Винтажные страсти - День первый

 "В следственном замке находилась смирительная камера-шкаф, вместимостью не более аршина с пядью и высотой - чуть более двух аршинов. В неё, не особо церемонясь, втолкнула меня сопровождающая надзирательница: физически крепкая и при особой надобности готовая оспорить приоритеты грубой силы у любого среднестатистического мужчины. Психологически подавленная положением ареста, я даже не посмела противиться своей скорбной участи, безропотно проведя в этой коробке для подавления воли всю прошедшую ночь с согнутой шеей из-за чересчур низкого потолка.  Как только дверь захлопнулась и шваркнул дверной засов, я с ужасом осознала насколько призрачна и тонка грань отделяющая свободу каждого человека от неволи, и как скоро, однажды оступившийся по неосторожности выбора или стечению обстоятельств бедняга, может лишиться всех своих человеческих прав и достоинств.
Оперевшись спиной о липкую от грязи стенку, в кромешной тьме, я погрузилась в тяжкие мысли, облепившие моё расстроенное сознание. Было нестерпимо обидно оттого, что я не могла ничего противопоставить наложенным на меня обвинениям. К утру, руки и ноги мои затекли от усталости ночного мучения; суставы ныли от боли. А хуже всего оставалась невозможность выпрямиться в полный рост и как-то облегчить согнутый позвоночник. Со временем, шейные позвонки онемели, а  колени болели от твёрдого пола, потому-что мне приходилось опускаться на них. К тому же было холодно и я боялась перевернуть оставленное на ночь ведро для отправления естественной нужды. Как бы низко это не звучало, но оно, с изъявлением садистской воли надзирательницы, за ранее оказалось наполненным чужими испражнениями."

 
               
