Семейная война миров... ч. 1

Николай Петрович Громов, сорокапятилетний главный бухгалтер градообразующего предприятия «Рога и Копыта № 4», всегда считал, что его жизнь похожа на хорошо сбалансированный бухгалтерский отчёт. Актив не сходился с пассивом лишь иногда, по праздникам, когда он позволял себе лишнюю рюмку коньяку «Три топора» и начинал философски рассуждать о том, что «коммунальщики — это проклятие всего человечества»...

Семейная жизнь Громова, если уж верить его личным заметкам на полях рабочего блокнота, представляла собой долгосрочное обязательство без права досрочного погашения оного.
Супруга его, Светлана Викторовна, женщина с твёрдым характером и мягким, но настойчивым голосом, управляла домом с эффективностью, которой позавидовал бы любой финансовый директор. У неё было три главных рычага воздействия на мужа: ужин (очень даже вкусный, если Громов был покладист!), ультразвуковой раздражённый  сигнал «Я не сержусь, я только  немного расстроена!» а, самый главный рычаг, это была  вишенка на торте -  её мама!

Мама, Маргарита Степановна, обитала в двухкомнатной квартире этажом выше, но её духовное присутствие ощущалось на всех уровнях бытия Громова, включая даже его сны, во время  которых она обычно проверяла, ровно ли он положил свои зубы в стакан и есть ли в нём вода...

Всё изменилось в тот день, когда Николай Петрович, уставший после своего  квартального отчёта, пришёл домой и обнаружил на кухне совсем не ужин, а какую-то тумбу...

Тумба была массивной, дубовой, эпохи позднего застоя. Она стояла ровно на том месте, где ещё утром стоял обеденный стол, за которым Громов последние пятнадцать лет привык пережёвывать пищу в медитативном молчании, изредка прерываемом новостями по радио...

— Свеееета? — робко позвал он, ощущая себя археологом, нашедшим таинственную аномалию.

— Ааа? — донеслось из спальни.

— А где… стол?

— Вынесли, — просто ответила Светлана Викторовна таким тоном, будто сообщила, что вынесла обычный мусор. — Мама сказала, что он старый и весь царапанный!
Вместо него теперь будет эта тумба. А мы будем есть на кухне, у окна. Как все  цивилизованные люди, она так и сказала!

— Нооо… — Громов обвёл взглядом кухню. У окна стоял крошечный столик на одной ножке по середине, за которым обычно пили кофе гости, а эти  гости, к слову, у Громовых бывали раз в полгода, и то тогда, когда Светлана Викторовна устраивала как то «смотрины» их новых штор. — А где будем ужинать мы сами?

— За столиком, — терпеливо, как ребёнку, объясняла жена. — Это романтичнее! И вообще, Коля, хватит жить по-совковому! Мама принесла нам европейский минимализм, как она говорит!

Николай Петрович посмотрел на тумбу. Этот европейский минимализм выглядел для него сейчас,  как гроб, поставленный вертикально. Он хотел было возразить, но Светлана Викторовна тут же стремительно добавила:

— И суп я сварила! Борщ, вернее...
Но если тебе не нравится мамина тумба, можешь погреть себе вчерашние пельмени!

В этот момент Громов и совершил свою фатальную ошибку. Он не взбунтовался...
Он проглотил свою обиду вместе с ложкой густого, наваристого борща, которым вкусно  пахло  за версту. Борщ был превосходным, и это, конечно,  сбило его с толку...

С этого дня тумба стала символом. Символом того, что в доме Громовых больше нет места его привычному укладу. За столиком у окна есть было неудобно: колени упирались в  ножку, локоть то и дело норовил съехать в пустоту, а телевизор, который раньше стоял рядом на комоде в гостиной, теперь перекочевал в спальню, и смотреть его из-за столика можно было только, вывернув шею под углом 99 градусов...

Но это было только начало...

Через три дня Маргарита Степановна, воспользовавшись отсутствием зятя, совершила обширный инспекторский  рейд по его личной  территории. Исчезло его любимое кресло, то самое, с продавленной пружиной, в котором он чувствовал себя не главным бухгалтером, а почти  барином. На его месте возник торшер в виде подсолнуха, который, по словам тёщи, «придавал комнате определённую фэн-шую».

— Коля, ну, посмотриии, — Светлана Викторовна развела руками, демонстрируя обновлённую гостиную. — Стало же намного светлее?

