, и смог лишь украдкой утереться рукавом телогрейки, когда Фома сплюнул выразительно себе под ноги и провожал свой плевок взглядом, желая удостовериться в подчёркнутой значимости этого действия.
- Не призвали. Я добровольно в военкомат сам пришёл.
- Врёшь!
- Не хотите – не верьте, дело ваше! – всё же достал его этот мужик со своим третированием и Карпинский отвернулся, желая прекратить никчёмно-деструктивный разговор, который очевидно клонился к ссоре.
- Погоди, благородие, объясни. Зачем ты добровольцем пошёл? Ведь убить же могут!
- Непременно убьют. Будет чудо, если этого не случится. И, вероятно, случится это уже скоро – почти рассвело.
- Почём знаешь? Полгода уже здесь, и пока обходилось.
- Пулемёты сняли зачем? Чтобы своих не задеть, когда в атаку поднимут. Чтобы они с флангов били.
И действительно. Буквально тут же по цепочке бойцов передали «в ружьё», а спустя некоторое время к ним в закуток заглянул взводный и скороговоркой дал приказ - По цепочке будет дан сигнал, без звука, без стука, проверьтесь, чтобы ничего не болталось и не звенело, поднимаемся и идём до хребта. Там группируемся. Как будет дан первый выстрел – стремглав летим в их окопы и вышибаем эту сволочь!»
Спустя пять минут пошли. Молча, как тени, несколько взводов бойцов шли по пологому подъёму наверх, в неизвестность. Пулемётное гнездо, в котором скоротали эту ночь Храпов с Карпинским было выдвинуто метров на двадцать дальше всей основной траншеи, поэтому до верха хребта два бойца добрались одними из первых и залегли, поджидая остальных и команды на штурм. Ивана Александровича всё же сильно задели безапелляционные и огульные высказывания Фомы, и он жарко зашептал тому в ухо сбивающемся от недавнего быстрого подъёма и от волнения голосом:
- Фома Лукич, я должен опровергнуть ваши обвинения – моя семья честно служит Родине. И при царе служила ей так же, да. Так вот знайте – отец мой, покинувший нас в тридцать шестом, был в мае семнадцатого избран президентом Академии Наук России, и пятнадцать лет возглавлял РАН. И захоранивал его прах в Кремлёвской стене лично Сталин, между прочим. А вы говорите эксплуататоры, оброком крестьян обложили…
- Вперёд! Бегом! – раздалась команда и все разом поднялись и побежали. Первые десяток метров они бежали так же, как и шли наверх, молча, а как только увидели позиции противника утро взорвалось какофонией звуков – люди орали, винтовки стреляли, пулемёты колотили по брустверу врага, не давая ему высунуться. Дичайший звук разрывал сознание.
«Азарт боя? Желание напугать противника? Зачем люди так вопят?» - думал на бегу Иван Александрович. «Нет, скорее это чтобы в себе страх преодолеть» - понял он.
Храпов бежал рядом, справа. Они одновременно коротко взглянули друг на друга. Выражение лица Фомы было дико и изменилось до неузнаваемости. Обычную для него, казалось, намертво наклеенную маску скепсиса как будто сорвало потоком встречного воздуха, всегда с ленцой прикрытые глаза теперь были выпучены и налились кровью, вся физиономия являла собой лик зверя, но не человека.
- За Родину! – во всю силу лёгких кричал Карпинский.
- За Сталина! – вторил ему Храпов.
До окопов врага оставалось всего около двухсот метров, когда атакующие все разом оглохли. По ним одновременно заработали несколько пулемётов MG 42 и плотно стали сыпаться мины, свист которых ужасал. Две из них легли рядом с бегущими и их скосило. Будто какой-то гигант высыпал в небо мешок гвоздей, а потом мощно дунул со свистом, направив их струёй воздуха в наших бойцов, которых вколотило в землю.