               
- Для кого вы, это писали? - сдержанным и строгим голосом спросил дознаватель из недавно сформированного в губернском городе комитета народной милиции. Им являлся  статный и зрелый мужчина из старой имперской сыскной службы полицейского департамента, невысокий и худощавый, темноволосый, облачённый в привычную всем иссиня-серую форму полицейских дознавателей, только без знаков отличия. Лишь на воротнике сюртука броско зияли грубо пришитые чёрными нитками две красные полоски - бог ведает, что обозначающие в этом новом сумасшедшем мире, перевернувшем всё былое в бесконечной суматохе и вражде к друг-другу. Воротничок его рубашки без галстука смотрелся свежим. Короткая борода с редкой проседью плавно сходилась с бакенбардами на висках. Сыщик небрежно пододвинул лист канцелярского бланка со старой гербовой печатью к обвиняемой, перевёл тяжёлый взгляд на надзирательницу, только что обыскавшую платье арестантки. Результатом обыска и стал данный бланк для оформление протоколов, на обратной стороне которого каллиграфическим почерком и был написан текст о мучительной ночи в следственном замке. Арестантка упорно молчала, потупив свой казалось бы смиренный взор. Лишь чуть-чуть вздрогнули её ресницы, а сильно сжатые губы, словно срослись в одну бледную полоску на фоне посеревшего от усталости и переживаний лица; вид её был изнемождённый. Шоколадного оттенка волосы с медовым отливом, некогда уложенные в клубок на затылке, теперь выбились из пучка и обвисли жирными нитями, ниспадая на шею и щёки. От лилового фланелевого платья с зелёными кружевом пришитым на подоле и рукавах, дурно пахло.
 - Что вы молчите? - переспросил раздражённо полицейский-милиционер с красными нашивками на сюртуке. - С какой целью и для кого вы описали данный факт, ставший для вас неприятным опытом? Если вы намеревались передать это послание, бог знает через кого, на волю, тогда мой долг предостеречь вас от необдуманных поступков. Во первых - все письма и записки, без исключения, написанные здесь, при выносе на свободу проходят жёсткую цензуру в лице администрации. Нынешняя власть особенно ставит свой требовательный акцент по настоянию комитета безопасности за надзором лиц причастных к родословной линии классовых врагов революции. Во вторых - вспомните, что за бумаги вы подписывали прошлым вечером, прибывая в здравом уме и твёрдой памяти? Документ который вы подписали вчера предусматривает ответственность и суровое наказание за передачу внутренней информации о надзорном учреждении. - Арестантка продолжила молчание.
 - Встать! - внезапно гаркнула надзирательница, больно ущипнув  её за шею. Молодая женщина вздрогнула и поспешила подняться. Но поднявшись, продолжила хранить молчание. Последовала жёсткая оплеуха со стороны надзирательницы, которая с одного удара на отмашь, свалила обвиняемую с ног. Дезориентированная от удара арестантка упала возле стола, испытывая жжение и неприятный звон в ушах; подниматься она не торопилась, оставаясь сидеть на полу. Надзирательница склонилась над своей жертвой, устрашающе прошипела:
 - Немедленно отвечай, сука! Иначе, я выбью из твоей благородной башки все твои предрассудки!
 - Оставьте нас одних, любезная, - наконец вступился дознаватель обращаясь к тюремщице. Та заострила на сыщике ехидный взгляд и возразила язвительным тоном имеющим определённую уверенность в своей правоте:
 - Товарищ дознаватель, у меня имеется мандат от комиссариата народных депутатов на законное присутствие при проведении допросов. Новая власть не доверяет бывшим прислужникам царского режима, - с издёвкой проговорила она, неприятно улыбаясь.
