Санитарка

Санитарка

Люди спрашивают: «Как ты можешь?» Я не знаю, как объяснить. Это как дышать. Ты просто делаешь.

Когда человек умирает, он не говорит красивых слов. Он не говорит «помогите». Он говорит: «Мама». Или «холодно». Или просто смотрит в потолок и молчит. Я тогда сажусь рядом. Не надо ничего говорить. Надо просто быть.

Вчера у меня была баба Зина. Восемьдесят три года. Рак. Последняя стадия. Она уже не ела, не пила. Только смотрела в окно. Я спросила: «Вы ждёте кого-то?» Она сказала: «Внука. Он обещал приехать. Уже три года обещает».

Я знала, что он не приедет. Она знала. Но мы делали вид.

Я мыла её, переворачивала, меняла простыни. Она говорила: «Зинаида Ивановна, вы устали?» Я отвечала: «Баба Зина, я не устала». Она говорила: «Зинаида Ивановна, вы святая». Я говорю: «Я не святая. Я просто работаю».

Ночью она умерла. Тихо. Я сидела рядом, держала за руку. Она сжала мою руку. Сильно. И отпустила. Я не плакала. У нас не плачут. Потом пришла уборщица, сказала: «Опять одна?» Я говорю: «Опять одна».

Мы хороним их. Потом приходят новые. И мы снова: умыть, перевернуть, покормить (тех, кто ещё ест), посидеть рядом. Люди думают, что самое трудное — это смотреть на смерть. А самое трудное — это смотреть на одиночество. Когда человек уже не нужен никому, кроме тебя. И ты — единственный, кто помнит, как его звали.

У меня есть тетрадь. Я записываю имена. Тех, кто умер. Чтобы не забыть. Потому что если я забуду, то никто не вспомнит. У них уже нет никого.

Когда я иду домой после смены, я смотрю на небо. Там звёзды. Я думаю: может быть, они там, на одной из них. И им не холодно. И не больно. И не одиноко.

А я пойду завтра снова. И это не героизм. Это просто работа. Которая кому-то нужна.