Посекло осколками их сильно. Невозможно было про эти увечья сказать – «ранение в…» - буквально всё тело что у одного, что у второго представляло собой сплошную рану. Оттого видимо, а может и от шока, они не ощущали конкретной боли в лёгком или ноге, в желудке или руке – боль была везде и вместе с тем её как будто б и не было. Но оба сразу поняли, что их раны смертельны, и им остались минуты. Может потому, что кровь лилась отовсюду и обильно, а может от того, что силы уходили осязаемо.
Карпинский искал в себе какие-то вычитанные в разных художественных произведениях высокие мысли, к примеру хотя бы подобия размышлений Болконского под Аустерлицем, но не находил. Его не отпускала тема ненависти к его классу Храпова, и он мог думать только об этом, хотя понимал, что всё это уже не имеет к нему практически никакого отношения. «Да, прав этот мужик, прав! Ненавижу советскую власть. Именно за то и ненавижу, что пришли скоты в основном в неё, во власть. Никакие они не народовольцы, не декабристы, а сброд, ловко устроившийся в период смуты и передела. Идеалистов, и из дворян, кстати в том числе - сам народ никогда б без нас не сумел совершить революцию, ничтожно малая горстка. Эти утописты и сотворили ту большую беду, а их же и сожрал этот мерзкий, хитрый и жадный плебс. Вот с одним из них и помирать пришлось, практически в обнимку» - думал Иван Александрович. Лежали они рядышком, прижавшись телами друг к другу и голова к голове – так их «удачно» припечатало взрывом. «Но этот Фома, он ведь не из коммунистов, за что он-то меня ненавидит? Ведь я отчётливо помню, что не было такого до революции. Взять хоть наших бывших крепостных. Уже три поколения сменилось с отмены крепостного права, наверное, и в живых нет никого, кто рабом родился, но вся деревня относится к нам, к потомкам своих помещиков, с уважением и даже любовью, пожалуй. Как же красные так сагитировали всю страну и промыли народу мозг?» - продолжал он свои размышления, а вслух задал вопрос Фоме:
- Скажите, Храпов, а вам откуда стало известно о моём дворянском происхождении?
- Да что ж здесь знать-то? Оно ж видно. Храпов задумался, попытался подняться на локте, чтобы повернуться к собеседнику, но не смог – кость была перебита в нескольких местах. Застонал от боли и откинувшись навзничь, глядя в небо, лишь губы сумев вытянуть в сторону сослуживца, зашептал горячо в самое ухо:
– Простите меня Христа ради, ваше благородие! Это я от зависти всё. Видно, сразу видно породу! А бесился я от того, что не понимаю я вас! Совсем не понимаю! Ведь красные всё у вас отобрали. А вы на них работаете. Они вас всего лишили, а вы за них воевать идёте! Почему? Зачем? Невдомёк мне.
- Я не советскую власть защищать пошёл, а Родину. И семья моя осталась на нашей земле не потому, что сбежать не успели, а потому что мы русские. Нам здесь и жить, и умирать должно!
- Уууууууу! Помираем ведь, барин! Неужто не страшно вам, благородие, Иван Александрович? – Фома даже заскрипел зубами от досады, - а мне вот страшно. Поволокут сейчас меня черти на сковородку, как пить дать поволокут! Ааааааа, чёрт! – видимо шок проходил, и Храпов уже и боль стал ощущать – последняя реплика была явно вызвана ею.
- Не переживай, братец. Нет загробной жизни. Ни бога, ни чёрта. Выдумки это.
- Да что вы такое говорите, Иван Алексаныч, Бог с вами! А вот ещё что, - вспомнил что-то Храпов, и даже как-то посветлел лицом, решившись сказать – виноват я перед вами, виноват! Знаю я кто трубку вашу стянул, из соседнего взвода Яшка. Эх, не успел… простите вы меня Христа ради!
- Что ты, что ты братец, полно тебе. Полно, братец, полно. Ну что ты! Не ты же её похитил, в чём тебе виниться? – Карпинский нащупал и сжал в своей ладони левую руку Храпова.
