Военные сборы

В технических вузах СССР, где имелись военные кафедры, и студенты получали военную специальность, они должны были проходить военные сборы. В Ленинградском Электротехническом институте военная кафедра была морская. Военные сборы она организовала в хорошем месте - в Таллине. Поочередно на "коробках", стоящих у таллинской стенки, и в Пирита -  дачном пригороде Таллина, в Радиоцентре ВМФ. В Экипаже в Таллине выдали  нам два комплекта морской формы, - робы, тельняшки, фланельки, брюки, бескозырки, тяжелые ботинки - говнодавы, и отправили своим ходом на место по предписанию.  Радиоцентр  в Пирита был оборудован самой современной техникой. Когда Никита мотался в США, вся связь с родиной велась через этот центр.
При Радиоцентре находилась школа мичманов. Моряки вообще считают себя центром армии, а мичмана, вообще, элитой моряков,  - солью земли.
 О робах, кстати. Великолепная универсальная одежда из грубого холста на все случаи морской жизни - драить палубу, чистить гальюн,  согреться в холод - для всего годна. Все сборы в робах проходили, почти не надевая фланельки. 
Видимо, опыт многих поколений моряков создал свободную матросскую робу для повседневной службы.
У Лермонтова можем мы прочесть:

Царю небесный!
Спаси меня
От куртки тесной,
Как от огня".

Думаю, не робу имел поэт в виду, а тесный мундир.

Святая дева, храни моряков
От гаврских доков грязных,
От дуврских и брестских собак-шкиперов
И - от мундиров парадных.
(Старая морская песня).

 Не знаю, как свирепствовали гаврские и брестские шкипера, но познакомились мы с мичманом, приставленным к курсантам мичманской школы, который заодно взялся и опекать попавших на Радиоцентр студентов, хотя формально нами командовал начальник центра в звании капитан- лейтенанта.
 Мичман был сверхсрочником и жил в отдельном домике с женой, румяной круглой бабой. По утрам она выходила на крыльцо и сладко потягивалась, выставляя напоказ молодые крепкие груди. Курсанты, пробегая мимо, косились на нее незаметно, как на запретный плод. Мичман был здоровый толстый мужик крутого нрава. Он непрерывно ловил нас на самоволках и хождениях после отбоя. Книжка в руках была для него, как красная тряпка для быка. Студент на сборах должен быть приставлен к делу.  "Кого увижу с книжкой - два наряда вне очереди!" Два наряда вне очереди были, как мелкая разменная монета. Одного наряда как бы и не существовало. Студенты отправились с жалобой к начальнику Центра. После  разговора с начальником мичман сменил установку. "Слоняющимся по территории без дела, без книжки - два наряда вне очереди!" Теперь с книжкой мы ходили даже в гальюн.
Да, так - о гальюне.
Гальюн был замечательный. Из свежеструганных сосновых досок, на шесть посадочных мест. Со свежевыкопанной ямой. Он отстоял от основных корпусов на порядочном расстоянии.
Я знаю, что фраза "я с тобой на одном поле срать не сяду!", означает крайнее презрение говорящего к своему адресату. Но вот, что мне теперь представляется несомненным: совместное сидение рядом в одном сортире вызывает обратное действие, возникает нечто вреде чувства доверия, солидарность людей, силой обстоятельств объединенных в одну группу с общими интересами.
Так, Губерман вспоминает, как одна дама на его выступлении написала ему:
"Я пять лет была замужем за евреем, намучилась, развелась и думала, что теперь с евреем на одном поле срать не сяду. А на вас посмотрела, послушала - сяду!"
 Врет, наверно? (Я о Губермане.)

Чаще всего эти чувства проявляются в экстремальных ситуациях, во время войн, под бомбежкой, и при других катаклизмах.
Сочная картина, нарисованная Гашеком в "Приключениях бравого солдата Швейка" тому подтверждением!
 "Солдаты премило сидели на корточках над рвами, как ласточки на телеграфных проводах." Это не просто иллюстрация к тяготам войны, это - проявление боевой солдатской дружбы, скрепленной опасностями солдатской жизни. С врагом рядом не сядешь! В таких условиях обостряется чувство внимания к товарищам, взаимовыручки. Не зря Швейк, завидя приближающегося генерала и повинуясь чувству солидарности, во-время подает товарищам команду: "Встать! Смирно! Равнение направо!" Чем выручает однополчан и заслуживает одобрение генерала.
 Прошу прощения за длинную цитату, но не могу не привести отрывок из книги Эриха Марии Ремарка "На западном фронте без перемен".
"Мы сдвигаем три кабины вместе, ставим их в кружок и неторопливо рассаживаемся. Раньше, чем через два часа мы со своих мест не поднимаемся. Я до сих пор помню, как стеснялись мы на первых порах, когда новобранцами жили в казармах и нам впервые пришлось пользоваться общей уборной. Дверей там нет, двадцать человек сидят рядком, как в трамвае."
Похоже, люди, оказавшиеся в такой ситуации рядом, связываются незримыми узами.
Не случайно в мире капитала люди, заключенные внутри холодных кабинок с кафельными стенками с равнодушными фарфоровыми унитазами, так часто страдают от чувства одиночества и отчуждения. И  не случайно русские плотники спокон веков сооружают теплые дощатые домики сразу на несколько очков. И без перегородок.