Громов посмотрел. Стало, да,  светлее...
Светлее от бешенства, которое медленно, но верно начало вытеснять в его организме остатки былого бухгалтерского спокойствия...

— А где кресло? — спросил он внезапно  осипшим голосом.

— На помойке. Оно же было такое  убогое, Коля! Ты что, не видел этого?

— Я в нём пятнадцать лет… спал, иии...,  — с трудом подбирая слова, сказал Громов. — Я в нём все свои  квартальные отчеты в уме считал!

— Ну вот, теперь будешь считать в кровати, — резонно заметила супруга. — Ортопеды говорят, это даже  полезней!

Громов прошёл на кухню, налил себе стакан воды, выпил и посмотрел на тумбу. Тумба посмотрела на него глухими, некрашеными дверцами. В этот момент в голове главного бухгалтера что-то замкнуло ненароком.  Это замкнула, оказывается автоматически,  его  система внутреннего аудита, которая дала сбой и перешла в режим «красного флага»!

Он сел на табуретку, вынул из кармана потрёпанный блокнот и на чистой странице написал:

— «План „Тумба“...
Пункт 1.
Изучить все  уязвимости»...

Николай Петрович Громов был бухгалтером не просто по профессии, а по складу характера. Он любил любую  отчётность. Он любил, когда цифры сходились, когда дебет с кредитом образовывали гармоничный, нерушимый союз. Его мозг, привыкший выявлять нестыковки в многомиллионных потоках, теперь переключился на выявление нестыковок в «потоках вторжения» его тёщи...

Он понимал, что открытая война проиграна им заранее. Светлана Викторовна обладала сверхоружием,  слезами, борщами, а Маргарита Степановна  опытом партийной работы в ЖЭКе 80-х годов. Их союз был нерушим! Значит, нужна была тактика «малых дел». Тактика, которую применяют аудиторы, когда хотят завалить фирму, но формально стараются не нарушить ни одной статьи закона. Бесконечные, изматывающие, но абсолютно законные требования!

Громов начал с мелочей...

Он пришёл домой с огромной коробкой, где лежали пятьдесят пар разноцветных резиновых тапочек...

— Это что? — ошарашенно спросила Светлана Викторовна, наблюдая, как муж выкладывает на новую тумбу (на которую он принципиально ничего до этого  не ставил) оранжевые, зелёные и фиолетовые изделия.

— Гигиена, — сухо ответил Громов. — Ты же сказала, мы цивилизованные люди? А у европейцев дома носят сменную обувь. Я купил это  для гостей. И на каждого члена нашей  семьи по три пары. Для разных настроений!

— Но у нас нет совсем места для этих  пятидесяти пар тапочек, — растерялась жена.

— А мы их поставим в прихожую. — Громов проследовал в прихожую и начал вынимать из шкафа её любимые  туфли. — Твои туфли займут ещё меньше места, если поставить их в кладовку. Кстати, надо кладовку тоже освободить от старых банок. Я сейчас составлю график дезинфекции!

— График дезинфекции? — Светлана Викторовна сразу  почувствовала неладное и потрогала свой лоб...

— Обязательно. И регламент проветривания. Я уже повесил его  на холодильник. Согласно ему, мы проветриваем кухню по 15 минут каждый час, даже зимой. Европейские стандарты, Света! Твоя мама же за европейский минимализм? Вот и мы...

Первые три дня Светлана Викторовна пыталась мужественно  соблюдать этот регламент. На четвертый день она чуть не замёрзла насмерть, сидя в пуховике на ледяной кухне. Тапочки стали её раздражать тоже. Они были везде: в ванной, на пути к туалету, под ногами. Громов же, надев самые яркие, оранжевые, торжественно ходил по дому, делая вид, что не замечает ни холода, ни недовольного сопения супруги...

Следующим этапом воздействия стала музыка...

Громов, который всю жизнь терпеть не мог «музыку, якобы, которая для психов», купил колонку и настроил плейлист «Звуки тайги». Теперь с восьми утра до десяти вечера в гостиной раздавался монотонный вой волков, ухающие крики филинов и шелест, с частыми завываниями,   ветра.

— Коля, выключи это, ради бога! — взмолилась Светлана Викторовна уже на третий день.