 Чиновник растерянно застыл на месте, читая в глазах надзирательницы презрение и злорадство. По спине его прошёлся липкий холод. Возразить единицы трудового народа, ему было нечем. Сохраняя на лице невозмутимое спокойствие, он твёрдым и уверенным голосом повторил:
 - Пожалуйста оставьте нас одних! Я знаю о вашем мандате. - Надзирательница снисходительно пожала плечами и нехотя покинула следственную комнату. Дознаватель знал, что у всех подобных комнат, за стеной существуют смежные помещения для подслушивания. В один из них скорее всего и направилась надзирательница. Как только они остались вдвоём, женщина тихонько поднялась и села на своё место. Мужчине показалось, что она с немым укором возвела на него свои отчаявшиеся глаза. Впрочем, в своей службе он успел достаточно перевидать подобных взглядов и научился беспристрастно игнорировать их природу.
 - Раньше я вела рукописный дневник, где отражала впечатляющие события личной жизни. Никому и ничего я не собиралась передавать. У меня нет на свободе людей, кому бы я могла довериться. А бумагу и перо мне повезло обнаружить здесь, на подоконнике, ожидая вашего прихода, - вымолвила дама слабым голосом. Заложив руки  за спину, дознаватель прошёлся по комнате. Постоял у решётчатого окна, за которым  находилась загораживающая свет глыба глухой стены противоположного здания, угнетая своим существованием и без того пасмурное утро. Вернувшись к столу, мужчина достал из портфеля рабочую папку, раскрыл её, вынул блокнот и перо.
 - У вас хороший почерк, - произнёс он как бы между прочем, не обращая на неё взгляда, при этом энергично пересматривая скреплённые между собой листы документов. Неожиданный комплимент слегка смутил арестантку. Она стрельнула своим быстрым взором на него, поблагодарила, выпрямляя больную спину.
 - Моё имя Егор Николаевич Листопадов. Я, следственный дознаватель из отдела губернской народной милиции, представлен чрезвычайным комитетом разбирать вашу причастность к делу о пропавшей гражданке, бывшей княжне Лидии Хорошевской. Прежде чем начать, имейте в виду - от искренности слов станет зависеть дальнейшая ваша непростая судьба. Вам понятно? - Женщина кивнула головой и он продолжил:
 - Ваше полное имя, пожалуйста?
 - Рубинина Ксения Витальевна.
 - Год рождение, число, месяц?
 - Одна тысяча восемьсот восемьдесят седьмой, октябрь, одиннадцатое число.
 - Место появление на свет?
 - Видинская губерния, Плавинский уезд.
 - Замужем?
 - Нет.
 - Дети вне брак имеются?
 - Нет.
 Листопадов на секунду оторвался от записей, внимательно посмотрел на арестантку.
 - Родители, другие близкие люди? - продолжил он допрос.
 - Мои родители погибли от эпидемии, когда мне было десять лет. С той поры я воспитывалась в доме своего дяди - родственника по материнской линии.
 - Его имя?
 - Константин Романович Сошев.
 - Он способен подтвердить ваше с ним родство?
 - К сожалению нет. Дядя скончался более десятка лет тому назад.
 - Где вы проживали последнее время, гражданка Рубинина?
 - Свароборгская губерния, поместье "Лесная гавань"
 - Каким образом вы там оказались и с какой целью?
 - Я нанялась на службу к господину Рокову управляющему поместьем. Он заключил коммерческое соглашение с горнодобывающим предприятием барона Плиума, а меня нанял в качестве геодезиста- картографа.
 - Угу, - отвечал раздумчиво дознаватель. - Ваша обязанность поведать мне историю  прибывания в усадьбе бывших князей Хорошевских от первого дня приезда и до того часа, когда вы были арестованы. Прошу вас, с предельным вниманием и особой точностью вспомнить и передать подробности жизненных событий, не опуская впечатления отложившиеся в вашей памяти. - Мужчина извлёк из кожаного портфеля узкую колбочку - являвшуюся песчаными часами , поставил её на стол. - Начали, - произнёс он, когда первые песчинки упали в нижнюю пустую половинку древних часов.

