Кофе на льду Невы

«Кофе на льду Невы»

(политический фельетон)

Андрей Меньщиков


Глава 1. «Панталоны, кофе и прочие недоразумения»

9 января 1900 года. Санкт-Петербург.

Для Генри Лисбоа, посланника Бразильских Соединенных Штатов, утро началось с экзистенциального вопроса: сколько слоев шерсти может выдержать человеческое достоинство? Глядя в зеркало на свой парадный мундир, расшитый золотыми пальмовыми ветвями, он чувствовал себя не дипломатом, а очень дорогой и очень перепуганной посылкой, которую по ошибке отправили в Арктику вместо Рио.

— Жозе, — обратился он к камердинеру, который кутался в казенную доху поверх ливреи. — Скажи мне, какова температура за бортом нашего ковчега?

— Минус двадцать два, господин посланник. Птицы замерзают на лету, превращаясь в изящные садовые украшения.

Лисбоа вздохнул и надел треуголку.

— В Бразилии при такой погоде наступает конец света, а в России — время официальных визитов. В этом городе этикет — единственное, что не замерзает, потому что он сделан из чистого льда.

***

У входа в Ново-Михайловский дворец.

Карета замерла. Генри собрался с духом, чтобы явить миру величие Латинской Америки, но обнаружил, что его парадные шелковые панталоны, накрахмаленные до звона, за время пути вступили в преступный сговор с ледяным конденсатом. Он... намертво примерз к сиденью.

— Жозе! — прошипел Лисбоа, застыв в позе полуприседа. — Мои ноги готовы служить Республике, но мой тыл решил остаться в карете навсегда! Мы теряем темп!

После пяти минут отчаянной борьбы, в ходе которой Жозе использовал грелку с горячей водой и тихие бразильские молитвы, Генри обрел свободу. Выйдя на мороз, он обнаружил, что панталоны превратились в две жестяные трубы, которые при каждом шаге издавали звук, подозрительно похожий на скрежет открываемой консервной банки.

***

Приемная Великого князя.

Зал напоминал выставку обмороженных экспонатов. Сиамский посланник, Фия-Магибаль-Бориракс, выглядел так, будто его только что извлекли из ледяного блока: его смуглое лицо приобрело интересный оттенок перезрелой сливы, а зубы выбивали дробь, более уместную для военного марша.

Лисбоа, движимый тропической солидарностью, подошел к нему, хрустя штанами на весь зал.

— Коллега, вы выглядите как человек, который только что осознал тщетность бытия в северных широтах, — шепнул Генри. — У меня есть секретное средство.

Он незаметно извлек из-под фалд мундира фляжку с черным кофейным ликером.

— Пять капель — и вы увидите попугаев Амазонки прямо на этих лепных потолках.

Сиамец пригубил лекарство. Его глаза округлились, по телу пробежала судорога, и он впервые за утро перестал дрожать.

— О... — прошептал он с благоговением. — Это... это жидкое солнце. Оно обжигает как грех, но греет как надежда!

В этот момент к ним подплыл нидерландский посланник, господин Вач-дер-Стааль-ван-Пирсхиль, обладавший грацией и дружелюбием старой цапли.

— А, господин Лисбоа! — проскрипел голландец. — Как поживает ваша торговля пряностями в Батавии? Прекрасные колонии, не правда ли?

Генри улыбнулся самой ослепительной из своих улыбок, хотя от холода его щеки едва слушались.

— Барон, в моей «Батавии», которую мы по привычке зовем Бразилией, пряностей так много, что мы добавляем их даже в чернила для атласов, чтобы европейские дипломаты могли на вкус отличить Южную Америку от Юго-Восточной Азии. Не желаете ли глоток? Это помогает в географии.

Голландец поперхнулся, глядя на фляжку, но тут двери распахнулись. Церемониймейстер трижды ударил жезлом:

— Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Николаевич!

Лисбоа быстро спрятал фляжку, вытянулся в струнку (что при его «замороженных» штанах было единственной возможной позой) и замер.

Великий князь медленно обходил строй дипломатов. Остановившись перед сиамцем, он нахмурился.

— Господин Фия-Магибаль, — произнес он своим низким басом. — От вас исходит весьма... энергичный аромат. Неужели в Бангкоке принято пить жженый сахар перед завтраком?

Сиамец застыл, не зная, что ответить. Лисбоа сделал шаг вперед, хрустнув панталонами на весь зал.

— Ваше Высочество! — бодро доложил он. — Это аромат прогресса! Бразильский кофе — лучшее средство от петербургских сквозняков. Мы с коллегой проводили научный эксперимент по выживанию в условиях абсолютного нуля.

Михаил Николаевич перевел взгляд на Лисбоа.

— А вы, господин Лисбоа... почему вы двигаетесь так, будто проглотили полярную сову целиком?

— Это... — Генри на секунду замялся, чувствуя, как ледяной крахмал в штанах начинает предательски трещать. — Это новая выправка, Ваше Высочество! Бразильская республиканская стать. Она не позволяет человеку сгибаться перед трудностями... и перед вашим великолепным паркетом.

Великий князь долго смотрел на бразильца, затем на сиамца, пахнущего как кофейная лавка, и вдруг... его усы дрогнули. Он негромко, но раскатисто рассмеялся.

— Клянусь Богом, Лисбоа, если ваш кофе так же бодрит, как ваши оправдания, то завтра же распорядитесь доставить ящик в мой кабинет. А панталоны... — князь наклонился к самому уху Генри, — панталоны, мой друг, в следующий раз смазывайте гусиным жиром. Старый русский секрет.

