3. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ГЛАВА III. Золотая клетка и лазоревый плащ

 Годы в провинции тянулись для меня, как бесконечная осада скуки. Я фехтовал с тенью, читал латынь под надзором месье ле Бово и грезил о каштановых локонах, которые снились мне чаще, чем райские кущи. Мари росла, превращаясь из дикого котенка в львицу, чья грация заставляла замолкать самых заядлых острословов Куврона.

 Но в Париже в это время творилась история, пахнущая кровью и дешевыми итальянскими духами. Король-мальчик Людовик XIII, уставший от опеки своей матери Марии Медичи и ее наглого фаворита Кончини, наконец-то показал зубы. Кончини пристрелили, как бешеного пса, на мосту Лувра, а возвысил короля его сокольничий — Шарль д’Альбер, герцог де Люинь.
И именно этому человеку, который был старше её на двадцать два года, была обещана наша Мари.

Прощание в саду

 Весть о помолвке поразила меня сильнее, чем удар миланской рапиры в незащищенное плечо. Я нашел её в саду, у полуразрушенной статуи Дианы. Мари была в белом, и в сумерках казалась призраком.
— Ты выходишь за него, — сказал я, не заботясь о придворных поклонах. Мой голос сорвался, как струна на перетянутой лютне. — За этого сокольничего, который ловит для короля перепелов?

 Мари обернулась. На её лице не было ни слезинки, ни тени печали. Только холодная, почти мужская решимость.
— Де Люинь — это не просто сокольничий, Жан-Луи, — произнесла она, глядя куда-то поверх моей головы. — Сегодня он ловит птиц, а завтра он будет ловить судьбы министров. Он — самый могущественный человек во Франции после короля. А я... я буду женщиной, которая правит этим человеком.
— А как же... — я запнулся, вспоминая ту грозу в конюшне.
— Забудь, — отрезала она, и в её глазах мелькнула сталь. — То была девочка, которая играла в любовь. Сегодня передо мной открываются ворота Лувра. Ты думаешь, я променяю ключи от королевства на поцелуи в захолустье?

 Она подошла ближе и вдруг положила ладонь мне на грудь, прямо туда, где бешено колотилось мое бедное сердце.
— Слушай меня внимательно, Орильяк. Если ты хочешь быть рядом, не стой здесь со скорбной миной. Отправляйся в Париж. Твой отец был другом де Тревиля. Надень мушкетерский плащ. Мне нужны верные глаза в гвардии короля. Мне нужен кто-то, кто не продаст меня за кошелек с золотом или улыбку королевы.
— Ты хочешь, чтобы я стал твоим шпионом? — горько усмехнулся я.
— Я хочу, чтобы ты стал моей тенью, — шепнула она. — Тенью, которая умеет убивать.

Париж: Грязь и величие

 Через месяц я уже въезжал в Париж через Сент-Антуанские ворота. Город встретил меня вонью сточных канав, грохотом карет и несмолкаемым гулом человеческого муравейника. Мой кошелек был тощ, но рекомендательное письмо отца к господину де Тревилю жгло мне бок через ткань камзола.
Прием у капитана мушкетеров был коротким. Де Тревиль, старый вояка с лицом, похожим на дубленую кожу, прочитал письмо, оглядел меня с ног до до головы и хмыкнул:

— Сын Гастона де Орильяка? Твой отец был чертовски хорош в деле при Иври. Надеюсь, ты унаследовал его руку, а не только его длинный нос. Надень плащ, парень. Но помни: мушкетер короля не принадлежит себе. Он принадлежит чести, короне и... случаю.

 Так я стал мушкетером. Мой лазоревый плащ с серебряными крестами был еще жестким, а перевязь пахла новой кожей. Я поселился в каморке на улице Старой Голубятни, делил вино с Портосом — огромным парнем, который мог согнуть кочергу одной рукой, и слушал туманные речи Арамиса о божественном призвании, которое почему-то всегда приводило его к дверям дамских спален.

Свадьба в тени Лувра

 Свадьба Мари де Роган и герцога де Люиня была пышной настолько, что, казалось, всё золото мира перекочевало на наряды гостей. Я стоял в оцеплении у входа в церковь Сен-Жермен-л’Осеруа. Моя рука сжимала эфес шпаги так сильно, что костяшки побелели.

 Она шла к алтарю под руку с братом, нашим Эркюлем. На ней было платье из тяжелой парчи, усыпанное бриллиантами, которые сияли холодным, мертвенным светом. Де Люинь, человек с тонкими чертами лица и вечной подозрительной улыбкой, сиял от самодовольства. Он получил самую красивую женщину Франции.
Когда они выходили из церкви, толпа взорвалась криками: «Виват герцогу! Виват герцогине!».

 Мари шла мимо меня. На мгновение её взгляд встретился с моим. В этом взгляде не было ни капли раскаяния — только немой приказ: «Смотри и запоминай. Это начало нашей игры».

 Вечером того же дня, когда в Лувре гремел бал, я сидел в кабаке «Сосновая шишка» с Атосом. Этот человек, чье благородство проглядывало сквозь самую глубокую меланхолию, посмотрел на мой нетронутый стакан.
— Друг мой, — сказал он своим низким, спокойным голосом. — Не стоит так смотреть на луну. Женщины — это цветы, которые расцветают на почве амбиций. А мы с вами — лишь садовники, чья задача — следить, чтобы сорняки не задушили эти цветы слишком рано. Пейте. Завтра нам заступать в караул, а королю снится новая охота.
— Она не цветок, Атос, — ответил я, наконец осушив стакан. — Она — кинжал, который судьба подложила Франции под подушку. И я боюсь, что этот кинжал однажды пронзит и меня.
— В таком случае, — Атос слегка приподнял свой кубок, — позаботьтесь о том, чтобы на лезвии не было яда. Обычная сталь убивает честнее.

 Я вышел в ночь. Над Парижем висел туман. Где-то там, за высокими стенами дворца, моя Мари теперь принадлежала другому. Но я знал — и это знание было моим проклятием — что её душа по-прежнему сжимает тот самый охотничий нож, и очень скоро она начнет резать им живую ткань истории.
А пока... пока я был просто мушкетером Орильяком, чья шпага была нанята защищать короля, которого его собственная фаворитка собиралась превратить в марионетку.