( Из протоколов допроса: 7 марта 1918 года, время: 10 часов 12 минут.)


 Повествование от первого лица.

 /Август, 1917 года/

"Поезд следовавший из Артадана в Верхний Тоб остановился ночью на неприметной станции освещённой тремя газовыми фонарями. Проводник любезно помог спустить мне  на пустынный перрон чемоданы, и на прощание пожелал всяческих благ. Спустя минуту  паровоз свистнул, выпустив в атмосферу клубы шипящего пара; состав со спящими пассажирами тронулся в путь, удаляясь от станции. Взирая на уходящий поезд, я почувствовала странную зависть  ко всем им - уезжающим далее. Поезд скрылся в ночи, но отзвуки его железных колёс ещё отдавались громким эхом в тишине на стальных рельсах. А потом наступило безмолвие летней ночи. С безоблачного неба, чуть-чуть смазанного белесой поволокой, смотрели блеклые звёзды. Низенькое здание  спящего вокзала окружали застывшие в тишине старые вязы. В их высоких и раскидистых кронах уныло стонала ночная птица. Невольно я начала увязать в лёгкой грусти по родным краям, в которых не бывала много лет подряд, как вдруг расслышала приближающиеся мужские шаги. По перрону шествовал высокий незнакомец в тяжёлых сапогах. Как только он приблизился, я сумела заметить, что он был молод и обходителен. Пожелав мне доброй ночи, мужчина представился помощником управляющего и назвался: Савелием Ступовым. В ответ я назвала своё имя. Он сказал, что ему поручено встретить меня и отвезти в усадьбу, а затем живо подхватил оба мои чемодана и быстрым шагом направился к сходной лестнице. Поспешая я последовала за ним до спуска с платформы. Внизу было темно, и совсем не видно ступеней, поэтому он предостерёг меня и потребовал остановиться, и ждать его возвращения, пока он не отнесёт чемоданы. Когда он снова вернулся, то взял меня за руку, и вместе мы стали сходить по разбитым ступеням каменной лестницы.
 - Отчего здесь так мало света? - бормотала я испытывая необъяснимую неловкость, ощущая как мои пальцы от волнения безнадёжно потеют в его крепкой руке. - К нам редко заглядывают гости, - сообщил Савелий кратко без пояснений, очевидно этими словами характеризуя все остальные неудобства происходящие в их краях, да и вообще во всей бывшей империи. На площадке с островками проросшего из под булыжников кустарника, между станционных складов и пустынных конюшен каретного сарая, стояла дорожная коляска запряжённая парой дремавших лошадей. Отъехав от железнодорожной станции, мы лихо преодолели прохладный овраг и выбрались на узкую  дорогу. В лицо мне веял тёплый ветерок опоённый запахам почвы и растущих всюду деревьев. Дорога была долгой, но не утомительной, во всяком случаи не для меня. Мне доставляло удовольствие всматриваться в неясные очертания тусклого горизонта, где смешанные деревья раскрывали пространство для обзора. Я была уверена, что смогу справиться со своей будущей службой, стоило только получше вникнуть  в свои будущие обязанности. Исполнительность и ответственность с самой ранней юности относились к моим приоритетам. Коляска поднявшая грунтовую пыль, от которой было тяжко дышать, свернула наконец на булыжный тракт. Колёса её захрустели, а лошадиные копыта - ступая по камням, отбивали громкую дробь. Некоторое время мы ехали по тракту,а затем повернули в коридор из нависающих буквально над головой густых ветвей. Спустя версту эта дорога упёрлась в решётчатые ворота. Савелий остановил лошадей, сам отворил ворота, так как домик привратника оказался глух и очевидно пуст. Мужчина провёл лошадей за узду, закрыл ворота, и мы продолжили путь уже по подъездной аллее, мимо плетущихся соцветий и стриженных кустов. Подъездная завершилась впечатляющим видом на дом со стеклянной башней. Окна "Лесной гавани" были темны с фасада. Перед большим домом на лужайке, застыл до утра мутным зеркалом сонный пруд. Мы обогнули его и въехали на задний двор под барельефную арку.
 Утро началось с проблесками ярких лучей в окно спальни, куда меня поместила экономка. Помню, что нарочно не стала зашторивать окна, чтобы не поддаться искушению сладко проспать утреннюю встречу. В итоге пробудилась на пол часа раньше до звонка будильника, прислушиваясь к громкому ритму настенных часов. "Зачем эти ужасные часы повесили в спальни?" - подумала я в то первое утро, созерцая их задумчивым после сна взглядом. Надев кофейное платье и новые туфли приобретённые на кануне поездки, я умылась из кувшина за ширмой, и подойдя к зеркалу - причесала и заплела волосы в плотный клубок, скрепив их длинными шпильками..."
 