По щекам Фомы Лукича потекли слёзы. В третий и последний раз за час он изменился до неузнаваемости. Лицо стало ясным и спокойным, взгляд очистился и просветлел. Умиротворение и благость пришли в него.
Два мощных взрыва подняли с двух сторон от наших бойцов по гигантскому пласту земли, оторвали от поверхности, и протащив по воздуху, укрыли их как перинами, упокоив.
 
 
Сергей аккуратно положил документы на стол и откинувшись на стуле вытер тыльной стороной правой ладони испарину со лба.
Он тридцать лет уже копал, а последние из них десять – возглавлял поисковый отряд. Вначале тянули железки. Всех мальчишек привлекает и завораживает обладание оружием. Тем более, когда в стране владеть им запрещено. Находил. Собирал коллекцию. Чего греха таить – восстановленное продавал знакомым бандитам. На том и погорел. Арестовали по дороге на сделку с несколькими гранатами и люгером. Но повезло. Майор, ведший дело, был и сам поисковиком, но привлекало его в копании другое. Он рассмотрел что-то в Сергее, провёл с ним в беседах несколько ночей и в итоге закрыл дело, представив материал так, что гражданин вёз свою случайную находку из леса в город с тем, чтобы сдать государству. Но не успел этого сделать сам – милицейский патруль его остановил…
Майор познакомил Сергея с товарищами из поисково-патриотического отряда, и Сергей сам не заметил, как втянулся в это занятие – поиск и установление пропавших без вести бойцов Красной Армии. Это стало основным его делом и смыслом жизни. Из азартного добытчика «эха войны» Сергей превратился в историка. Всё свободное время он проводил в архивах и копках. И последние годы праздничные дни в его жизни наступали тогда, когда удавалось установить кому принадлежат останки и найти потомков героя. Счастье и гордость наполняли его и ребят его отряда, когда на перезахоронение приходило всё село или райцентр отдать почести павшему.
Первый раз такое было. Сергея вновь пробил озноб. Мистика, но он их видел. Слышал их беседу, и как будто даже уловил запах того самого верхотурского самосада.
Сергей знал, как проходил, и чем закончился тот бой. Позиция была неудобной и для наших, и для немцев – между противниками был холм неправильной формы, скорее гряда. Очень необычно для этой в общем равнинной, лесистой местности. Холм скрывал укрепления противника друг от друга – чтобы бить прямой наводкой из стрелкового оружия нужно было подняться на его вершину. И у наших, и у гитлеровцев были оборудованы наблюдательные посты на опушках. И опять-таки очень странно, но холм был абсолютно лысый, без растительности кроме травы, а кругом стояли дремучие леса. Вот с высоких деревьев и наблюдали враг за врагом. Штаб разработал план атаки. Ночью разведка сняла фашистских наблюдателей и ставка делалась на внезапность. Мы должны были, и эта часть плана удалась, бесшумно подняться на холм, и внезапной стремительной атакой завладеть рубежом врага.
Но не вышло – немец нас обхитрил. Внезапности не получилось. Нас ждали. Они и артиллерию сумели скрытно от нашей разведки подготовить и навести без пристрелки, которая завершила начатое пулемётами и миномётами. Пали все. Вся рота. Больше ста советских бойцов.
Сергей отчётливо вспомнил свои ощущения на холме. Когда они копали, земля как будто стонала и при каждом отрытом бойце или косточке вздыхала с облегчением. Да, мистика началась ещё там – на холме. Бойцы, а вернее что от них осталось, лежали плотно. Целыми кроме тех двоих, чьи документы опять-таки каким-то чудом уцелели, откопать не удалось никого. Только кости, кости, черепа и фрагменты скелетов.
Сергея тряхануло – он чуть не подпрыгнул, вспомнив об ещё одной находке, очень удивившей копателей. Обычно дерево сгнивает без остатка, а на холме они в одном из вещмешков нашли курительную трубку. Если верить видениям, то у них есть ещё одна зацепка – это должен быть боец с не самым распространённым именем Яков. Если в списке роты есть красноармеец с таким именем – значит, им удалось установить кому принадлежат останки третьего.
