Декабрист - молитва. Глава 8

После Бородинского побоища, где Александр Бельский получил тяжёлую контузию и едва не расстался с жизнью, армия наша отступала к Москве. Солдаты шли молча, хмуро, залечивая раны и считая потери. Бельского, молодого капитана артиллерии, фельдмаршал Кутузов определил в свой штаб — не то адъютантом, не то порученцем; видать, заметил под Бородином его горячность и решил держать при себе. Так Александр оказался в ночь на 1 сентября 1812 года в крестьянской избе деревни Фили, где вершилась судьба России.

Осенний вечер выдался сумрачным, дождливым. Изба крестьянина Михаила Фролова — низкая, прокопчённая, с маленькими оконцами, — едва вмещала собравшихся генералов. Горели лучина и несколько сальных свечей, жёлтый свет плясал на бревенчатых стенах, выхватывая из мрака усталые, жёсткие лица. За окнами моросил холодный дождь, ветер рвал солому с крыши, и казалось, сама природа плачет над поруганной землёй. Бельский, стоя в сенях, помогал расставлять охрану, но краем уха слышал всё, что происходило за дверью.

Генералы сидели за длинным столом, покрытым грубой скатертью. Барклай-де-Толли, бледный, худой, с воспалёнными глазами, говорил глухим, но твёрдым голосом:

— Армия наша, господа, после Бородина обескровлена. Свежих резервов нет. Если мы дадим ещё одно сражение у стен Москвы, мы погубим последнее, что имеем. А без армии падёт и Москва, и вся Россия.

Беннигсен, пылкий, с намётанным на карте глазом, вскочил с места и горячо возражал:

— Позиции на Воробьёвых горах великолепны! Мы заставим француза штурмовать укрепления, утопим его в крови. Москва — сердце России, её нельзя отдавать без боя! Это наша священная обязанность!

— Священная обязанность — сохранить армию, — резко ответил Барклай. — Сердце может биться и в груди, а не только в Кремле.

Спор разгорался. Раевский, Ермолов, Дохтуров, Остерман-Толстой — каждый высказывал своё мнение, но все сходились в одном: решение будет тяжёлым. Кто-то стучал кулаком по столу, кто-то ходил из угла в угол, скрипя половицами. Бельский, прижавшись к косяку, чувствовал, как холод сжимает его сердце. Он знал, что решается судьба не только Москвы, но и всей кампании, и, быть может, всей России.

Кутузов долго молчал. Он сидел в углу на лавке, опершись головой на руку, и, казалось, дремал. Но когда генералы, исчерпав аргументы, обратили взоры к нему, он медленно поднялся, расправил плечи и произнёс те слова, которые Бельский запомнил на всю жизнь:

— С потерей Москвы не потеряна еще Россия... Но когда уничтожится армия, погибнут и Москва, и Россия.

В избе стало тихо. Слышно было, как за стеной ветер воет в трубе. Кутузов обвёл всех тяжёлым взглядом, и в этом взгляде читалась такая глубокая, нечеловеческая усталость, что даже самые горячие спорщики примолкли. Фельдмаршал перекрестился на образ в углу и добавил:

— Приказываю отступать.

Генералы расходились молча, не глядя друг на друга. Бельский посторонился, пропуская их, и в душе его боролись два чувства: горечь от того, что древняя столица отдаётся врагу, и странное, смутное облегчение. Он понимал: Кутузов прав. Армия — это Россия. Пока она жива, жива и надежда.

Два дня спустя, 2 сентября (14 сентября по новому стилю), русская армия проходила через Москву. Бельский ехал в арьергарде генерала Милорадовича, и зрелище было страшным. Улицы пусты — жители покинули город, унося с собой иконы и скарб. Кое-где уже поднимались первые столбы дыма — пожары начинались. Кремль стоял немым, каменным призраком; соборы с золотыми куполами ещё сияли в лучах предзакатного солнца, но в этом сиянии чувствовалась какая-то прощальная, похоронная грусть. Бельский смотрел на стены, которые помнили Дмитрия Донского и Ивана Грозного, и думал о том, сколько раз Россия поднималась из пепла — и всегда восставала сильнее.

К пяти часам пополудни французы входили в Москву с одной стороны, а русские покидали её с другой. Бельский оглянулся: над городом уже завывало пламя, и ему почудилось, что он слышит голос самой истории, которая шепчет: «Терпи, Россия, придёт и твой час». Он перекрестился и тронул коня.

