Ночной клуб как терапия- почему я снова там?

 
Я очень давно хотел попасть в ночной клуб… Какая-то ностальгия гнала меня туда — по моим 90-м.

В 90-е я думал: «Вот вырасту — буду ходить в клубы каждую неделю!» Вырос. Хожу раз в пять лет. И то — чтобы проверить, не изменилось ли там что-то.

Я люблю ночь не потому, что она красивая, а потому что в темноте хуже видно масштаб моей деградации.
Ночь великодушна: она скрывает бедность, возраст, усталость и тот факт, что мы все давно не живём, а просто грамотно донашиваем себя до естественного списания.

Вот я попадаю в клуб и быстро понимаю: видимо, мне надо было раньше понять, что клуб — это храм для тех, кому днём стыдно существовать в собственной биографии.
Туда приходят не танцевать. Туда приходят стирать лицо.
Бас бьёт в грудную клетку так, будто пытается выбить из тебя воспоминания, а свет моргает, чтобы ты не успел рассмотреть, в кого превратился.
Очень удобно. Почти терапия. Только терапия не заканчивается тем, что ты в четыре утра ешь шаурму у ларька с выражением человека, который только что проиграл суд богу.

Алкоголь — это жидкая амнистия для тех, кому тяжело быть собой даже в пределах одного вечера.
Первый глоток — и ты уже не человек, а компромисс.
Ещё два — и тебе начинает казаться, что ты интересный.А через три коктейля ты уже рассказываешь бармену, как обустроить Россию, хотя сам не можешь обустроить даже собственную челку перед зеркалом.
Ещё немного — и ты уже обнимаешь кого-то так, будто вы вместе хоронили мечту.
Хотя, если честно, так и есть. Просто у всех она сдохла в разное время.

Самое честное место в клубе — это туалет. Не бар, не танцпол, не випка, где люди арендуют иллюзию собственной значимости. Именно туалет.
Там у зеркала стоят апостолы распада: девочки с размазанной роскошью на лице, мальчики с челюстью, сжатой так, будто они держат ею остатки достоинства.
Там никто не врёт. Там люди впервые за ночь видят себя без монтажа и понимают, что сексапил — это просто хорошо подсвеченное отчаяние.отчаяние. Только наш человек может смотреть в зеркало туалета с таким видом, будто он — это картина в Третьяковке, которую забыли отреставрировать после налета вандалов.
Музыка там такой громкости, что даже если ты решишь признаться в любви, собеседник услышит только: «ГДЕ ТУТ ВЫХОД?!» И музыка в клубе нужна не для веселья. Она нужна, чтобы заглушить внутренний монолог. Потому что если сделать тише, ты сразу услышишь главное: тебе не весело. Тебе страшно остановиться. Страшно поехать домой.

Музыка в клубе нужна не для веселья. Она нужна, чтобы заглушить внутренний монолог.
Потому что если сделать тише, ты сразу услышишь главное: тебе не весело.
Тебе страшно остановиться. Страшно поехать домой.
Страшно остаться без шума, потому что в тишине к тебе выходит тот самый человек, которого ты весь вечер пытался утопить в дыме, басе и чужом парфюме. И самое смешное — это ты.

Люди говорят: «Мы отрываемся».
Нет. Отрываются обои, когда в квартире сырость. А вы не отрываетесь. Вы рассыпаетесь под музыку.
Красиво, ритмично, с коктейлем за девятьсот рублей, чтобы разрушение выглядело как выбор, а не как диагноз.

И этот вечный клубный гламур — самый жалкий вид религии.
Фейс-контроль как страшный суд для тех, чья ценность измеряется углом челюсти, брендом кроссовок и способностью смотреть на мир так, будто ты ему ничего не должен, хотя должен всем — банку, бывшим, организму, психике и тому ребёнку внутри, который когда-то хотел не это, а просто чтобы его любили без необходимости быть эффектным.

А ещё в клубе есть особый вид людей — те, кто танцует так, будто выиграл миллион, но забыл, где спрятал.
Они двигаются с таким видом, будто это не клуб, а их персональный триумф. Хотя на самом деле они просто пытаются вспомнить, куда положили ключи от машины.

Под утро город выглядит честнее людей.
Асфальт мокрый, как после плохой исповеди.
Такси пахнет чужими провалами.
Водитель молчит с уважением патологоанатома: он уже понял, что везёт не пассажира, а последствия.
Ты смотришь в окно и ловишь себя на мысли, что рассвет — это не начало нового дня.
Это лампа допроса, которую бог включает над теми, кто опять пытался сбежать от собственной головы через танцпол.

А потом ты возвращаешься домой, снимаешь с себя эту ночную версию уверенности вместе с курткой, обувью и остатками химической храбрости.
Ложишься в постель, и вот он — великий клубный финал: тишина.
Никакого баса. Никаких тел. Никакого света.
Только сердце бьётся так, будто хочет съехать от тебя без предупреждения, и потолок смотрит сверху с выражением менеджера, который уже подготовил документы на твоё внутреннее увольнение.В этот момент ты понимаешь: единственное, что в тебе осталось живого — это ипотечный договор в тумбочке, который будет любить тебя вечно, в отличие от той блондинки у бара.

И тут ты понимаешь: всё это уже было. В 90-х. Только тогда ты думал, что это навсегда, а сейчас — что хотя бы на одну ночь.

И ведь самое обидное — ночь даже не обещала тебя спасти.
Это ты сам, взрослый человек, снова пришёл туда, где продают временную анестезию под видом праздника, и удивился, что боль вернулась вместе со сдачей.
Но знаешь что? Завтра вечером ты опять подумаешь: «А может, в этот раз будет по-другому?» И снова пойдёшь. Потому что надежда — она упрямая. Даже когда она дурацкая.