«Да что это со мной?», - подумал Сергей – «Устал наверное, мерещится всякое… Как это я буду обосновывать, что кости бойца принадлежат Якову на основании того, что мне привиделось, что восемьдесят лет назад он трубку у сослуживца украл? Бред. Видимо мне трубка эта врезалась в память, вот сознание и подтянуло эту историю».
Сергей нашёл рациональное объяснение своей иллюзии, и успокоился. «Да, это просто усталость» - убедил он себя, и облегчённо выдохнув, перебрался на диван. Автоматически взял пульт с подлокотника, и включил телевизор. Америка бомбила Иран, а её президент Трамп объявил всему миру что он решил убивать неугодных ему правителей тех стран, которые не желают ему подчиняться. Переключился с новостного канала на развлекательный. Здесь тоже не нашлось ничего весёлого. Взгляд Сергея был рассеянный, он не пытался сконцентрироваться на картинке, а смотрел внутрь себя. Спустя несколько минут он буквально подпрыгнул, и в два прыжка опять оказался за столом перед компьютером. Пока тот загружался, Сергей взял карандаш и выписал в блокнот всё врезавшееся в память –
1. Дед - Пётр Михайлович
2. Отец – Президент РАН 1917 – 1932(?)
3. Поместье - Верхотурский уезд Пермского края
Ввёл в поисковик фамилию Карпинский и погрузился в изучение имеющихся на просторах интернета сведений. Пяти минут оказалось достаточно. Сергея пробил озноб, и он разом весь вымок – одежда пропиталась холодным потом. Он точно знал, что никогда ранее не встречал эту фамилию, не интересовался геологоразведкой, и ничего не слышал об этой семье. Но! Всё что привиделось Сергею, нет, всё что рассказывал Иван Александрович Храпову в час их гибели, подтверждалось! Руки тряслись. Мысли путались. Озноб не проходил.
И в то же время была огромная несостыковка – у академика Карпинского не было взрослого сына. Единственный Николай, по имеющимся сведениям, умер в пятилетнем возрасте за шестнадцать лет до наступления двадцатого века. Из четырёх дочерей одна эмигрировала в революцию и окончила жизнь в Париже, две погибли от голода в блокадном Ленинграде, и лишь у одной Евгении из детей академика жизнь сложилась – она прожила восемьдесят девять лет и сорок шесть из них – советской.
В этом была загадка. Сходилось абсолютно всё, кроме самого важного. Сергей, как и персона его исследования, был атеистом-материалистом и до сегодняшнего дня не верил ни в какие знаки, те, что предзнаменования, предсказания, телепатию, и прочие мистически-ненаучные явления. Он всю жизнь был убеждён, что все чудеса это хорошо подготовленные и срежиссированные фокусы. Но факт был – он слышал разговор восьмидесятилетней давности, и отчётливо помнил все черты лица Ивана Александровича Карпинского, которого, вроде как, и не было на свете…
Сергей решил, что он обязательно распутает этот клубок. Тут явно была спрятана какая-то тайна, но в чём она была, пока было абсолютно неясно. Мысль стала чётко работать. От былого страха не осталось ничего – он перестал размышлять о сути явления, благодаря которому узнал так много о бойце Карпинском, и в нём проснулся азарт исследователя. Поисковик стал ставить перед собой вопросы, на которые нужно получить ответы. Первый из них: «зачем признанному советской властью чиновнику высочайшего уровня скрывать своего сына?» А может он его и не скрывал, а сам Иван Александрович по какой-то причине шифровался? Нет. Ерунда какая-то. Ведь у него были документы на его имя. Вот они – лежат на столе. В них полные и достоверные данные. Может это просто банальная ошибка Википедии и других информресурсов? Или всё же для чего-то эти данные были кем-то вычищены?