Тарутинский манёвр, который совершил Кутузов, был гениален. Фельдмаршал скрытно увёл армию на Калужскую дорогу, к селу Тарутино, и французы потеряли русских из виду. Казаки атамана Платова и генерала Иловайского увели авангард Мюрата по Рязанской дороге аж до Бронниц. Бельский участвовал в одной из разведок: отряд из тридцати кавалеристов под его командованием напал на французский фуражирный отряд, грабивший окрестные деревни. Схватка была жестокой. Рубились в темноте, при свете костров, и Александр, сам не помня себя, разил направо и налево. Его конь, весь в мыле, храпел и кусал удила. Когда французы побежали, он вытер окровавленную саблю о гриву лошади и понял, что во мне проснулся тот самый «русский дух», о котором говорят в сказках, — неукротимый, яростный, не знающий пощады.

Осень и зима 1812 года стали для Александра Бельского временем непрерывных боёв. При Малоярославце, где 12–14 октября армии сошлись в смертельной схватке, он с батареей стоял на перекрёстке дорог, и ядра свистели так часто, что небо казалось чёрным от дыма. При Вязьме, 22 октября, он водил егерей в штыковую, и французская колонна дрогнула, побежала, оставляя убитых. При Красном, в первых числах ноября, его летучий отряд захватил обоз и взял в плен трёх офицеров, включая одного полковника, который отдал шпагу с видом оскорблённого достоинства.

Но самым памятным боем того времени стало сражение у села Ляхово. Эскадрон Бельского опрокинул французскую бригаду; он сам рубился в первых рядах, пока его коня не ранили — пуля попала в круп, и животное рухнуло, едва не придавив седока. Александр пересел на другого, подхваченного у павшего драгуна, и снова бросился в атаку. После боя, когда дым рассеялся и поле покрылось телами, к нему подъехал сам генерал Милорадович, снял фуражку и сказал:

— Капитан, за эту сечу вы достойны ордена Святой Анны.

И точно: через несколько дней, в полевой церкви, под звуки походной литургии, когда солдаты стояли с закопчёнными лицами и дымящимися фитилями, фельдмаршал Кутузов приколол к мундиру Бельского серебряный крест на красной ленте. Старик обнял его, поцеловал в лоб и произнёс с той отеческой теплотой, которую редко показывал:

— Носи, капитан, и помни — за Россию. Не за чины, не за награды, а за неё, за матушку.

В тот вечер Александр долго смотрел на орден, вспоминая Бородино, контузию, кровь и грязь. Он думал о том, сколько товарищей полегло, не дожив до этой минуты, и дал себе слово: если останется жив, он употребит свою жизнь на то, чтобы такая жертва была не напрасной.

Но самым удивительным эпизодом той кампании стала для Бельского встреча с королём Неаполитанским Иоахимом Мюратом. Под Малоярославцем, когда кавалерия схлестнулась в поле, Александр пробился сквозь строй французских кирасир, спас раненого знаменосца — молодого прапорщика, который сжимал древко с такой силой, что костяшки пальцев побелели, — и увлёк за собой солдат. Мюрат, блистательный в своём расшитом золотом мундире и огромной шляпе с перьями, наблюдал за схваткой с пригорка. Увидев, как русский офицер в одиночку разгоняет его гвардейцев, он крикнул адъютантам:

— Quel courage! Regardez ce jeune homme — il se bat comme un lion! (Какая храбрость! Посмотрите на этого юношу — он дерётся как лев!)

После боя Мюрат приказал разузнать имя героя. Вечером в ставке Наполеона, в одном из уцелевших поместий — каком-то разграбленном, но ещё сохранившем следы былой роскоши особняке, — король Неаполитанский докладывал императору. Бельский узнал об этом от пленного французского офицера, который, будучи обменен на русского, пересказал разговор. Вот что говорили два великих полководца, не подозревая, что их слова дойдут до ушей того, о ком они судили:

— Sire, les Russes se battent comme des enrag;s. Un jeune officier surtout — il m;ne ses soldats ; la ba;onnette, ses hommes ne reculent pas d'un pas. Je l'ai vu aujourd'hui: il a dispers; un escadron de mes gardes. Il portait l'ordre de Sainte-Anne sur sa poitrine. (Сир, русские сражаются как бешеные. Особенно один молодой офицер — он водит солдат в штыковые атаки, его люди не отступают ни на шаг. Я видел его сегодня: он разметал эскадрон моих гвардейцев. На груди у него был орден Святой Анны.)

— Comment s'appelle-t-il? (Как его имя?) — спросил Наполеон, массируя виски. Он сидел в кресле, перед картой, и лицо его, бледное, с тяжёлыми веками, выражало ту смесь усталости и гнева, которая поселилась в нём после московского пожара.

— Je ne sais pas encore, mais je le saurai. Ces hommes-l; sont dangereux pour nous. (Пока не знаю, но узнаю. Такие люди опасны для нас.)