Когда аудиенция закончилась и дипломаты потянулись к выходу, шведский граф Гильденстольпе шепнул Генри:

— Лисбоа, вы — либо гений, либо безумец.

— Я просто человек, который очень хочет согреться, граф, — ответил Генри, чувствуя, как в залах дворца панталоны начинают потихоньку оттаивать, превращаясь из жестяных труб обратно в мокрый шелк. — Но признайте: Россия — единственная страна, где даже Великий князь понимает толк в хорошей смазке!


Глава 2. «Гибкая политика и императорские галоши»

Февраль 1900 года. Санкт-Петербург.

Генри Лисбоа стоял у окна посольства, наблюдая, как по набережной, шлепая по лужам, пробирается офицер гвардии. Бедняга пытался сохранить величие, но его промокшие сапоги издавали предательский звук «чпок-чпок», разрушавший всякую имперскую торжественность.

— Жозе, ты видишь это? — Лисбоа указал на офицера. — Россия — это колосс на глиняных ногах, которые постоянно промокают. Если я дам им каучук, я стану святым покровителем всех русских ревматиков.

— Господин посланник, — Жозе, уже привыкший к причудам хозяина, подал ему коробку. — Прибыли образцы из Манауса. Тот самый «черный сок» Амазонки.

Лисбоа открыл коробку. Внутри лежали куски сырого каучука и — его гордость — пара экспериментальных галош, отлитых специально по форме сапога русского офицера. Они были такими черными и блестящими, что в них можно было смотреться вместо зеркала.

— Мы назовем их «Амазонская броня», — провозгласил Генри. — Завтра у меня встреча в Министерстве путей сообщения. Но сначала... мы должны испытать их в деле.

***

На следующий день. Министерство путей сообщения.

Чиновники министерства, люди суровые и привыкшие к чугуну и стали, смотрели на Лисбоа с подозрением. Перед ними на дубовом столе лежали две блестящие «штуковины».

— Господин Лисбоа, — произнес старый генерал в чине товарища министра. — Мы строим Транссибирскую магистраль. Нам нужны рельсы, паровозы и уголь. Зачем нам... это?

— Генерал, — Лисбоа сделал паузу, драматично поправив монокль. — Ваши паровозы великолепны. Ваши рельсы бесконечны. Но что толку в прогрессе, если ваши инженеры и путевые обходчики валятся с ног от простуды? Каучук — это гибкость империи! Это сухость ног великого народа!

Лисбоа схватил одну галошу и, к ужасу присутствующих, начал её неистово растягивать.

— Посмотрите! Она тянется, как терпение дипломата, и возвращается в форму, как казенный бюджет! Она не боится мороза, она презирает влагу! Если вы обуете в это путевых обходчиков, они дойдут до самого Владивостока, не чихнув ни разу!

В зале воцарилась тишина. Генерал подошел, взял галошу и понюхал её.

— Пахнет... специфически, Лисбоа. Будто жгли индейские хижины.

— Это запах успеха, генерал! Запах Амазонки! — Лисбоа решил идти ва-банк. — Более того, я подготовил специальную модель для Его Величества. Галоши с бесшумным ходом. Можно обходить караулы совершенно незаметно.

Генерал хмыкнул, и в его глазах блеснула искорка интереса.

— Бесшумный ход, говорите? Это может быть полезно не только обходчикам... А что, если мы испытаем их прямо сейчас? У нас в коридоре как раз прорвало трубу отопления.
Лисбоа, не раздумывая, натянул вторую галошу поверх своего лакированного ботинка.

— Ведите меня к вашей луже, генерал! Бразилия не боится воды!

Министерский коридор напоминал поле битвы: из лопнувшей трубы хлестал кипяток, окутывая чиновников густым паром. В центре этой «маленькой Исландии» образовалось озеро горячей, грязной жижи.

— Господа! — провозгласил Лисбоа, поправляя цилиндр. — Сейчас вы увидите чудо амазонской инженерии. Пока ваши сапоги впитывают невскую влагу, мои ноги будут наслаждаться тропическим сухим теплом!

Он решительно шагнул в самое глубокое место. Раздалось уверенное «шлёп». Чиновники затаили дыхание. Лисбоа прошел два метра, три... Его лицо сияло триумфом.

— Видите? — он обернулся к генералу. — Сухо! Как в Сахаре! Каучук — это...

В этот момент физика вступила в спор с дипломатией. Сочетание горячей воды из трубы и свежего, не до конца вулканизированного каучука из Манауса создало эффект сверхмощного клея. При попытке сделать четвертый шаг Генри понял, что его правая нога стала частью здания Министерства путей сообщения.

— Э-э... Генерал, — Лисбоа замер в позе бегущего дискобола. — Кажется, адгезия нашего продукта превзошла все ожидания. Каучук настолько полюбил ваш паркет, что отказывается с ним расставаться.

Он дернул ногой. Раздался звук, похожий на стон раненого слона, но подошва не сдвинулась ни на миллиметр. Левая нога, последовав примеру правой, также закрепилась в глубоком реверансе.

— Господин посланник, — генерал подошел к краю лужи, прикрывая рот перчаткой, чтобы скрыть улыбку. — Вы предлагали нам «бесшумный ход». Но, судя по всему, вы изобрели «вечную стоянку». Боюсь, если мы обуем в это обходчиков, Транссибирская магистраль закончится прямо здесь, в вашем лице.

