Раб Аллаха

Родился в сербской деревушке,
И с малых лет я пас овец.
Пил молоко с горячей кружки,
Которую принёс отец.

Он был похожим на портного.
В деревне он отрепье шил.
С кармана бедного пустого,
Он всю семью свою кормил.

Лет до пяти глотал я воду,
Жевал краюшку из муки.
Я видел сборы и походы,
Как топчут землю сапоги.

Я помню скорые поборы —
То, как с села взымали дань,
И красных янычар дозоры,
И языка чужого брань.

Отца я помню, очень смутно.
Всегда не в духе и худой.
Он шёл работать рано утром
И ночью приходил глухой.

Я ел из маленькой лоханки,
Не помня матери своей.
Я был, вроде сердечной ранки —
Единственным из сыновей.

Я не единственный ребёнок.
Со мною три сестры росли.
Отца не выросший ягнёнок.
И умертвить меня могли:

Хотел, чтоб туркам не достался,
Когда придётся отдавать.
«Хочу, чтоб жить мой сын остался», —
Сказала перед смертью мать.

Совсем я грамотой не вышел,
И не был, как отец портным.
Я часто думал или слышал,
Как папа ночью видит сны.

Гадал я: что ж ему приснится?
Наверное, что мира нет,
Что все в деревне смолкли птицы
И, что растаял божий свет.

Он перед каждым сном крестился,
А до зари семью будил.
Сперва, недолго помолился,
Потом работать уходил.

За годом год и мне двенадцать.
Немного крепче телом стал.
Глядит село, как на красавца,
Когда поля весной пахал.

Со мною старшие сестрицы.
Пускай обед мой состоит
Из кипятка, воды, пшеницы,
И пусть желудок мой болит.

Зато нет войн и разграблений.
Не держит ятаган рука.
В казармах нету заключений,
Но, это, только лишь, пока:

Однажды с раннего рассвета,
При тёплом солнце, над землёй,
В зените яростного лета,
Приехал гарнизон за мной.

Я помню виды алых весок,
Пятнадцать молодых мужчин,
И без того, ещё в довесок
Любого звание и чин.

Один из них, что самый старший,
Твердит, что надо бы забрать,
Всех, кто в деревне землю пашет
И всех, способных воевать.

Отец рукою тщетно машет,
И что-то воинам кричит.
Он поупрямится, но скажет,
Где сына своего хранит.

Меня насильно забирают.
Из дома, вороном взлечу.
Мне руки ломят, выгибают,
А я кусаюсь и кричу.

Нас собирают в скотовозе.
Там, я и пятьдесят парней.
Нам в лица бьёт горячий воздух,
Становится дышать трудней.

Сначала, по родным дорогам,
Потом через знакомый лес.
И вот, мы подошли к порогам,
С которых старый мир исчез.

Я помню, как нас собирали
И подводили к кораблю,
И беспощадно забирали,
Тот край, который я люблю:

Своих сестёр, отца и бедность,
Что стала матерью родной.
Её всю худобу и бледность,
Живит урчащий и больной.

И в море — сквозь большую воду,
Корабль прочный нас повёз.
Быстрей всё прибавляет ходу
Всё судно: и корма, и нос.

«Мы все Балканы обогнули», —
Нам старый турок говорил, —
«Уж скоро будем мы в Стамбуле», —
Он весело весь путь твердил.

Я всё гадал, какой же город,
Нас встретит бытием своим.
О, как же был я глуп и молод,
Наивен, жалок и раним.

Мы плавание завершали.
Посудина уткнулась в порт.
Нас силой с корабля согнали,
Мы вышли за древесный борт.

Там, нас мужчины ожидали —
Три разодетых старика.
Они нас навсегда забрали
И разлучили на века.

На гнали по распределенью:
Упорство, стойкость испытав,
Проверив гордость и смиренье
И в руки корпуса отдав.

Нас посвящают в новобранцы.
Инструктор нас в огне куёт.
С родными мне не повидаться,
Как тем, кто здесь теперь живёт.

Проходит времени немного.
Нас заставляют чтить Коран.
Ведут нас длительной дорогой
Чистейших, добрых мусульман.

Меня в сунниты посвящали.
Отныне, я — не христианин.
И между тем тренировали,
Не забывать сухих причин.

Твердили нам, что нужно войско —
Султану нужно воевать.
Ради него, должны мы бойко
Уметь колоть, рубить, кромсать.

Четыре года миновали,
И вот, шестнадцать мне уже.
Нас янычарам назвали,
Что спят всегда настороже.