— Ces hommes, Joachim, deviennent mar;chaux ou meurent sur les barricades, — усмехнулся император, и в этой усмешке была и горечь, и уважение, и, быть может, зависть. — Mais souvenez-vous de lui. Il nous sera utile ou terrible. (Такие люди, Иоахим, либо становятся маршалами, либо погибают на баррикадах. Но запомните его. Он будет нам полезен или страшен.)

Бельский, услышав этот рассказ, был польщён, хотя и понимал, что враг ценит в нём только убийственную силу, а не человеческие качества. Но в глубине души зародилась странная мысль, которая не давала покоя: даже Наполеон, этот корсиканский выскочка, поправший все законы и престолы, способен признать чужую храбрость и чужое достоинство. А мы, русские, признаём ли мы в своём народе — в солдате, в крестьянине, в самом себе — это достоинство? Или мы только умеем умирать, но не умеем жить свободно?

Декабрь 1812 года выдался на редкость студёным. Морозы достигали двадцати пяти градусов по Реомюру, снег скрипел под копытами, и воздух звенел от холода, как натянутая струна. Русская армия преследовала остатки Великой армии, и вид этих несчастных, замерзающих людей невольно рождал в душе Бельского не только ненависть, но и жалость. Тысячи французов, итальянцев, немцев, поляков лежали вдоль дорог — замёрзшие, голодные, с пустыми, остекленевшими глазами. Они брели, закутанные в женские шубы и церковные ризы, награбленные в Москве, и падали, и больше не вставали. Александр приказывал своим солдатам подбирать некоторых, отдавал им свой хлеб, поил горячим чаем из котелка. Солдаты ворчали: «Ваше благородие, они же враги, они Москву сожгли». А он отвечал: «Враг — тот, кто с оружием в руках. А безоружный — человек. И Бог у нас один».

Однажды ночью на привале, у большого костра, солдаты запели. Песня была старая, солдатская, сложенная ещё под Бородином:

Вспомним, братцы, как стояли
Мы под Бородином,
Как картечь в нас попадала,
Как мы шли на дым!

Голоса звучали сурово, с надрывом, и в этом пении была такая сила, такая непреклонная воля, что Бельский почувствовал: они непобедимы. Не потому, что у них больше пушек или выше боевой дух, а потому, что каждый солдат здесь защищает не амбиции царя, не чины и награды, а свою землю, свою семью, свою веру. И это единство, скреплённое кровью и молитвой, выше всех чинов и званий. Он смотрел на обожжённые морозом лица, на заиндевевшие бороды, на глаза, в которых отражалось пламя костра, и думал: «Вот она, настоящая Россия. Не та, что на балах и в сенатских кабинетах, а эта — в овчинных тулупах, с мозолистыми руками, с верой в сердце. И если когда-нибудь эта Россия проснётся, никто не сможет её остановить».

В январе 1813 года русская армия перешла Неман. Бельский, уже подполковник, командовал артиллерийской батареей. При Люцене (2 мая) и Бауцене (20–21 мая) они дрались с переменным успехом, но главная битва развернулась под Лейпцигом, в октябре 1813 года. «Битва народов» гремела три дня. Сотни тысяч солдат — русские, пруссаки, австрийцы, шведы — сошлись с армией Наполеона. Дым, грохот, земля, ходящая ходуном, кони, мечущиеся без всадников, знамёна, падающие и вновь поднимаемые. Батарея Бельского стояла на высоте, прикрывая отступление прусского корпуса. Половина расчёта погибла — кто от ядра, кто от осколка, кто от усталости и потери крови. Сам он был ранен в плечо, но не покинул позиции. Он стоял у орудия, командовал, кричал, молился, пока последняя пушка не замолчала. И они удержали высоту.

А 19 (31) марта 1814 года русские войска под командованием императора Александра I и генерала Раевского вступили в Париж. Бельский ехал верхом, на груди — орден Святой Анны и золотое оружие «За храбрость». Парижане высыпали на улицы: кто с любопытством, кто с ужасом, но многие приветствовали победителей. Ветер был весенним, цветущие каштаны наполняли воздух сладким, пряным ароматом. Лувр, Сена, Триумфальная арка (ещё недостроенная, с лесами вокруг) — всё это было прекрасно и чуждо, словно он попал в другой мир, где война была лишь страшным сном.

И вдруг, среди этой красоты, Бельский вспомнил Москву. Вспомнил пепел, трупы на улицах, плач, пожары, которые некому было тушить. Вспомнил, как французы разоряли храмы, как пьяные солдаты плясали на царских тронах. Париж стоял почти нетронутый, и эта несправедливость больно кольнула его сердце. Но он подавил горечь: война кончилась, и они победили. Он смотрел на радостные лица парижан, на детей, бросающих цветы под копыта лошадей, и думал о том, что победа досталась слишком дорогой ценой.

