Глава 63. О том, почему повтор завораживает

Почему мы можем строить дом из кирпича, но один кирпич, по итогу, не равен дому? А может, он всё же равен дому? Как такое вообще случилось, что один кирпичик может как равняться дому, так и не равняться ему одновременно?

Начнём мы, пожалуй, с самого простого. Вот смотрите: есть у нас некоторый простой рассказ:

Вчера ночью Илья решил поесть. Эх, плакали теперь его планы на похудение к лету.

Что мы тут видим? Ладно, что мы тут видим, кроме сочувствия Илье? Ну же, отвлекитесь от темы еды — мне тоже тяжело, надо сосредоточиться. Изотопность дискурса? Спасибо. Да, мы тут видим изотопность дискурса. Весь текст как бы говорит нам о еде. Причём замечу: не про Илью. Мы вроде как наблюдаем его желание похудеть к лету, это есть.

Но мы совершенно ничего не знаем про Илью. У него лишний вес? А может, это просто какие-то психологические проблемы? А может, его вообще жена заставляет? А колбаса такая вкусная лежит в холодильнике.

Ладно, оставим пока еду в покое. Можем ли мы сократить этот текст? Допустим, нам надо убрать несколько слов.

Ночью Илья решил поесть. Плакали его планы на похудение к лету.

А теперь вопрос. Да, колбаса всё ещё в холодильнике. И да, такая же вкусная, как и раньше. Возвращаемся к вопросу. Что мы только что сделали, когда сократили предложение? Давайте рассмотрим их вместе.

— Вчера ночью Илья решил поесть. Эх, плакали теперь его планы на похудение к лету.
— Ночью Илья решил поесть. Плакали его планы на похудение к лету.

Они эквивалентны по смыслу? Кажется, что да. Но чем они отличаются тогда, если оба говорят об одном и том же? Колбасой. Простите, колбаса по-прежнему в холодильнике, а мы всё ещё тут.

А основная интересность заключается в том, что эти два предложения неотличимы друг от друга. Итак, мы имеем нечто, что может выражать идею по-разному. Например, такое описание:

Яства заморские, рябчики в собственном соку, мёд душистый.

Ну, тут всё понятно. Речь про еду. У каждого из частей этого предложения есть довольно чётко прослеживаемая сема «нечто съедобное».

А вот теперь начинаются самые большие странности. Мы ставим рядом два предложения:

— Ночью Илья решил поесть. Плакали его планы на похудение к лету.
— Яства заморские, рябчики в собственном соку, мёд душистый.

И оба они сводятся к еде. Точнее, не совсем так. Оба они находятся в дискурсе еды. Мы ещё можем сделать совсем странное. Если рядом поместить два предложения:

— Ночью Илья решил поесть. Плакали его планы на похудение к лету.
— Сегодня на работе Илья в очередной раз пропустил мимо ушей приказ начальника и заработал штраф, —

то мы получим нечто совсем другое. Теперь речь не про колбасу, а про разгильдяйство Ильи. Впрочем, внимательного читателя этим не удивить. Кто сказал, что сема является свойством только лишь одного слова? Семы могут быть и у целых фраз.

«Ночью Илья решил поесть. Плакали его планы на похудение к лету».

Пока не особо понятно, о чём идёт речь. Но если мы сделаем так:

«Яства заморские, рябчики в собственном соку, мёд душистый. Какая соблазнительная реклама. И вот ночью Илья решил поесть. Плакали его планы на похудение к лету», —

то мы как бы начинаем строить дискурс. Да, прямо как по учебнику. Берём слова со значением «еда» и компонуем их в предложение. Но как же колбаса? Простите. Где же здесь обещанный парадокс?

А давайте сделаем так. Мы берём некий смысл. Еда. И делаем нечто такое:

«Едим еду».

Смысл всё тот же. Еда. Но теперь у нас фразы «еда» и «едим еду» как бы эквивалентны. Понимаете? Фраза, которая включает в себя какое-то слово, эквивалентна этому слову. Мы смотрим на дерево, берём одну его веточку и говорим, что это и есть дерево. И да, это не просто какой-то мысленный приём.