 - Просто удивительно, - перебил её рассказ дознаватель.
 - Что, простите? - с недоумением переспросила арестантка, выбираясь из воспоминаний.
 - Vorte memoir`e  est  pf`enom`enale,  Mademoiselle  Rubinina. (Ваша память феноменальная, мадемуазель Рубинина.)
 - Vous avez demande`  des  d`etalis, Monsieur. (Вы просили подробности, сударь.)
 - Да, конечно продолжайте, - отвечал дознаватель, черкая что-то размашисто на своём листке, стараясь не показывать ей.

               
 "...Расчёсываясь, - продолжала рассказчица, - я с отвращением вспомнила слова мизантропной змеи - нашей классной дамы мадам Холщиной. Вот, что она говорила нам, когда девочки, стараясь разнообразить свою прескучную жизнь, тайком вплетали в свои волосы какую нибудь ленту или с помощью нагрева делали на кончиках завитки:" Мадемуазель, девочки приходят в этот мир, для того, чтобы исполнить своё земное предназначение, и вовсе не для того, чтобы на показ трясти своими волосами и болтать языком."  Спустившись вниз, я повстречала вчерашнюю экономку Зою Павловну. Так она представилась мне ещё ночью. При дневном свете она показалась мне свежее и моложе. Её седые волосы отдавали желтизной, а сухая кожа сдалась на милость победившим морщинам. Тем не менее в лике этой приятной в общении дамы, как будто застенчиво  ещё проглядывала увядающая красота.
 - Вы уже на ногах? - спросила она, приветливо улыбаясь.
 - Да, я проснулась с пол часа тому назад. Вы не знаете, где можно найти господина Рокова?
 - Он уехал рано утром в город по делам местного избиркома, работающего в подготовке сборов голосования в учредительное собрание. А Лидия Алексеевна завтракает в беседке у пруда. Она просила направить вас к ней, как только вы проснётесь.
 Минуя распахнутые настежь широкие двери дома, и вдохнув полной грудью утренний воздух, я спустилась с высокого крыльца, увидела у самой воды круглое каменное строение, направилась туда ступая по мягкому настилу скошенной в ранний час травы. Беседка была украшена плетущимися розами. Молодая женщина находившаяся там - и была княжной Хорошевской. Взор её серых глаз показался мне скучающим и надменным. Её светлые волосы прямые от природы были завиты ниспадающими локонами, кое где прихваченные заколками. Одета она была в зауженное в талии платье из батиста светлого тона с декольте - обнажавшее её шею и ключицы. Приветствовала она меня с вежливой улыбкой на бесстрастном лице, оглядев с ног до головы, как будто пытаясь оценить новый для неё предмет.
 - Надеюсь вы выспались?
 - Да, спасибо, - отвечала я, разглядывая вьющиеся по металлическим прутьям  розовые кусты, дополненные по низу клематисом, жасмином, жимолостью. Мы познакомились, и она пригласила меня разделить её утренний кофе.
 - Благодарю вас, - отвечала я, испытывая неизменное волнение рядом с незнакомыми людьми, (с мужчинами больше, чем с женщинами). - Здесь чудесный воздух, хочется смаковать каждую молекулу, - неожиданно для самой себя высказала я данный эпитет с восторгом.
 - Неужели? - переспросила она. - Жаль, что мне не дано этого прочувствовать. - В её взгляде на меня  - скользнуло первое любопытство..."

 - О чём вы говорили с Хорошевской в общем действии без подробностей, - снова прервал арестантку следователь Листопадов.
 - Об обыкновенных вещах. По большому счёту расспрашивала она, а я рассказывала о выбранной профессии, и о моём пути в "Лесную гавань". О том, что женщинам предоставили право голоса на будущем голосовании в учредительное собрание. Наше общение протекало в непринуждённой лёгкости.
 - Продолжайте дальше, - произнёс дознаватель.


 "Домой вернулся управляющий господин Роков. Он застал нас прогуливающихся по берегу. Роков подъехал на чёрном жеребце, который вёл себя под ним беспокойно: тыняясь из стороны в сторону. Управляющий постоянно осаживал его - дёргая за узду. Вообще он показался мне человеком простым и энергичным, полноватого телосложения с выбритым лицом.  Не снимая шляпы он кивнул мне головой, при этом абсолютно не замечая княжну, и бросил мне язвительным гонором:
 - Ну, надо же, а, во всём акционерном картографическом обществе не нашлось ни одного специалиста мужчины, и они прислали вас. Его унизительная риторика чрезвычайно задела моё самолюбие, и я непроизвольно выпустила свои когти, забыв о том, что он мой наниматель, и что от его слова зависело моё дальнейшее прибывание в усадьбе.
 - Не стоит недооценивать женский ум, руководствуясь лишь одними стереотипами из прошлого. (До сих пор удивляюсь, как у меня хватило смелости). - На его губах возникла едкая ухмылка:
 - Проверим ваш хвалёный ум в труде, сударыня.

