2. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ГЛАВА II. Уроки в седле и первый грех

 Замок Куврон стоял на границе Пикардии, окруженный лесами, в которых, казалось, еще бродили тени старых рыцарей. Весна 1612 года выдалась шальной — с грозами и запахом цветущего каштана, от которого у молодых людей кружится голова, а у стариков ноют раны.

 Мне было семнадцать, Эркюлю — восемнадцать, а Мари едва исполнилось двенадцать. Но видит Бог, в свои двенадцать она знала о мужчинах больше, чем опытный сержант мушкетеров о расположении кабаков в Ла-Рошели.
Скачка через тернии
— Если ты не перепрыгнешь этот ручей, Жан-Луи, я отдам твою перевязь конюху! —
 Мари летела впереди нас на своей тонконогой кобыле по кличке Этуаль.
Ее амазонка из темно-зеленого бархата была вся в пыли, чепчик давно слетел, и каштановые локоны бились по плечам, точно живые змеи. Она не сидела в седле — она была частью лошади. В ее манере держаться было что-то дикое, почти пугающее для девчонки ее круга.

— Она сумасшедшая! — крикнул мне Эркюль, нахлестывая своего гнедого. — Мари, стой! Там впереди овраг!
Но она не слышала. Или не хотела слышать. Она обернулась к нам, и я увидел ее лицо — раскрасневшееся, с горящими глазами, в которых плескался чистый, неразбавленный восторг опасности. Она направила Этуаль прямо к широкому рву, заросшему колючим кустарником.

— Вперед, девочка! — вскрикнула она.

 Прыжок был страшен. Кобыла едва зацепилась копытами за противоположный край, взметнув фонтан грязи. Мари даже не покачнулась. Она осадила лошадь и замерла, глядя на нас с торжеством победительницы.
— Вы — улитки, господа! — заявила она, когда мы, тяжело дыша, объехали овраг по пологому склону. — Мой брат будет герцогом, а ты, Жан-Луи, графом. Но вы оба боитесь испачкать сапоги. Как вы собираетесь завоевывать мир?
— Мы собираемся его защищать, — буркнул Эркюль, вытирая пот со лба. — А ты едва не свернула шею отцовской любимице.
— Мир не нужно защищать, Эркюль, — она спрыгнула на траву, не дожидаясь помощи, и подошла к нам. — Мир нужно брать за горло. Вот так.

 Она внезапно схватила меня за ворот камзола и потянула вниз. Ее сила была удивительной для такой хрупкой фигурки.
— Смотри мне в глаза, Орильяк. Что ты там видишь?
— Я вижу... небо, — пробормотал я, чувствуя, как краснею до корней волос.
— Дурак! Ты видишь там волю. Я не хочу быть королевой, Жан. Королевы — это просто племенные кобылы в золотых попонах. Они рожают наследников и плачут в подушку, пока их мужья развлекаются с фаворитками. Я хочу быть той, кто нашептывает королям, что им делать. Я хочу передвигать фигуры на доске. И ты, мой бедный Жан-Луи, будешь моей первой фигурой.

В полумраке конюшни

 Гроза застала нас на обратном пути. Тяжелые капли забарабанили по листьям, и мы едва успели доскакать до старых конюшен в дальнем конце парка. Эркюль, сославшись на то, что ему нужно проверить подпругу у своего жеребца, скрылся в глубине стойл, оставив нас с Мари у открытых ворот.
Запах сена, дегтя и теплой конской кожи кружил голову. Снаружи стеной лил дождь, отрезая нас от остального мира.

 Мари стояла, прислонившись к дубовому столбу. Вода стекала с ее волос, делая их темными и тяжелыми. Она смотрела на меня, и в этом взгляде уже не было детского вызова — в нем появилось что-то новое, глубокое и манящее, как омут в лесной речке.
— Тебе страшно, Жан? — спросила она шепотом.
— Нет, — ответил я, хотя мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.
— Лжешь. У тебя дрожат руки. Ты боишься не дождя и не грозы. Ты боишься меня.

 Она сделала шаг навстречу. Я почувствовал аромат ее кожи — смесь цветочной воды и лесного ветра.
— Знаешь, — продолжала она, — Эркюль думает, что я просто его младшая сестра. Но я уже вижу, как мужчины смотрят на меня. И я знаю, что это значит. Это сила, Жан-Луи. Сила посильнее твоей шпаги. Хочешь, я покажу тебе?

 Она взяла мои руки и положила себе на талию. Я замер, не смея дыхнуть. А потом она потянулась вверх — медленно, дразняще — и коснулась моих губ своими.
Это не был детский поцелуй. Это был яд, сладкий и неминуемый, который в одно мгновение превратил мальчика в мужчину, навсегда привязав его к подолу этой женщины. В этом поцелуе был вкус будущих измен, тайных писем и ночных погонь.

Суровый взгляд закона

— Кхм! — сухой, надтреснутый кашель разорвал тишину конюшни быстрее, чем удар грома.
Мы отпрянули друг от друга. В дверях, опираясь на трость, стоял месье ле Бово, наш гувернер — человек, чей характер был высечен из гранита, а чувство юмора похоронено под грудой латинских фолиантов.

 Его взгляд, холодный и колючий, пронзил нас насквозь.
— Виконт де Орильяк, — произнес он голосом, не предвещавшим ничего, кроме трех часов зубрежки «Галльской войны» Цезаря. — Я полагал, что вы заняты изучением фортификации, а не... сомнительной анатомии.

Я опустил голову, чувствуя себя последним дураком. Но Мари... о, Мари!
Она выпрямилась, поправила локон и посмотрела на старика с такой ледяной гордостью, что тот невольно отвел глаза.
— Месье ле Бово, — сказала она ровным голосом. — Жан-Луи просто помогал мне вынуть соринку из глаза. Гроза, знаете ли, поднимает много пыли.
— Из глаза? — старик иронично приподнял бровь. — Судя по вашим позам, соринка была размером с пушечное ядро, а извлекали вы ее губами.

— У каждого свои методы, месье, — парировала она, проходя мимо него с высоко поднятой головой. — И советую вам помнить: иногда лучше не видеть того, что происходит в тени. Это продлевает жизнь учителям... и сокращает путь к власти ученикам.

 Она вышла под дождь, не оглядываясь.

 Ле Бово посмотрел ей вслед, потом перевел взгляд на меня. В его глазах на мгновение мелькнула жалость.
— Идите за ней, Жан-Луи, — тихо сказал он. — Но знайте: эта девочка когда-нибудь сожжет Францию с четырех концов, просто чтобы посмотреть, как красиво она горит. И вы будете тем, кто поднесет ей факел.

 Я не ответил. Я знал, что он прав. Но я также знал, что за право снова коснуться этих губ я готов был сжечь не только Францию, но и весь этот грешный мир.