— Это... это испытание на прочность! — Лисбоа лихорадочно пытался сохранить лицо, хотя его цилиндр уже съехал набок от усилий. — Я демонстрирую вам устойчивость путевого обходчика при ураганном ветре! Видите? Меня не сдвинуть! Я — скала! Бразильская скала в галошах!

В коридоре появился кавалер Вач-дер-Стааль-ван-Пирсхиль. Увидев распятого в луже коллегу, он церемонно поклонился.

— Лисбоа, дорогой мой! Я всегда знал, что вы человек твердых убеждений. Но не думал, что вы решите пустить корни прямо в министерстве. Вам принести кофе? Или подождать, пока на вас распустятся почки?

— Барон, — прохрипел Генри, делая вид, что так и задумано. — Я просто жду, когда каучук войдет в резонанс с русской почвой. Это... э-э... биологическая интеграция!

Через десять минут два дюжих истопника с помощью ломов и ведра ледяной воды «отклеили» посланника от истории российского транспорта. Лисбоа покинул здание босиком, неся свои верные галоши под мышкой вместе с кусками министерского паркета.

***


Вечер в посольстве.

Жозе оттирал лакированные ботинки хозяина от остатков «амазонского триумфа».

— Господин посланник, кажется, контракт под угрозой?

— Напротив, Жозе! — Лисбоа прихлебывал ром, грея ноги в тазу с горчицей. — Генерал сказал, что если я найду способ, чтобы каучук отлипал так же уверенно, как прилипает, он закажет партию для... секретной полиции. Чтобы задерживать преступников на бегу! Мы просто сменим маркетинговую стратегию. Не «галоши для ходьбы», а «ловушки для злоумышленников»!


Глава 3. «Тройной прыжок в историю»

Утро. Набережная Невы напротив Зимнего дворца.

Петербургский свет, привыкший к скучным парадам, стекался к реке. Лисбоа, решив доказать морозостойкость своего товара, объявил «Великий ледовый забег».

— Жозе, проверь температуру льда! — командовал Генри, натягивая новые, усовершенствованные галоши (на этот раз густо смазанные изнутри тем самым гусиным жиром по совету Великого князя).

— Минус пятнадцать, господин посланник. Идеально для катания на коньках, сомнительно для каучука.

Лисбоа вышел на лед Невы. Толпа ахнула. Бразилец двигался грациозно, как черный лебедь, — каучук на морозе стал твердым и скользким, превратив галоши в подобие коньков.

— Смотрите! — кричал он, делая рискованный пируэт перед ложей офицеров. — Никакой адгезии! Полная суверенность ног!

Все шло прекрасно, пока Генри не решил поклониться проезжавшей мимо карете императрицы Марии Федоровны. Набрав скорость, он не рассчитал коэффициент трения и, вместо изящного поклона, превратился в неуправляемый снаряд. Лисбоа пронесся мимо гвардейцев, сбил с ног шведского графа Гильденстольпе и замер, только врезавшись в сугроб у самой Петропавловки.

— Граф, простите! — донеслось из сугроба. — Это была демонстрация инерции бразильского экспорта!

***

Полдень. Салон модной модистки мадам Жужу.

Не теряя времени, Генри (всё еще в снегу, но с неугасающим блеском в глазах) явился к главной законодательнице мод Петербурга.

— Мадам! Мужчины — это грубые существа, им нужны рельсы. Но дамы... дамам нужна изысканная защита!

Он извлек из саквояжа миниатюрные женские ботики, отороченные мехом горностая. Каучук был выкрашен в нежно-лиловый цвет.

— Представьте: бал окончен, на улице слякоть, карета далеко. И тут вы надеваете «Лиловую Амазонку». Ваши ножки сухи, а каучук пружинит так, что каждый шаг превращается в танец!

Мадам Жужу примерила ботик.

— Monsieur Lisboa, это... пикантно. Но не прилипну ли я к ковру в Зимнем дворце?

— Никогда! — поклялся Генри, тайно надеясь, что ковры в Зимнем не подогреваются. — Мы добавили в состав сок северной сосны для... э-э... гармонии с местной флорой!

К вечеру половина фрейлин Петербурга уже записалась в очередь за «лиловыми каучуками».

***

Вечер. Английский клуб. Дуэль века.

Но главным событием дня стала дуэль. Обиженный шуткой голландца Вач-дер-Стааля, Лисбоа бросил ему перчатку (каучуковую, разумеется). Условие: кто быстрее пересечет Дворцовую площадь. Голландец — в своих национальных деревянных кломпах, Лисбоа — в галошах.

— Барон, ставлю ящик кофе против вашего голландского сыра! — провозгласил Генри под хохот присутствующих.

Старт дали у Атлантов. Голландец шел со звуком «цок-цок-цок», напоминая взбесившуюся мельницу. Лисбоа же двигался бесшумно, как ниндзя из джунглей, — «шлеп-шлеп-шлеп».

На середине площади голландец поскользнулся на обледенелом булыжнике, и его деревянные башмаки, не имея никакого сцепления с реальностью, разъехались в разные стороны. Вач-дер-Стааль замер в позе «сдающегося Наполеона».

Генри, благодаря гибкости каучука, удержал равновесие. Он затормозил у ног побежденного соперника, изящно приподнял цилиндр и произнес:

— Барон, дерево хорошо для кораблей, но для петербургской мостовой нет ничего лучше гибкой бразильской политики! Жду ваш сыр к завтраку.

***

Итог дня в посольстве:

Лисбоа сидел в кабинете, победно потирая отбитую в сугробе спину.