К чему я это?
 Кок Радиоцентра невзлюбил меня с первого взгляда. Кок был белобрысый, худющий, с унылым лицом, усыпанным веснушками. Роба на нем болталась как на вешалке. Каждый раз, пробегая мимо меня, он кричал что-то обидное.  Когда надо было мыть посуду или чистить картошку на камбузе, он безошибочно находил меня. Каждый раз, когда мы маршировали на плацу, вбивая тяжелыми флотскими говнодавами пыль в сухую землю, горланя:

"Там , где полковник не пройдет,
Где подполковник не промчится,
Где старшина не проползет,
Туда наш взвод ведут учиться.
Мы ха кладем на старшину,
Мы в рот.....", -

он отыскивал меня острым взглядом и вытаскивал из строя.
И вот, однажды, в спешке рванув на себя дверь гальюна, я с досадой увидел внутри кока, в одиночестве сидящего над очком в позе орла. Скрывая неприязнь и ожидание неприятностей, я нахально расположился рядом.
Сидим молча. Кок сверлит меня пронзительным взглядом, я стараюсь не смотреть в его сторону.
Вдруг он спрашивает: - Ты откуда?
Вот неожиданность!
- Из Ленинграда - отвечаю. - Мы все тут суденты из Ленинграда, ну, кроме тех, кто их общежития. Вот, Женя, мой товарищ, - старательно объясняю я, чтобы поддержать разговор, - он из Чернигова. Украинец. И, как на равных, в свою очередь спрашиваю: - А ты откуда? И не свысока, ровным голосом он отвечает: - Из Николаева.  - А, знаю, я там был, нахально отвечаю ему. Кильки ел на автобусном вокзале, когда ехал отдыхать в Архипо-Осиповку. Он понимающе кивает. Больше ничего и сказано не было. Разбежались.
Но с тех пор я обнаружил, как изменилось его отношение ко мне. Вдруг в обед я получил увеличенную порцию макарон по-флотски. И на камбуз он больше меня не звал... 

...Я стоял на КПП, вооруженный матросским ножом на ремне - бебутом*, когда из Ленинграда приехал проведать студентов начальник военной кафедры. Увидев в окно машины знакомую физиономию в больших роговых очках, побежал открывать ворота. Открыв одну половину массивных деревянных ворот с изображением якоря, бросился ко второй, не заметив причалочного столбика с крюком. Полковник двинул свою "Волгу" внутрь. В тот момент, когда "Волга", блеснув на солнце оленем на капоте, въезжала в ворота, первая половинка их, которую я с спешке не принайтовал к столбику, с плавно нарастающей скоростью развернулась назад и шлепнула "Волгу" по бамперу. Полковник грузным кулем вывалился из-за руля, посмотреть, что случилось с машиной. На меня не глядел.
"Здравия желаю, товарищ инженер-полковник!" - бодро гаркнул я, когда он проходил рядом. "Как служба, студент?" - не по уставу буркнул он.
Осмотрев бампер, мягко добавил: "Два наряда вне очереди!"

Под конец сборов устроили нам экзамен. Притащили неиспряавный дизель-генератор и велели отыскать поломку. Двадцать пять лбов накинулись на несчастную махину и вмиг с востогом отыскали оторванную клемму.

Послесловие.
 
После, когда я уже работал, несколько раз призывали меня на слушание курса лекций по военной специальности. И два раза, отрывая от работы, таскали на военные сборы, после чего присваивали очередное звание - лейтенант, и - старший лейтнант. Одно время сидел я близко к телефону, и часто нахальный сотрудник, услышав звонок, кричал мне: "Лев, возьми трубку!". как-тo, после очередного курса лекций спросил он меня:"Ну, что там было?" "А, - небрежно соврал я в ответ,  присвоили очередное звание - капитан-лейтенента." Он замолчал растерянно, и больше к телефону не звал.
* Бебут - короткий матросский нож в чехле. По уставу полагался матросам. Не знаю, откуда в известной песне "В кейптаунском порту" появились  такие строчки:
"И кортики достав, забыв морской устав..." Кортики полагалось носить офицерам.
В  первоисточнике у Гандельмана этого не было. Песня стала подлинно народной, но попало в нее много искажений.