Я слышал сказки о Стамбуле:
Дворец, мечети, корпуса.
Но всё, лишь ложь. Нас обманули,
В беседе воздух сотрясся.

Я ничего того не видел,
О чём подлунный мир шумит.
Сначала слепо ненавидел,
Кто на турецком говорит.

Потом и сам стал на турецком,
Я говорить, как на родном.
А мой язык остался в детстве —
В далёком, бедном же таком.

Нас научили прямо в сердце
Ударить с злобой и тоской.
Убить с тобой единоверца,
Теперь исламскою рукой.

Когда-то сам я был христианин.
Теперь, их должен убивать.
Но, этой мыслью я не ранен,
Ведь жить я должен продолжать.

Ни на секунду я о смерти
Не думал, даже не мечтал.
Средь повседневной круговерти
Мне другом только орден стал.

Ученье древнее Бекдаше,
Дорогой станет и путём.
И солнце, что светилось краше,
Теперь померкло пред огнём.

Ведь, реет полумесяц алый.
И мне он в радость отчего?
Я взглядом посмотрю усталым —
Средь флагов вижу я его.

Одним из дней суровых будних,
Когда на улицах жара,
Нам говорят: «Период трудный,
Нам всем в поход идти пора».

Нас соберут пред командиром.
Султана не увидим мы.
Не будем праздника и пира —
Проход из корпусной тюрьмы.

Теперь, Стамбул я покидаю,
Что мне родимым домом стал,
Но всё ж его я не прощаю,
За то, что жизнь мою забрал.

Нас двести тысяч одиноких.
Идём мы шумно, сквозь поля.
Орда горячих, злых, жестокий —
Дрожит неверная земля.

Но, отчего на сердце грустно?
Ведь, я сейчас в краю родном.
Но, отчего я это чувство,
Топчу турецким сапогом?

Шагаем вровень с шариатом,
Под красным знаменем в поход.
Берём мы серебро и злато,
Что в страхе отдаёт народ.

Мы грезили до Ватикана —
До сердца Папского дойти.
Самозабвенно, неустанно,
Ломая ноги на пути.

И больше я не вспоминая,
Как жил я в сербскою семье.
Теперь, я с сербов дань взымаю.
И деньги брать приятно мне.

Мы шли так, прямиком до Вены —
Столица Австрии нас ждёт.
Но, гордо крепостные стены,
Пред нами охраняют вход.

Пред нами рвы и катапульты.
За нами пушечный снаряд.
Мы в бой идём с христианским культом,
И нам не повернуть назад.

Бросают огненные стрелы
И льют кипящую смолу.
А я за нас и наше дело,
Врагов безжалостно колю.

Неверный зол и беспощаден.
Твердят: «Их должно убивать».
И я убил, ни злости ради,
А только, чтобы выживать.

Погибших сотни, кровь и пламя.
Летят кинжалы и мечи.
«Бросайте штык, бросайте знамя»! —
Какой-то командир кричит.

Я вижу, наши отступили,
Оставив слабый гарнизон.
Мы слёз и вовсе не пролили,
В ушах услышав только звон.

Мы крепость гордую не взяли.
Султан велел осаду снять,
А тех, кто позади отстали,
Велел он бросить умирать.

Наш лейтенант погиб геройски.
Мы потеряли всех солдат.
Сказал последний раз по-свойски:
«Забудь султана, шариат»!

«Живи последние мгновенья,
Лишь по велению Христа.
Прости убийства, прегрешенья,
И жизни суть твой проста»!

Уходит с этими словами,
Вес наш последний гарнизон.
И лейтенант уходит с нами.
Не говорит: «прощайте» он.

Под венской крепостью остаться,
Нам ненадолго суждено.
Потом здесь будут убираться,
И бросят на морское дно.

Наши тела омоют воды,
Холодных европейских рек.
Без прав на жизнь и на свободу
Уходят сотни человек.

Вот, день прошёл и крепость взяли,
А Вена пала до земли.
Но мы лишь кирпичами стали
И только ими стать могли.

История запомнит стену,
Но нас ей суждено забыть.
Как брали янычары Вену,
И сотни трупов будут стыть!

Восславят воины султана
И вознесётся шариат.
Но всё ж утерян беспрестанно
Мой путь на Родину — назад!

Остаться жить или забыться
Дано мне было средь семьи.
Но не позволил турок сбыться —
Разрушил все мечты мои.

Я стану символом забвенья,
Затем уйду в небытие.
Возможно, за служу прощенье,
На небесах и на земле.