— Жозе, пиши в Рио: «Завоевание России идет успешно. Императрица улыбнулась, швед сбит с ног, голландец повержен в лужу. Требуется еще каучук и побольше лиловой краски».

— Господин посланник, — Жозе подал ему депешу. — Из «Правительственного вестника» прислали запрос. Хотят знать, как правильно писать вашу фамилию для статьи о «вкладе Бразилии в бесшумную походку гвардии».

— Пишите: Ли-сбо-а, — гордо ответил Генри. — Человек, который научил этот город не только пить, но и ходить с достоинством!


Глава 4. «Перья, мех и ритмы Амазонки»

15 марта 1900 года. Особняк бразильской миссии.

Март в Петербурге — это время, когда даже гранитные сфинксы на набережной начинают мечтать об эмиграции в теплые края. Генри Лисбоа, глядя на серое небо, которое, казалось, решило окончательно слиться с мостовой, понял: его миссия по спасению русской души от депрессии вступает в решающую фазу.

— Жозе, — произнес Генри, задумчиво помешивая свой пятый за утро кофе. — Мы дали им каучук, мы дали им ликер. Но мы не дали им главного — радости! Этому городу не хватает перьев, барабанов и ритма, от которого плавится лед. Мы устроим «Субполярный Карнавал».

Подготовка шла в режиме строгой секретности. Из Рио-де-Жанейро спецрейсом (в трюме, рядом с каучуком) прибыли тюки с перьями экзотических птиц, стразами и огромными зеркальными веерами.

— Господин посланник, — Жозе с сомнением держал в руках огромный головной убор из зеленых перьев попугая ара. — Вы уверены, что князь Оболенский согласится надеть это поверх своей генеральской шинели? На улице минус восемнадцать. Перья покроются инеем и превратятся в колючую проволоку через пять минут.

— Жозе, ты не понимаешь тонкой русской натуры! — Лисбоа азартно разворачивал рулон золотистой парчи. — Мы адаптируем карнавал под местные реалии. Это будет «Бразильский шик на собольем меху». Перья мы прикрепим прямо к воротникам шуб, а вместо легких сандалий — наши верные каучуковые галоши, украшенные стразами Сваровски!

***

Вечер «Тропической Ассамблеи».

Весь дипломатический корпус, упомянутый в «Правительственном вестнике», прибыл в полном составе. Всем было любопытно, что еще выкинет этот «солнечный безумец» Лисбоа.

Первым вошел шведский граф Гильденстольпе. Увидев на входе лакеев в набедренных повязках из горностая, он едва не выронил монокль.

— Лисбоа, вы решили превратить Петербург в филиал зоопарка? Почему ваш швейцар выглядит так, будто он только что сбежал с вертела людоедов?

— Граф, это не зоопарк, это — Свобода! — Генри, одетый в парадный мундир, к которому сзади был прикреплен огромный хвост павлина, обнял шведа за плечи. — Сегодня мы забудем о верительных грамотах. Сегодня мы будем танцевать самбу!

***

Урок Самбы в тяжелом весе.

Генри распорядился выкатить в центр зала огромные барабаны. Ритм «батукада» сотряс хрустальные люстры.

— Господа! — прокричал Лисбоа. — Забудьте про ваш чопорный вальс! Самба — это когда ваше сердце бьется в пятках, а бедра живут отдельной, независимой от правительства жизнью! Повторяйте за мной: раз-два, тряхнули плечами! Три-четыре, вращаем тазом!

Сиамский посланник Фия-Магибаль, уже подогретый кофейным ликером, первым бросился в бой. В своей тяжелой, подбитой мехом чесуче он напоминал очень энергичного медведя, пытающегося поймать невидимую пчелу.

— Лисбоа! — кричал сиамец, совершая немыслимые кульбиты. — Я чувствую, как мои чакры открываются навстречу Рио! Но моя шуба... она весит сорок фунтов! Она не хочет вращаться!

— Сбросьте оковы, коллега! — подбодрил его Генри, пытаясь научить кавалера Вач-дер-Стааля правильно вилять бедрами.

Голландец, всегда прямой, как мачта фрегата, честно пытался поймать ритм. Но его тело, воспитанное на протестантской этике и голландском сыре, сопротивлялось. При каждой попытке сделать движение «самба-де-рода», его суставы издавали звук, похожий на скрип старой мельницы.

— Господин Лисбоа, — пропыхтел Вач-дер-Стааль. — Мой таз официально заявляет протест. В Гааге за такие движения лишают дворянства и права наследования. Я чувствую себя... неприлично гибким!

— Это и есть жизнь, барон! — Лисбоа уже кружился в центре, его павлиний хвост опасно задевал свечи в канделябрах. — Посмотрите на графа Гильденстольпе! Он уже почти поймал волну!

Шведский граф, зажмурившись, пытался синхронизировать движения ног в тяжелых ботфортах с бешеным темпом барабанов. В какой-то момент его занесло, и он, совершив грациозный пируэт, приземлился в кадку с пальмой, украшенную бразильскими флажками.

— Десять баллов за артистизм, граф! — хохотал Лисбоа.

***

Финал вечера.

К полуночи «Субполярный Карнавал» достиг апогея. Половина дипломатического корпуса Петербурга, увешанная перьями поверх фраков, пыталась танцевать самбу, создавая шум, от которого на Большой Морской начали пугаться лошади.

Жозе подошел к уставшему, но счастливому Генри.

