4. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ЧАСТЬ II. ПУРПУР И КРУЖЕВА

ГЛАВА IV. Красный Сфинкс

 Париж 1624 года задыхался от жары и неопределенности. Герцог де Люинь, первый муж Мари, уже два года как покоился в сырой земле, оставив вдову в расцвете её ослепительной и опасной красоты. Она недолго горевала — её вторым избранником стал Клод де Лоррен, герцог де Шеврез. Но если первый брак дал ей положение, то второй дал ей имя, которое станет синонимом заговора.

 Я же к тому времени успел заработать два новых шрама и чин лейтенанта мушкетеров. Мой плащ пообтерся в стычках с гвардейцами кардинала (тогда еще только набиравшего силу), но преданность моя Мари оставалась единственной константой в этом переменчивом мире.

В логове зверя

 Мое первое настоящее знакомство с будущим Великим Кардиналом произошло не на параде, а в душном полумраке его временной резиденции. Мари вызвала меня запиской, пахнущей амброй и спешкой: «Жан-Луи, будь у малого входа в Пале-Кардиналь в час пополуночи. Твоя шпага мне не понадобится, но твоя голова должна быть холодной как лед».
 Я пришел. Меня встретил отец Жозеф — тот самый «Серый кардинал», чье лицо напоминало сушеный плод, а глаза — бездонные колодцы фанатизма. Он молча провел меня в кабинет, где за столом, заваленным картами и донесениями, сидел человек, чье имя уже произносили шепотом.

 
 Ришелье был бледен. Его тонкие пальцы беспрестанно перебирали бумаги. Он не был похож на монстра, которым его рисовали памфлетисты. Нет, передо мной сидел титан, согнувшийся под тяжестью целой страны. В его облике не было жажды крови — только жажда порядка.
— Садитесь, граф де Орильяк, — голос его был тихим, но в нем слышался гул натянутой тетивы. — Вы мушкетер короля, но ваше сердце, как мне доносят, принадлежит женщине, которая не знает слова «верность» по отношению к короне.
— Мое сердце принадлежит Франции, монсеньор, — ответил я, стараясь выдержать его невыносимый взгляд.

 Ришелье горько усмехнулся.
— Франция... Все вы говорите о ней, но каждый понимает её по-своему. Для вас это — звон шпаг и честь дворянина. Для мадам де Шеврез — это огромный театр для её интриг. А для меня... — он обвел рукой карты на столе, — для меня это живой организм, который раздирают на части гугеноты, испанцы и собственная знать. Я — хирург, Орильяк. И порой мне приходится резать по живому, чтобы спасти всё тело.

 В этот момент боковая дверь, скрытая за тяжелым гобеленом, отворилась, и вошла Мари. Она была в простом дорожном плаще, но даже он не мог скрыть её величия.
— Арман, вы снова пугаете моих друзей своей философией, — промолвила она, проходя к столу и бесцеремонно отодвигая государственные бумаги, чтобы присесть на край.
— Мари, вы играете с огнем, — Ришелье даже не поднял глаз. — Ваши письма к королеве-матери в Брюссель — это не просто каприз. Это государственная измена.

 — Измена? — она рассмеялась, и этот смех заполнил комнату жизнью. — Оставьте эти слова для судей. Мы с вами знаем правду: вы любите Францию как ревнивый муж, желающий запереть её в монастыре под замок, а я люблю её как капризная любовница, которая хочет, чтобы ею восхищались все дворы Европы. Мы просто не можем поделить одну постель, имя которой — власть.

 Кардинал наконец поднял голову. В его взгляде промелькнуло нечто, похожее на восхищение, смешанное с бесконечной усталостью.
— Именно поэтому мне нужен посредник, — сказал он, переводя взгляд на меня. — Человек, которого не заподозрят в связях со мной, но который вхож в альковы дома де Роган. Орильяк, вы будете доставлять мои... пожелания мадам герцогине. И её ответы — мне.

 — Я не шпион, монсеньор, — я невольно положил руку на эфес.
— Вы — связной между разумом и страстью, — отрезал Ришелье. — Если Мари продолжит свои сношения с Испанией без моего пригляда, мне придется её уничтожить. Я этого не хочу. Она слишком драгоценный камень в короне Франции, хоть этот камень и норовит выпасть и разбить кому-нибудь голову.

Невольный связной

 Так началась моя двойная жизнь. Днем я был бравым мушкетером в роте де Тревиля, а по ночам превращался в почтальона между Красным Сфинксом и Золотой Герцогиней.
Я видел Ришелье в моменты его слабости, когда приступы боли заставляли его корчиться в кресле, но стоило войти курьеру с вестью о движении испанских войск, как он выпрямлялся, становясь стальным. Он строил порты, усмирял дворян и плел такую тонкую сеть дипломатии, что в ней путались целые империи. Он не был тираном ради тирании — он был архитектором, который строил здание на болоте.

 А Мари... Она была его антитезой. Каждый раз, когда я приносил ей записку от него, она читала её с ироничной улыбкой.
— Посмотри, Жан-Луи, — говорила она, поднося бумагу к пламени свечи. — Он снова просит меня быть «благоразумной». Он не понимает, что благоразумие для женщины — это смерть. Он хочет, чтобы Франция была сильной, а я хочу, чтобы она была блестящей. Его пурпур — это кровь и дисциплина, мои кружева — это тайны и поцелуи. Мы нужны друг другу, Орильяк. Без него мне некого будет обманывать, а без меня он умрет от скуки в своем единоличном величии.

 Я смотрел на неё и понимал: эти двое — две стороны одной медали. Ришелье жертвовал собой ради идеи, Мари жертвовала всеми ради своего интереса. Но оба они были выкованы из одного металла, который не гнется под ударами судьбы.
Однажды вечером, когда я забирал очередной пакет из рук Кардинала, он задержал мою руку. — Помните, лейтенант, — шепнул он, и его глаза впились в мои, — когда эта женщина окончательно запутается в своих сетях, я буду первым, кто затянет на них узел. И тогда вам придется выбирать: остаться с ней на эшафоте или остаться со мной во Франции.

 Я не нашел, что ответить. В ту ночь, возвращаясь на улицу Старой Голубятни, я чувствовал, что между этими двумя гигантами я — всего лишь песчинка. Но эта песчинка уже была частью механизма истории, который начинал вращаться всё быстрее, приближая нас к роковому дню в Нанте.