 На место моей трудовой деятельности мы отправились в коляске, которой правил один из конюхов. Возница выглядел мрачным и озлобленным человеком. На любые вопросы он отвечал нехотя, охлаждая стремления собеседника презрительными взглядами. Сперва дорога тянулась через лес. Когда он завершился, мы оказались среди пастбищ. А потом, начался тот жуткий, затяжной спуск в песчаную низину. Мы спускались туда под крутым уклоном, а когда достигли низкой точки, возница остановил лошадей посреди настоящей пустыни, не считая торчащих колючек и вейника. С подножки коляски я ступила в песок, и мои ноги увязли в нём, как в илу. Ещё, меня поразила всеобъемлющая тишина, не было слышно ни птиц, ни насекомых.
 - Можете себе представить, мадемуазель, какие ветра здесь бушуют на межсезонье? - проговорил г-н Роков приблизившись ко мне.
 - Откуда здесь пески? - изумилась я.
 - Сам не знаю. За время службы я так и не смог выяснить их происхождение. Крестьяне говорят про нечистое место. Я же склонен предполагать о существовании в этом месте солёного озера. На глубине двух пядей песок пропитан солью. Я не промышленник по образованию и роду своих занятий. Не вижу ни какого смысла выуживать соль из песка. Весной геологи барона Плиума обнаружили в трёх верстах отсюда нефтяные залежи. Князь вошедший в знакомство в Уэльсе с бароном Плиумом, поручил мне совершить сделку по аренде этих бесполезных для него земель. Если консорциум Плиума отыщет залежи в нужных им количествах, князь сможет повышать стоимость аренды с каждым годом. Но боюсь, рынок ископаемых в скором времени насытиться сырьём, а этот никчёмный песок истощает. К тому же, в этой сумасшедшей стране, где мировая война рождает революцию, нельзя быть уверенным в завтрашнем дне и вкладывать свои средства в долгосрочные предприятия. Я думаю, князь перехитрит англичанина с гальскими корнями, - усмехнулся Роков. Пусть землебуры ставят тут свои вышки, если им так хочется. От вас мадемуазель Рубинина, как от геодезиста, требуется непростая работа по нанесению местности на топографическую карту. В течении первой недели, как следует всё осмотрите и продумайте до мелочей. Когда будете готовы приступить, сообщите мне. Я обеспечу вас помощниками, средствами для передвижения по местности и инструментами."



               



                *******







 В просторном зале ресторана "Коростель" вошедшего посетителя поджидал назойливый половой в коричневой безрукавке надетой по верх свободной рубахи с широкими рукавами. Его волосы сильно смазанные бриолином вызывали брезгливость.
 - Прошу прощения, Егор Николаевич Листопадов?
 - Да.
 - Тогда, это вас ожидают уполномоченные товарищи, вон за тем столиком у сцены. Вошедший снял шляпу и пальто, передал их в руки ресторанного служащего, после чего прошёл в зал, где с оркестрового помоста звучала новейшая американская музыка в стиле джаз. За столом сидели двое граждан в штатской одежде. С одним из них - с тонкими усами человеком, Листопадов был знаком около месяца. Другой - мрачный и подозрительный, скорее всего являлся помощником сослуживцем.
 - Вечер добрый, Егор Николаевич, присаживайтесь к нам, - предложил дознавателю знакомец из чрезвычайного комитета большевистской партии. Приглашённый бросил взгляд на пустые тарелки из-под холодца. Из выпивки, товарищи предпочли баварское пиво.
 - Как начали дело? - спросил всё тот же гражданин.