— Господин посланник, кажется, мы переборщили. Кавалер Вач-дер-Стааль так увлекся, что обещал завтра представить проект «Самба-парламента» в Нидерландах. А шведский граф требует еще перьев — он говорит, что они отлично согревают уши.

Лисбоа пригубил кайпиринью, сделанную на основе русской водки.

— Жозе, мы сделали невозможное. Мы заставили этих ледяных людей двигаться. Завтра весь «Правительственный вестник» будет писать о том, что Бразилия — это не страна, а состояние души.

Он посмотрел в окно на заснеженный город.

— Пиши в Рио: «Карнавал на льду прошел успешно. Потери: одна пальма, два монокля и достоинство голландского посла. Приобретения: вечная любовь русского двора к ритмам Амазонки. Требуется срочная партия блесток и мазей от растяжения мышц».


Глава 5. «Гол в ворота Империи»

Апрель 1900 года. Марсово поле.

Весна в Петербурге — это время, когда Марсово поле превращается в гигантское блюдо с серой жижей. Именно здесь Генри Лисбоа решил провести первый межконтинентальный матч: сборная Бразильской миссии против Лейб-гвардии Преображенского полка.

— Жозе, ты подготовил снаряд? — Генри азартно затягивал шнурки на своих специальных каучуковых бутсах (урок с министерским паркетом был усвоен: теперь подошва была шипованной).

— Так точно, господин посланник. Мяч из лучшей амазонской резины. Прыгает так, что вчера в посольстве он разбил люстру, два бюста и едва не отправил в нокаут атташе по торговле.

На поле выстроились «Преображенцы» — гренадеры ростом под два метра, прямые, как телеграфные столбы. Командовал ими полковник князь Ухтомский. Он смотрел на круглый предмет в руках Лисбоа так, будто это была замаскированная бомба анархистов.

— Послушайте, Лисбоа, — пророкотал полковник. — Мы привыкли ходить в штыковую или танцевать кадриль. А вы предлагаете нам пинать этот кожаный пузырь ногами? Это... как-то не по-гвардейски.

— Полковник! — Лисбоа взлетел в седло своего энтузиазма. — Это не просто пинание! Это стратегия! Это геометрия в движении! Это дух свободы! Кто первым загонит этот шар между тех двух палок — тот истинный властелин пространства!

***

Матч века.

Судьей вызвался быть шведский граф Гильденстольпе. Он свистнул в золотой свисток, и безумие началось.

Бразильцы, одетые в легкие шелковые рубахи (под которыми, впрочем, скрывались три слоя фланели), порхали по грязи, как экзотические бабочки. Лисбоа вел мяч, выделывая ногами такие кренделя, что кавалер Вач-дер-Стааль, наблюдавший с трибуны, заподозрил его в использовании черной магии.

— Хватай его! Окружай! — кричал полковник Ухтомский.

Преображенцы двинулись в атаку... парадным шагом. Весь полк, четко печатая шаг в глубокой грязи, шел на Лисбоа «свиньей». Проблема была в том, что каучуковый мяч не признавал воинского устава. Стоило одному из гвардейцев со всей силы ударить по нему сапогом, как снаряд, спружинив, улетел не в ворота, а прямо в треуголку сиамского посланника Фия-Магибаля, который мирно пил кофе на трибуне.

— Опять! — вскрикнул сиамец, когда его головной убор улетел в сторону Невы. — Лисбоа, ваш спорт опаснее охоты на тигров!

К середине второго тайма поле превратилось в месиво. Гвардейцы, осознав, что строем мяч не поймать, перешли к тактике «стенка на стенку». Но каучук был неуловим. При каждом ударе о замерзшую кочку мяч совершал немыслимые кульбиты.

В решающий момент Лисбоа, применив финт, который он назвал «амазонский дриблинг», проскочил между ног у самого рослого гренадера. Перед ним были пустые ворота. Он размахнулся...

— Го-о-ол! — закричал Жозе.

Но мяч, ударившись о штангу, спружинил обратно и с силой впечатался в живот самого Лисбоа. Бедный посланник, описав изящную дугу, приземлился в ту самую кашицу, которую так ненавидел.

***

Финал на Марсовом поле.

Счет остался 0:0, если не считать разбитой треуголки сиамца и трех вывихнутых лодыжек у шведов, которые пытались повторить бразильские прыжки.

Полковник Ухтомский подошел к лежащему в грязи Лисбоа и протянул ему огромную руку.

— Знаете, Лисбоа... В этом что-то есть. Очень похоже на рукопашную, только без смертоубийства. И бегать весело. Завтра же прикажу выдать по такому шару в каждую роту.

Генри, вытирая грязь с лица, просиял:

— Видите, полковник! Футбол — это язык мира!

Жозе, отчищая мундир хозяина, шепнул:

— Господин посланник, из «Правительственного вестника» спрашивают: как официально назвать это мероприятие? «Спортивный праздник» или «Массовые беспорядки с участием дипломатического корпуса»?

— Пишите: «Укрепление межнациональных связей посредством каучукового снаряда», — гордо ответил Генри Лисбоа. — И добавьте, что Бразилия готова поставить пятьсот мячей. Только скажите им, чтобы не били по сиамцам — у Фия-Магибаля скоро закончатся шляпы.


Глава 6. «Фасоль, медведь и танцующие сенаторы»

Май 1900 года. Особняк бразильской миссии на Мойке.

На кухне посольства царил хаос, масштаб которого мог сравниться разве что с извержением вулкана в Андах. Жозе, обвязанный поварским фартуком поверх ливреи, в ужасе смотрел на огромную тушу медведя, которую только что доставили охотники князя Ухтомского.