После подписания мира русская армия оставалась во Франции несколько недель. Бельский часто гулял по Парижу со своим боевым товарищем, поручиком Сергеем Волконским — не тем знаменитым князем, который после будет сослан в Сибирь, а другим, однофамильцем, но тоже из тех молодых офицеров, кто уже начинал задавать себе неудобные вопросы. Они заходили в кафе, на бульвары, видели, как живут французы: свободно, без крепостного права, читают газеты, спорят о политике на каждом углу, смеются, целуются, торгуют, учатся. Никто не проверяет у них паспорт, никто не сечёт их за провинности.

Однажды вечером, стоя на ступенях собора Парижской Богоматери, глядя на заходящее солнце, которое золотило шпили и горгулий, Сергей спросил Бельского:

— Посмотри, Александр. Здесь нет рабства. Любой человек может стать тем, кем захочет — купцом, учёным, солдатом, поэтом. А у нас? Крестьяне — собственность помещиков. Мы прогнали Наполеона, принесли Европе мир, но разве мы сами живём лучше? Разве наши крепостные не такие же люди?

Бельский сначала защищал Россию, как учили с детства:

— У нас свой путь, своя вера, царь-батюшка. Нельзя мерить всё на один аршин. Французы — они после революции взбесились, у них ни Бога, ни царя. А у нас — душа, соборность, смирение.

Но Сергей возразил, и в голосе его звучала не юношеская запальчивость, а горечь человека, который видел слишком много:

— А крепостное право — это по-божески? Солдат, который штурмовал Париж, который потерял руку под Лейпцигом, вернётся домой и снова станет вещью своего барина. Его могут продать, проиграть в карты, высечь за любую провинность. Разве мы этого заслужили? Разве для этого мы умирали на Бородинском поле?

Бельский замолчал. Перед его глазами пронеслись картины: Бородино, контузия, замерзающие французы, орден Святой Анны на груди, слова Наполеона о баррикадах, пение солдат у костра, глаза раненого прапорщика, которого он спас под Малоярославцем. И он понял, что друг прав. Они пролили кровь за Отечество, но Отечество это всё ещё томится в цепях. И если они, офицеры, видевшие Европу, не скажут правды, то кто же скажет?

— Мы заслужили право на перемены, — сказал он, и голос его прозвучал твёрдо, как приказ на поле боя. — Не может солдат, проливший кровь, вернуться в рабство. Не может народ, победивший тирана, жить под игом своих же господ.

Солнце садилось за крышами Парижа, играл оркестр, русские солдаты обнимались с французскими девушками, дети бегали с флажками. Бельский смотрел на это торжество мира и думал: «Слава Богу, что мы победили. Но теперь наша победа должна обернуться милостью для России. Иначе мы будем не лучше тех, кого свергли. Иначе наша кровь пролита напрасно».

Он вспомнил слова старого Кутузова, сказанные им после Бородина: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет». И добавил про себя: «А кто с добром — того пусть встретит добро. Но и добро должно быть деятельным. Нельзя ждать милостей от природы — их надо брать».

Они спустились со ступеней собора и пошли к казармам, где их ждал бивуачный дым и солдатская каша. Впереди, через десять лет, их ждал холодный декабрь 1825 года, Сенатская площадь и пули, которые они не захотели пускать в своих — но которые ударили в их ряды. Впереди были сибирские рудники, вечная каторга, разлука с семьями. Впереди была слава мучеников и проклятие тех, кто остался. Но тогда, весной 1814 года, они были молоды, полны надежд и верили, что Россия, освободив Европу, освободит и себя. Как же они ошибались. И как же были правы в этой ошибке.

Александр Бельский, шагая по парижской мостовой, в последний раз оглянулся на собор, на закатное небо, на мирную жизнь, которая текла вокруг. И в душе его родилось то зерно, которое через годы прорастёт в решение стать членом тайного общества, в готовность пожертвовать всем — чином, имением, свободой, самой жизнью — ради того, чтобы Россия наконец стала страной свободных людей. Он не знал тогда, что через одиннадцать лет ему придётся выбирать между любовью к женщине и долгом перед товарищами, между приказом убить отца той, кого он полюбит, и своей совестью. Но семя уже было брошено в добрую землю.


** Внимание! **
Данное произведение является художественным вымыслом, основанным на реальных исторических событиях. Все персонажи, действующие в книге, а также их имена, фамилии и биографические детали, за исключением исторических личностей, упомянутых в общем контексте эпохи, являются полностью вымышленными. Любые совпадения с реально живущими или жившими людьми случайны.

Автор не ставит перед собой целью документально точное воспроизведение исторических фактов, хронологии или деталей событий. Изменения в историческом контексте, а также характеры и поступки вымышленных героев продиктованы художественным замыслом. Произведение не преследует цели оскорбить чувства или умалить достоинство кого-либо из реальных участников описанных событий, а также их потомков.

Конец восьмой главы