— Это белый шум, — назидательно ответил Громов, поправляя очки. — Он улучшает когнитивные способности! Мама твоя правильно говорила, нам надо развиваться! Я и  развиваюсь... Кстати, завтра привезут тренажёр...

— Какой ещё тренажёр?

— Беговую дорожку. Поставим в спальне. Ортопеды все говорят, полезно перед сном пробежать пять километров! Ты же заботишься о моем здоровье, Света? Бегать, значит,  будем вместе!

Светлана Викторовна начала уже  подозревать, что её муж сошёл с ума. Но подозрения эти были нечёткими, потому что формально Николай Петрович не нарушал ни одной ихней  договорённости. Он стал невероятно заботливым. Он завёл тетрадь учёта семейных расходов, куда вносил каждую копейку, потраченную на хлеб, требуя от неё чеков на него. Он составил график уборки с точностью до минуты и требовал неукоснительного его соблюдения. Он начал называть Светлану Викторовну не «Света», а «Светлана Викторовна, мой  партнер по брачному договору № 1»...

Развязка наступила в тот момент, когда в эту  игру вступила Маргарита Степановна, заметившая  их такую экстремальную семейную  аномалию, находясь  даже этажом выше.

Она как-то спустилась без стука, как обычно, и застала зятя стоящим на пороге кухни с огромным  секундомером.

— Что это он делает? — спросила удивлённо  тёща у дочери шёпотом, но таким, который был слышен даже  в соседнем районе.

— Засекает, сколько времени я мою посуду, — устало ответила Светлана Викторовна. — Он говорит, что мы превышаем норму расхода воды на 23 процента!

— Николай! — Голос Маргариты Степановны был подобен звуку пионерского горна. — Ты чего издеваешься над женщиной?

Громов медленно повернулся. В его взгляде за толстыми стеклами очков загорелся огонь, который тёща ошибочно приняла сразу за безумие, но который на самом деле был холодным, расчётливым огнём главного бухгалтера, закрывающего с триумфом  весь  годовой баланс...

— Маргарита Степановна, — сказал он вкрадчиво. — Вы как раз вовремя! У меня к Вам один  вопрос!

— Какой ещё вопрос? — опешила тёща, не привыкшая к тому, чтобы зять задавал вообще какие-то вопросы, кроме «как Ваше здоровье, мамочка?».

— Вы настаивали на европейском минимализме? Вы лично вынесли мой стол и кресло, — Громов достал блокнот. — Скажите, как европейский минимализм соотносится с тем фактом, что у Вас в кладовке хранятся 14 кастрюль, три из которых с отломанными ручками, 22 банки с компотом ещё 2014 года и коллекция флаконов с просроченными  шампунями, которые Вы, цитирую Вас же, «когда-нибудь пустите на мыло»?

Маргарита Степановна открыла рот. Закрыла. Открыла снова...

— Это другое! — наконец выдавила она. — Это всё полезное!

— Отлично, — Громов кивнул и перевернул страницу. — Тогда я подготовил для Вас «План оптимизации жилого пространства № 2»...
Согласно ему, я завтра же выношу Ваши кастрюли и банки! И заодно  тумбу, которую Вы нам подарили. Потому что она не вписывается в мой личный концепт «функционального аскетизма и нашего совместного фен-шуя».

— Ты не посмеешь! — взвилась почти до небес тёща.

— У меня есть ключ от Вашей кладовки, — спокойно сказал Громов. — Вы сами дали мне его на время Вашего отпуска два года назад и забыли забрать. Формально это не кража, а освобождение территории от захламления. Я подготовил юридическое обоснование, заверенное у нотариуса!

Он протянул тёще лист бумаги, исписанный мелким, убористым почерком со всеми  печатями. Маргарита Степановна взяла его дрожащей рукой. Наверху крупными буквами было выведено: «Акт о добровольной эвакуации имущества, препятствующего минимализму».

— Ты… ты… бюрократ! — с трудом  выдохнула она.

— Бухгалтер, — поправил её Громов. — Это намного хуже!

Светлана Викторовна сидела на табуретке и смотрела на мужа с выражением, в котором сейчас  смешались ужас, уважение и неожиданное понимание. Она вдруг осознала, что последние две недели были вовсе не безумием! Это была его операция! Холодная, продуманная, жестокая операция по возвращению его  потерянных территорий!

— Коляяяя, — тихо сказала она. — Ты что, из-за стола и какого-то кресла это всё устроил?