— Господин посланник! — возопил Жозе. — Вы велели приготовить фежоаду. Но в Рио мы кладем туда свиные ушки и черную фасоль. А этот зверь... он пахнет хвоей и смотрит на меня так, будто сейчас встанет и съест всю нашу дипломатическую почту!

Лисбоа, азартно размахивая поварешкой, как скипетром, даже не обернулся.

— Жозе, адаптируй! Мы заменим свинину на медвежатину. Назовем это «Фежоада по-сибирски». А вместо фасоли... добавим гречку! Это будет кулинарный мост между континентами. Если русский человек выживает на морозе, значит, его желудок сделан из той же стали, что и рельсы Транссиба.

***

Вечер в «Клубе Благородного Собрания».

Стол ломился. Огромный котел с дымящимся варевом черного цвета (спасибо жженому сахару и секретным специям) стоял в центре. Прибыли все: и граф Гильденстольпе, всё еще прихрамывающий после футбола, и нидерландец Вач-дер-Стааль, опасливо обнюхивающий тарелку.

— Господа! — провозгласил Лисбоа. — Это — еда богов и рабов! Она дает силу льва и спокойствие удава. Прошу, не пугайтесь цвета — это лишь тень амазонской ночи!

Первым рискнул сиамец Фия-Магибаль, который после каучукового мяча уже ничего не боялся. Он зачерпнул полную ложку медвежьей фежоады... Его лицо сначала покраснело, потом побледнело, а из глаз брызнули слезы радости (или острого перца чили).

— Лисбоа! — прохрипел сиамец, жадно запивая варево квасом. — Мои внутренности поют гимн вашей республике! Это... это как взрыв вулкана в сосновом бору!

Шведский граф, попробовав кусочек медвежатины в остром соусе, внезапно выпрямился.

— Клянусь, Лисбоа, я чувствую, как во мне просыпается викинг! Мне хочется немедленно совершить набег... или хотя бы потребовать прибавки к жалованью!

***

Урок Капоэйры в Сенате.

Но гастрономия была лишь прелюдией. Когда гости насытились и их лица приобрели багровый оттенок сытости, Лисбоа хлопнул в ладоши.

— А теперь, господа... Урок выживания для чиновников! В Бразилии мы знаем: лучший способ уйти от удара — это превратить его в танец. Это называется Капоэйра!

Он вывел на середину зала двух гибких атташе, которые под ритм беримбау начали выделывать немыслимые кульбиты, пронося ноги в дюймах от лиц уважаемых дипломатов.

— Посмотрите! — кричал Генри. — Когда начальник задает вам неудобный вопрос о бюджете, вы не должны оправдываться. Вы должны сделать «джингу»! Уклон вправо, колесо влево — и вот вы уже за спиной оппонента, а он всё еще ищет вас взглядом в своих бумагах!

Сенаторы и посланники, подогретые медвежьей фежоадой, решили попробовать. Кавалер Вач-дер-Стааль, вспомнив свою «гибкость» в Петергофе, попытался сделать стойку на руках. Его ноги в шелковых чулках описали широкую дугу, едва не сбив люстру.

— Лисбоа! — пыхтел голландец, застыв в позе перевернутой черепахи. — Я чувствую, что мой позвоночник окончательно утратил связь с протестантской моралью! Но как изящно я уклонился от воображаемой ревизии!

Шведский граф Гильденстольпе, раззадоренный ритмом, начал крутить «колесо». На третьем обороте он задел поднос с остатками медвежатины, и через мгновение половина дипломатического корпуса Петербурга барахталась на паркете, пытаясь выполнить «подсечку в ритме самбы».

***

Финал вечера.

К полуночи «Клуб Благородного Собрания» напоминал поле битвы, на котором вместо снарядов использовали фасоль и медвежьи кости.

Жозе подошел к Генри, который показывал Великому князю, как правильно делать «удара в голову с разворота».

— Господин посланник, кажется, мы переборщили с перцем. Сиамский коллега пытается вызвать на дуэль собственное отражение в зеркале, а голландский барон утверждает, что теперь он — резиновый мяч.

Лисбоа, вытирая пот со лба, сиял.

— Жозе, это победа! Завтра в Сенате будет самый продуктивный день. Они все научились главному — гибкости.

Он выглянул в окно. Петербургская ночь была светлой и тихой.

— Пиши в Рио: «Медвежья фежоада признана биологическим оружием массового поражения. Капоэйра внедрена в аппарат правительства. Требуется партия черной фасоли и пять хороших травматологов. Нам предстоит еще научить их играть на беримбау».


Глава 7. «Копакабана на льду»

Июнь 1900 года. Набережная Невы у памятника Петру I.

Июнь в Петербурге — это «белые ночи», время, когда солнце забывает уйти спать, но всё еще греет не сильнее кухонной свечи. Генри Лисбоа, стоя на граните набережной, критически осматривал пляж, который он приказал соорудить прямо на прибрежной полосе.

— Жозе, почему песок такой... серый? — Лисбоа ткнул тростью в кучу субстанции, которую доставили на десяти подводах. — В Рио песок золотой, как корона императора, а это похоже на пыль из подвала Сената.

— Господин посланник, это лучший речной песок из-под Ладоги! — оправдывался Жозе, расставляя пальмы в кадках, взятые напрокат в оранжерее Таврического сада. — Мы пытались покрасить его охрой, но пошел дождь, и теперь песок напоминает густую горчицу.