Это основа основ языка — возможность заменить целую фразу одним словом. Да, можно даже заменить фразу, в которой есть некое слово, одним этим словом. «Ну и что?» — спросите меня вы. Давай лучше о колбасе, о чём-то актуальном.

Погодите. Пусть колбаса ещё немного полежит в холодильнике. У нас тут чудовищная аномалия. Язык, оказывается, устроен так, что в нём нет иерархии. Ведь по-хорошему нам как говорят? Фраза — это несколько связанных слов. Стена — это несколько связанных кирпичей. Но фразу можно заменить всего лишь одним словом. А стену, получается, мы можем заменить одним кирпичом? Нет. Иначе это просто кирпич, а не стена.

А значит, кирпич и стена прямо связаны иерархией. Нет связи нескольких кирпичей внутри — нет и стены. Но язык работает по-другому. Тут есть и стена как несколько кирпичей, а есть ещё и один кирпич как целая стена.

Греймас, например, называет этот парадокс принципом распространения. Бежевый квадрат — это квадрат. И даже зелёный квадрат с красной серединой — это, по-прежнему, просто квадрат.

А значит, весь дискурс строится не иерархически, а скорее фрактально. Он просто повторяет сам себя в разном виде. А истоки этого фрактала, начальная точка? Она, как мы помним, лежит на уровне эпистемологии, на уровне дологики. А что, если и уровень эпистемологии тоже фрактальный? Так. Стоп. Давайте лучше о колбасе.

Впрочем, пусть себе и дальше лежит в холодильнике. Посмотрим на это с другой стороны. Вот мы помним про изотопность дискурса? Это когда всё должно сводиться к какому-то одному гипертаксическому уровню. Раньше мы говорили о том, что изотопность должна быть, иначе дискурс не будет работать. Однако, судя по всему, мы открыли нечто совсем иное.

Это не потому, что дискурс не будет работать, а природа дискурса изначально такова. Нет изотопности — нет дискурса. Нет изотопности — мы просто жужжим как пчёлы. Причём не как пчёлы с пчёлами (там же есть осмысленный язык), а тут мы жужжим скорее как пчёлы с человеком. Звучит, конечно, но о чём речь — непонятно: то ли о мёде, то ли о колбасе, то ли вообще на нас нападают осы.

Закончим на этом и пойдём, наконец-то, за колбасой? Секундочку. Давайте немного откатимся назад. К Шкловскому и к его теории поэзии. Помните, из чего всё слагается? Из некоторого приёма. Чего-то, что странно. Он называет это отстранением. А какой самый распространённый приём отстранения? Не помните?

«И встретил Илья трёх добрых молодцов. И вышел первый молодец и сказал, что дальше Илья поедет, только если с ним силами померится. И стали они биться. На первый день молодец уступил Илье пядь земли. И стали снова они биться. И на второй день молодец опять уступил Илье пядь земли. И стали снова они биться. И уступил молодец Илье последнюю пядь земли. И пал молодец ниц и молвил, что одолел его Илья и теперь он пойдёт ему в услужение. И вышел тут второй молодец».

Ну и далее по тексту. Повтор. Мы повторяем некоторое действие. Это служит как бы формой задерживания повествования. В сказках этот приём, например, встречается практически везде. «Жил был молодец, тут на страну напали враги, он вышел биться, всех победил, за это царь отдал ему в жёны принцессу, и жили они долго и счастливо». Сказка? Очень компактный её вариант.

Иными словами, сказку сказкой делает не некий смысл или сюжет сказки, а скорее набор тормозов внутри сказки. Трижды пошёл, семь сапог износил и так далее. Теперь вернёмся к колбасе. Простите. К распространению.

Любой дискурс у нас фрактален, это мы выяснили. Но и структура сказки тоже фрактальна. Более того, структура любой поэзии тоже фрактальна. Можно сказать, что Иван любит Марью, а можно расписать это в стихах, где мы тоже как бы задерживаем читателя. Ради чего? Вот тут не совсем понятно. Шкловский просто обнаружил этот механизм, но не рассматривал вопрос «почему».

А вот мы с вами только что этот вопрос разгадали. Потому что сама структура языка такова. Это не нам нравятся повторы и фрактальность, это сам способ коммуникации у нас повторяющийся и фрактальный. Завораживает, правда? Да так, что можно и про любую колбасу забыть.