Громов посмотрел на жену. Огонь в его глазах не погас, но стал мягче, превратившись из пламени в тёпленькое свечение...

— Света, — ответил он, впервые за две недели назвав её просто Светой. — Дело не в столе и не в кресле. Дело в том, что у каждого человека должна быть своя подставка, на которую он имеет право не ставить ничего, кроме своего чувства собственного достоинства!

Он прошел в гостиную, обошел торшер-подсолнух, взял стул и поставил его ровно на то место, где раньше стояло любимое  кресло. Затем сел, вытянул ноги, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— А теперь, — сказал он, не открывая глаз. — Я буду сидеть здесь и думать о вечном! Или о том, что борщ был очень вкусный, Маргарита Степановна! И я не собираюсь выносить Ваши кастрюли. У меня нет никакого нотариуса! Но я хотел бы, чтобы моё кресло вернулось. И стол тоже...

Маргарита Степановна, которая уже мысленно подбирала слова для звонка в полицию, совсем  растерялась. Светлана Викторовна всхлипнула...

— Коля, но кресло… — начала она.

— На помойке, знаю, — вздохнул Громов. — Я знаю. Я сам его накануне сфотографировал, загрузил в грузовик друга и отвёз на дачу. Оно там, в  сарае. Я не идиот, Света. Я бухгалтер. Я списываю основные средства только после амортизации, а не по первому требованию какого-то вашего фэн-шуя!

Тишина в квартире была оглушительной. Затем Маргарита Степановна, которая за свою жизнь пережила и дефицит, и долбанную перестройку, и двоих мужей, сделала то, чего от неё никто не ожидал. Она рассмеялась...

Сначала тихо, потом всё громче, заливисто, почти басом...

— Ах ты, старый хрыыыч! — сказала она, глядя на зятя с новым, незнакомым выражением. — Ах ты, бухгалтер недобитый! Значит, план? Значит, тапочки, волки, графики?

— Стратегическое планирование, — не открывая глаз, ответил Громов.

— А тумбу-то хоть мою оставим? — спросила тёща, утирая слёзы.

Громов приоткрыл один глаз, посмотрел на дубовую махину, которая, как оказалось, была последним бастионом врага.

— Тумбу оставим, — великодушно разрешил он. — Но она переезжает к Вам, Маргарита Степановна!
В качестве Вашего европейского минимализма. А у нас на её месте будет стоять стол. И кресло...

— А как же романтика у окошка? — робко спросила Светлана Викторовна, чувствуя, что почва уходит из-под ног её былого  матриархата...

— Романтика, Света, — Громов наконец открыл оба глаза и посмотрел на жену с той теплотой, которая заставила её забыть о всех тапочках и графиках, — романтика заключается не в том, где мы едим, а в том, что мы едим вместе. И, кстати, борщ был действительно великолепен!
Но в следующий раз, когда твоя мама захочет изменить мою жизнь, я составлю акт инвентаризации всей её квартиры. И поверь, там найдётся не только 14 кастрюль!

Он встал со стула, прошёл на кухню, открыл холодильник, достал початую бутылку коньяка «Три топора», налил себе пару  капель на донышко, выпил и удовлетворенно крякнул...

Вой волков из колонки сменился тихой, спокойной мелодией, которую Громов установил на таймере. За окном смеркалось...

Светлана Викторовна молча поставила разогреваться ужин на плиту, которую ещё никто не пытался оптимизировать...

Маргарита Степановна, всё ещё посмеиваясь, ушла к себе, прихватив оранжевые тапочки зятя («На память, чтоб знал!»).

Николай Петрович Громов снова сел на стул, который был пока  временной заменой креслу, и с чувством глубокого удовлетворения подумал о том, что теперь  его баланс сошёлся...

Дебет,  это его выдержка и бухгалтерский склад ума...

Кредит,   это вторжение тёщи и мягкотелость жены...

Итог здесь,  ноль!
Но ноль не пустой, а тот, с которого начинается настоящее семейное счастье, построенное на твёрдом фундаменте взаимного уважения и правильно расставленных тумб.

Он взял блокнот, перелистнул страницы с планом «Тумба» и написал на чистом листе:

— «План „Дача“.
Этап 1.
Инвентаризация сарая тёщи».

И хитро улыбнулся...

Продолжение следует...