— Неважно! — Лисбоа азартно развернул огромный полосатый шезлонг. — Главное — атмосфера! Расставляй кокосы (я знаю, что это перекрашенные репы, но издалека никто не заметит). И где наш оркестр?

***

Открытие «Первого Императорского Пляжа».

Дипломатический корпус прибыл в состоянии легкого шока. Граф Гильденстольпе приехал в полной парадной форме, но с полотенцем через плечо. Кавалер Вач-дер-Стааль прихватил надувной круг в виде уточки — подарок от голландских моряков.

— Лисбоа, вы — кудесник! — воскликнул сиамец Фия-Магибаль, который единственный из всех выглядел органично в своем шелковом халате. — Наконец-то место, где я могу снять свои пять свитеров и не превратиться в кусок льда!

— Прошу, господа! — Генри широким жестом пригласил всех на «песок». — Коктейль «Кайпиринья по-питерски»: водка, лайм и немного веры в светлое будущее!

***

Купание красных дипломатов.

Главным аттракционом должен был стать «заплыв в тропиках». Лисбоа распорядился огородить участок Невы и... подогреть его. Огромные котлы с кипятком из ближайшей прачечной сливали воду в отгороженную зону.

— Вода — парное молоко! — кричал Лисбоа, скидывая халат и являя миру свои полосатые купальные панталоны до колен. — Кто первый доплывет до буйка — получит мешок лучшего кофе!

Шведский граф, решив доказать превосходство северной закалки, первым бросился в воду. Раздался крик, полный восторга и ужаса.

— Лисбоа! — орал швед, выныривая. — С одной стороны вода обжигает как суп, а с другой — у меня ноги сводит от невского льда! Это не пляж, это кулинарный эксперимент по варке шведов!

Голландский кавалер Вач-дер-Стааль, решив не рисковать, просто сидел в шезлонге, пытаясь закопать ноги в «песок-горчицу». Через пять минут он обнаружил, что каучуковые подошвы его туфель вступили в реакцию с краской, и теперь он намертво соединен с пляжем Копакабана.

— Лисбоа! — меланхолично произнес голландец. — Кажется, я снова стал частью вашей экспозиции. Можете называть меня «Голландский краб на мели».

***

Финал под белыми ночами.

К полуночи «пляж» представлял собой незабываемое зрелище: пальмы в кадках поникли от сырости, песок окрасил белые брюки дипломатов в веселый желтый цвет, а сиамский посланник пытался научить гвардейцев играть в волейбол репой, выдавая её за кокос.

Жозе подошел к Генри, который пытался разжечь «тропический костер» из промокших дров.

— Господин посланник, полицмейстер спрашивает, почему по Неве плавают очистки от лайма и почему шведский посол пытается вызвать на дуэль чайку, укравшую его бутерброд.

Лисбоа, счастливо улыбаясь, подставил лицо под мелкий петербургский дождик.

— Жозе, посмотри на них. Они мокрые, грязные, но они улыбаются. Мы победили этот климат! Завтра в «Правительственном вестнике» напишут, что Бразилия подарила Петербургу лето, пусть и со вкусом ладожского песка.

Он поднял бокал с «кайпириньей».

— Пиши в Рио: «Первая Копакабана на 60-й параллели открыта. Потери: три пары туфель, честь шведского флота и одна кадка с пальмой. Требуется: больше солнца, настоящий песок и мазь от загара... которого нет, но все верят, что он был».


Глава 8. «Челюсти на Мойке»

Июль 1900 года. Набережная реки Мойки.

Петербург замер. У парапетов теснились зеваки, гвардейцы и дамы с зонтиками. Все ждали «Великую Амазонскую Регату».

— Жозе, — Генри Лисбоа в пробковом шлеме и белом кителе инспектировал «флот». — Скажи мне, наши механические союзники готовы?

— Господин посланник, — Жозе с опаской косился на три огромных чучела аллигаторов, внутри которых скрывались паровые двигатели от прачечных машин и пружины от старых диванов. — Они щелкают челюстями так громко, что у лошадей на Конюшенной площади начался нервный тик. И они... они иногда пускают искры из глаз.

— Прекрасно! — Лисбоа азартно потер руки. — В Амазонке крокодилы не искрят, но в России всё должно быть с имперским размахом. Каждому дипломату — по гондоле! Задача: пройти от Синего моста до Певческого, не будучи «съеденным» моими пружинными ящерами!

***

Старт «Гонки на выживание».

Дипломатический корпус, упомянутый в «Правительственном вестнике», выглядел как команда по спасению утопающих. Граф Гильденстольпе надел пробковый шлем поверх треуголки. Кавалер Вач-дер-Стааль прихватил гарпун, решив, что голландская честь требует активной обороны.

— Лисбоа! — кричал сиамец Фия-Магибаль, отталкиваясь веслом. — Ваш крокодил номер два только что откусил кусок от моей кормы! Это... это не по протоколу!

— Это природа, коллега! — бодро отвечал Генри, стоя на носу своей флагманской гондолы «Рио-де-Жанейро». — Уворачивайтесь! Используйте капоэйру!

***

Механический хаос.

На середине дистанции один из крокодилов, получив короткое замыкание в области хвоста, внезапно развил крейсерскую скорость. С утробным скрежетом он бросился на гондолу нидерландского посланника.

— Барон, берегитесь! — завопил швед.