 - Благополучно, - молвил Листопадов. Второй незнакомец молча и чательно сверлил изучающим взглядом пришедшего. Возник половой с блокнотом и замусоленным полотенцем на руке.
 - Что прикажите?
 - Бокал хереса, пожалуйста, - заказал дознаватель.
 - Сию минуту, - вторил половой и скрылся. Тут же возник снова уже с бокалом креплённого вина, и с необыкновенной услужливостью выработанной годами, поставил перед гостем на салфетку. Гражданин с усами достал из внутреннего кармана пальто вместительный конверт, положил его на стол перед сыщиком:
 - Это-вам.
Листопадов раскрыл конверт, извлёк из него пару писем и фотографию. Письма были от жены и сына, он узнал почерк, бегло прочёл их, испытывая волнение передавшееся его рукам в виде мелкой дрожи. На фотографии оказались запечатлены два билета на пароход из Гельсингфорса в Стокгольм с именами приобретателей.
 - Мы держим наше слово Егор Николаевич. Ваша супруга с сыном уже находятся на земле шведского королевства. Теперь, дело за вами! Вы должны в минимальные сроки выяснить причину и обстоятельства исчезновения бывшей княжны Хорошевской.
 - Я начал свою работу.
 - Этого мало. По истечении следующей недели нам нужны первые результаты расследования. Сегодня пятница. У вас девять дней. Делом заинтересованы в Петрограде, под началом товарищей: Ксенофонтова и Петерса.
 - Скажите, после завершения дела, я смогу уехать к своей семье? - Человек с усами призадумался, повертел на столе опустевшую пивную кружку, отвечал взвешенно:
 - Видите ли Егор Николаевич, я бы не стал вас обнадёживать неправдой. В наших рядах, тоже, есть люди с честью и совестью. И нам катастрофически не достаёт хороших специалистов для юной республики. Пройдут годы, прежде чем мы вырастим своих следователей. Но, а вам придётся стать живым примером передачи богатого опыта. Впрочем я не исключаю того момента, когда вы сможете увидеться со своей семьёй, на всё воля провидения. - Листопадов крепко сжимал пальцами свой бокал, постепенно сдавливая его в кулаке. В какое-то мгновение ему захотелось, чтобы он лопнул в руке, а тонкие осколки с болью вонзились бы  в ладонь, разрезая кожу. Но внезапно Егор опомнился, понимая бессмысленность слабовольной затеи. Человек с усами и его вероятный коллега поднялись из-за стола, попрощавшись ушли. Листопадов заказал ещё вина. Джазовая композиция сменилась выходом певицы исполняющей романсы. Под аккомпанемент рояля, превосходным голосом зазвучала грустная песня:
"Я прикасаюсь чуть дыша, нарушив прежние запреты
 Мне не нужны твои секреты и эти странные слова любви
 Ни я, ни ты - мы не в ответе, зато, что сходим здесь с ума
 Внезапно вспыхнуло желанье
 А может дать тебе признанье?
 Поверить в странные слова?
 Ну ладно, брось, не обижайся
 Пусть будет так, что не права, и что обманываться рада
 Но страсть надежде не отрада, а только яркая звезда
 Погаснет с первыми лучами
 С утра иду уже в печали
 Забыть пытаюсь навсегда."
  Домой он вернулся в подавленном настроении. Внутри поселилось ужасное чувство пустоты. Мужчина зажёг лампу, поставил на примус чайник. Опустившись в кресло, он с досадой взглянул на стол, вспомнив о перевязанном шёлковой тесьмой свёртке из старых тетрадок, доставленном ему утром курьером из комитета. Егор пододвинул к себе свёрток, развязал тесьму, взял в руки верхнюю тетрадку, раскрыл её. На титульном листе была приклеена высушенная полевая фиалка. Он поднёс тетрадь к лицу и понюхал сухой цветок. Фиалка пахла бумагой. Егор перевернул лист и начал читать:

 Дневник
 
 /август 1901/

 Не могу себе представить с какого времени в детстве помнят себя люди. Во всяком случаи не с самого своего рождения. Впрочем у каждого случается по разному. Мои первые воспоминания относятся к отдельным промежуткам раннего периода. А помню я себя хорошо примерно с трёх лет, не считая малозначительных проблесков более нежного возраста, скорее всего похожих на смутные видения. До десяти лет я жила в обычной семье служащих интеллигентов среднего достатка, окружённая вниманием и  родительской заботой. Бесценные ощущения и чувства подаренные мне папой и мамой, я сохранила глубоко в своём сердце с тайной надеждой пронести их через все испытания несправедливого мира, чтобы потом, разделить их с теми, кого я когда нибудь полюблю и стану считать близкими мне душой. К моему несчастью радостное детство окончилось быстро - одним взмахом распахнутых после сна ресниц. Нет, ни так, сперва я проснулась и несколько секунд не раскрывая глаз прислушивалась к обманчивой тишине. Именно эта тишина и вводила в заблуждение мои напрасные фантазии питавшиеся надеждами к чудесам. Несмотря на проделанный ранее путь с одного места в другое, я ещё представляла себя в доме нашей соседки Дарьи Коньковой. Если бы такое стало возможным, то пусть бы идущее время остановилось бы на тех двух неделях проведённых у мадам Коньковой. Я грезила на яву, как мы сидим с ней в её софе покрытой пурпурной велюровой накидкой, рассматривая большой фотоальбом под негромкую музыку Шопена. Дарья с присущим ей заразительным энтузиазмом описывает мне историю очередного снимка, а я медленно погружаюсь в мир её удивительных рассказов. Ах, как бы мне хотелось перенестись туда вновь, где находилось моё временное убежище от всех будущих напастей. Затаив дыхание я размыкаю веки и вижу дверь с мозаичным стеклом. Перед моим взором открывается громадная комната с большими окнами и высоким потолком. Настолько высоким, что мне потребовалась бы длинная лестница, чтобы дотянуться рукой до его изразцовой лепнины. Я понимаю - чуда не произошло, и сердце моё сжимается в комок разочарования; и я тихо плачу не размыкая губ, сквозь слёзы рассматривая комнату в которой пробудилась ото сна. Помимо широкой кровати, в ней разместились и другие предметы мебели: туалетный столик с зеркалом, большой шкаф для вещей, письменный стол и книжные полки над ним. Пол спальни устлан ковром с живописным рисунком. Подавляя непослушные слёзы, я стараюсь казаться себе сильнее, чем на самом деле. Обида, вызванная воспоминаниями о трагической судьбе моих умерших родителей, подступала к горлу так упорно, и я не переставала испытывать внутреннюю боль. А потом кто-то стучит в дверь, я замираю и жду. В спальню входит приятной наружности дама принёсшая мне воду для умывания. Она желает мне доброго утра и ласкового улыбается, после ставит сосуд с водой на табурет за ширму. Из карманов передника вытаскивает квадратики мыла, предлагает мне выбрать:"лаванда или ландыш, мадемуазель?" Она объясняет - что прислана заботиться обо мне и научить устоям здешнего дома. Очевидно заметив в моём лице некоторый испуг, она снова улыбается и успокаивает меня словами: "не переживайте мадемуазель, я вовсе не строгая учительница. Все ваши ошибки и неверные шаги останутся между нами, обещаю. Вы сейчас умойтесь, а потом мы выберем платье." Когда она открывает гардеробный шкаф, я вижу в нём изобилие детских вещей, некоторые из них ношенные.
  - Чтобы вы выбрали для сегодняшнего завтрака, Ксения? - с нарочитым любопытством обратилась она ко мне. Я неуверенно оглядела несколько экземпляров и остановила свой выбор на светло-сером платье. Оно показалось мне подходящим для моего внутреннего состояния.  - Вы - маленькая скромница, - похвалила Наталья. (Так звали мою наставницу.) - Но я бы рекомендовала вам что нибудь по наряднее. Например: это или вот это, - акцентировала она моё внимание на белых и розовых цветах. - Знаете почему? - спросила она. Я откровенно пожала плечами. Тогда Наталья принялась мне объяснять:
 - В летнее время в столовой довольно тепло, а выбранное вами платье безусловно милое для прохладных осенних вечеров, либо для ранних весенних прогулок. Оно сшитое из плотной ткани, вам попросту станет жарко в нём. К тому же стоит произвести хорошее впечатление на вашего дядю, таким образом, чтобы оно соответствовало его ожиданиям. Нужно появиться за столом счастливой и жизнерадостной девочкой одетой в светлые тона.
 За завтраком я вряд ли произвела нужное впечатление своим нарядом. Сошевы не заметили моего прихода в столовую. Я не обиделась, потому-что не имела права. Немного позже я узнала причину дурного настроения аристократов. Мой приезд был нежелателен. Тётка совсем не хотела, чтобы я воспитывалась и проживала в их доме. Но дядя проявил непреклонную мужскую волю в своём единоличном решении непременно меня оставить в доме в качестве приёмной дочери. Совершённый им поступок не имел ничего общего с чувствами или привязанностью. Скорее всего принцип его затеи состоял в честолюбивом замысле и обязательствами перед фамилией. Он был родным братом мамы. Моё появление в доме сильно подпортило и без того сложные отношения супругов Сошевых. Но как бы там не было, я по сей день благодарна ему за оказанную честь, ибо хорошо представляю себе каково бы мне было в приюте.