Поисковик стал искать ответ в разговоре бойцов, вспоминая мельчайшие детали. Проведя час или около того в размышлениях, Сергей не нашёл ни одной явной зацепки. Он даже хлопнул с досады по столу ладонью, не заметив, что удар пришёлся по ветхому от времени, а потому хрупкому документу, и в это мгновение пришло озарение -
Ну конечно! Единственный мотив – это гонения бывших дворян. Другой причины не было. Копатель зарылся в интернет, и через час убедился, что он очень многого не знал про свою страну. Скольких талантов лишилась наша культура, наука, не говоря уже про руководство страны в результате Октябрьской революции! Дворянам, не имевшим заслуг перед советской властью, приходилось совсем тяжело. Они были сознательно и цинично поставлены на грань выживания. Их выгоняли из домов и квартир, отнимали все имущество, не принимали на работу, не принимали в высшие учебные заведения. Они терпели оскорбления и унижения. С их-то гордостью, с их чувством чести! О том, что предки многих из них столько сделали для славы России, никто и знать не желал. Особенно враждебно относились к дворянам титулованным. В годы сталинских репрессий могли отправить в лагерь за одно только дворянское происхождение. Тех, кто после революции уехал, клеймили, называли врагами и предателями, и в то же время расправлялись с теми, кто уехать не захотел. Дворянам приходилось скрывать свое происхождение, писать в анкетах: «из служащих». Некоторые, как половина семьи Карпинских, а брат академика эмигрировал в революцию, искренне приняли советскую власть. Столетиями дворяне были опорой власти, поэтому они, возможно, генетически предрасположены к поддержке существующей власти. Но большинство дворян, пока до них не доходили репрессии, просто честно и добросовестно выполняли свою работу.
И копателя поразило, как много их было. И в руководстве советских республик, и в силовых ведомствах служили те, кто разделял коммунистические идеи и внедрял их. В культуре и науке – те, кто любил своё дело и не хотел покидать Родину. И все они обязаны были молчать о своём происхождении, если не хотели оказаться в каземате или у стенки.
Сергей задумался, каково это. Получить прекрасное образование, с детства руководствоваться определёнными принципами чести, долга, достоинства, и в одночасье остаться без всякого имущества, возможности заниматься любимым делом, и самое главное – уравняться в правах со всем остальным населением страны, которое увы, и морально и интеллектуально в начале двадцатого века было, мягко говоря, слабо…
Поисковиком Сергей из копателя-добытчика стал именно из-за уважения к подвигу Народа. Он так воспитан был, и Майор это в нём и рассмотрел, и потому помог не отправиться в тюрьму. Для Сергея каждый павший в Той Войне – герой.
А сейчас он задумался. А каждый ли подвиг одинаков?
И что есть Подвиг?
Кто назначает свершителя подвига героем? Общественное мнение. Мы все примеряем поступок на себя и, если на подобное действие может решится не каждый, то — «безумству храбрых поём мы песню!»
Герой для нас всегда - порой до безрассудства, отчаянный или бесшабашный смельчак.
Это Александр Матросов, это Гастелло, это Зоя Космодемьянская и прочие, прочие, прочие.
Все те, кто верит в идею, и ради неё презирает смерть и не боится риска потерять жизнь во имя своих. За идею во имя большинства живущих - «на миру и смерть красна».
Но! Все эти люди в большинстве своём, воевали за свою страну и власть, всё им давшую. Было бы как минимум неблагодарно и странно с их стороны не защищать её.
А рядом с ними в одном строю шли умирать те, у кого та же советская власть всё отобрала - и поместья, и имущество, и сословность. У них нельзя было отобрать только главное – честь и долг. И любовь к Родине. И никто не смог да и не хотел запретить им погибать за Отчизну. Но безвестными и безымянными. Потому что не мог быть дворянин по рождению в середине двадцатого века героем в моей и нашей стране.
Наверное, всё же, больший героизм и истинный подвиг в свершении, которое делается вопреки твоим убеждениям, или их части. Когда из-за долга ты забываешь о несправедливости к тебе, о личном, и делаешь что должно и как нужно большинству.
 
Весна 2026.