Вач-дер-Стааль, проявив чудеса акробатики, перепрыгнул на спину механического чудовища. Раздался звон шестеренок. Крокодил, ослепленный голландским мундиром, начал кружиться на месте, создавая водоворот, в который начало затягивать всех остальных.

— Смотрите! — кричал Лисбоа толпе на набережной. — Это — «Танец Аллигатора»! Символ борьбы человека с дикой стихией!

В этот момент пружина внутри третьего крокодила лопнула с оглушительным звуком, и рептилия, совершив неестественно высокий прыжок, приземлилась прямо на плот с оркестром, игравшим «Марш преображенцев». Барабанщик ушел под воду вместе с барабаном, продолжая отбивать ритм уже из глубины Мойки.

***

Финал в Певческом мосту.

К финишу пришли не все. Гондола сиамца затонула на три четверти, шведский граф потерял шлем, а голландский барон так и приплыл верхом на крокодиле, который окончательно заклинил и теперь лишь жалобно поскрипывал.

Жозе вылавливал из воды обломки «флота».

— Господин посланник, полицмейстер составил протокол. Говорит, что «использование пружинных рептилий в черте города создает угрозу для лебедей и психического здоровья извозчиков».

Лисбоа, выжимая мокрый китель, сиял от счастья.

— Жозе, посмотри на них. Сэр Сесил Спринг-Райс (преемник Хардинга) бледный как полотно, а наш «Вестник» уже готовит экстренный выпуск. Мы дали этому городу адреналин!

Он посмотрел на помятого, но гордого голландца.

— Барон, вы были великолепны! Ваша езда на крокодиле станет легендой. Ставлю ящик кофе, что завтра в Зимнем будут обсуждать только ваши кавалерийские навыки!

***

Итог «Амазонских гонок»:

Бразилия вновь на устах у всех. Полиция конфисковала крокодилов, но Генри Лисбоа уже обдумывал следующую затею.

— Пиши в Рио: «Гонки прошли с оглушительным успехом. Один крокодил взорвался, два утонули, голландец покорил стихию. Требуется: новые пружины, больше водонепроницаемого шелка и... один живой попугай для психологической реабилитации шведского графа».


Глава 9. «Небесная самба над Исаакием»

Исаакиевская площадь напоминала гигантское гнездо. Посреди нее раздувались три огромных шара, раскрашенных в цвета бразильского флага — желтый, зеленый и синий. К корзинам, задрапированным парчой, были привязаны те самые перья, что уцелели после мартовского карнавала.

— Жозе, — Генри в кожаном шлеме и с огромным биноклем на груди проверял горелки. — Проверь балласт! Вместо скучного песка мы положили мешки с обжаренным кофе. Если начнем падать — будем ароматизировать воздух над столицей!

— Господин посланник, — Жозе с опаской смотрел на графа Гильденстольпе, который, вооружившись подзорной трубой, уже лез в корзину. — Ветер дует в сторону Зимнего дворца. Если мы зацепим шпиль, это будет не дипломатия, а взятие крепости с воздуха.

***

«Отрыв от реальности».

По команде Лисбоа канаты были обрублены. Под звуки оркестра, игравшего «Прощание славянки» в ритме босса-новы, три шара взмыли в серое питерское небо.

— Посмотрите! — кричал Лисбоа, перевешиваясь через край. — С этой высоты даже кавалер Вач-дер-Стааль кажется маленьким и гибким!

Нидерландец, оставшийся на земле (после крокодилов он зарекся участвовать в авантюрах Лисбоа), махал им надувной уточкой.

На высоте трехсот метров шары попали в коварный воздушный поток. Корзину со шведским графом начало крутить.

— Лисбоа! — доносилось сверху. — Мой шлем улетел в сторону Кронштадта! И я вижу, что императорский повар на кухне дворца пересаливает суп! Это шпионаж!

***

Финальное приземление.

Лисбоа, решив эффектно завершить полет, приказал сбросить «кофейный балласт». Прямо над Невским проспектом посыпались зерна высшего сорта «Сантос». Прохожие, думая, что это черный град, бросились врассыпную, но, почувствовав божественный аромат, начали собирать «манну небесную» в картузы.

Шар самого Лисбоа, подхваченный порывом, плавно опустился... прямо на крышу здания Главного Штаба, аккурат между колесницей Победы.

Генри вышел из корзины, поправил сбившийся галстук и, обращаясь к онемевшему часовому, произнес:

— Передайте государю: Бразилия только что совершила мягкую посадку в сердце Империи. И кофе сегодня — за мой счет!


Эпилог. «Прощальный глоток»

Вечер в посольстве был тихим. Генри Лисбоа сидел у окна, глядя на ту самую газету «Правительственный вестник» от 9 января.

— Ну вот и всё, Жозе, — негромко произнес он. — Мы приклеили их каучуком, накормили медведем, заставили танцевать в перьях, возили на крокодилах и, наконец, подняли в небо. Думаю, теперь они никогда не забудут, где находится Бразилия.

— Вы стали легендой, господин посланник, — Жозе подал ему последнюю чашку кофе. — Шведский граф пишет мемуары «Мой год в перьях», а голландец Вач-дер-Стааль открыл магазин каучуковых изделий.

Лисбоа улыбнулся и посмотрел на свое отражение в зеркале. Тот самый ироничный бразилец, который не побоялся русского мороза.

— Мы сделали этот город чуточку теплее, Жозе. И это — лучшая дипломатия.

Он поднял чашку, салютуя невидимым друзьям — Вистагермозе, Фия-Магибалю и всем тем, кто попал в его «кофейную бурю».