Розалинда Спайс и её год в цирке

Розалинда познакомилась с фокусником. Она только вернулась из круиза и скучала по сладкому мальчику Теодору и по крепкому члену капитана. (Об этом можно прочитать в рассказе «Розалинда Спайс едет в круиз»). Как назло, кандидаты в любовники ей попадались хилые и жадные, и она всем отказывала.

И тут она познакомилась с фокусником. Она терзала ножом жёсткий стейк в дешёвом ресторане, и он подошёл к её столу.

Вацлав его звали.

— Поляк? — спросила она.

— Фокусник, — ответил он.

Взмахнул рукой — и её трусики оказались в его руках. Розалинда захлопала.

Он щёлкнул пальцами, и в его руках оказался букет роз. Она пробормотала:

— Лучше бы игристое.

— Игристое у меня в цирке. Приглашаю. Удивляю.

Розалинда и сама неплохо умела удивлять. Но согласилась — она любила необычные профессии. И фокусы.

В его гримёрке пахло кроликами. Они сидели в клетке и печально смотрели на Розалинду. Он достал обещанную бутылку, и они начали пить.

Фокусник начал показывать ей фокусы с колодой карт. По условию она снимала одежду, если ей нравилось. Так она осталась совершенно голая.

Фокусник простонал:

— Богиня…

И опустился у её ног. Он начал ласкать её щиколотки. Она была счастлива. Он поднимался всё выше, и в районе коленей она начала постанывать. Когда он дошёл до самой интересной точки, она прошептала:

— Фокусы кончились.

И он понял. Они оказались на диванчике, и он вошёл в неё, глядя ей в глаза.

— Ты такой красивый, — прошептала она и закрыла глаза.

Она плыла на волнах наслаждения, и он был по-настоящему умел и нежен. Она сходила с ума от многих вещей, но нежные мужчины всегда были для неё особенными.

Вацлав целовал ей кончики пальцев и шею, гладил её щёки и шептал ей запретные слова на букву «л». Розалинда сама часто пользовалась тем, что говорила о любви первым встречным, но в его устах они звучали так, что она верила.

Она кончила так сильно, что расплакалась.

Он целовал её ресницы и шептал, что она самая лучшая на свете.

Ей было с ним очень хорошо. Очень.

Он был на гастролях месяц, и она каждый день ходила на представления. Потом он любил её так нежно и прекрасно, что она растворялась в нём.

Потом он собрался уезжать, и она не смогла его отпустить. Она поехала с ним. Подружилась со всей труппой, училась фокусам и дрессировке пуделей и была с ним счастлива. Её не пугали переезды и походная жизнь — ведь он был рядом.

Этот год был как долгий фокус, который не хотелось разгадывать.

Они просыпались в разных городах, в дешёвых гостиницах или в тесных цирковых вагончиках. Вставали, когда ещё темно, потому что утром монтировка, потому что тигры не любят ждать, потому что нужно успеть всё проверить до того, как придут зрители.

На улице уже шум. Ругаются. Греют руки о кружки. Перебрасываются репликами на трёх языках. Пахнет бензином, опилками, потом и дешёвым табаком. Гремят шесты. Слышится ор, смех, мат — и в ответ такой же мат или хохот. Розалинда пила свой кофе вперемешку с этим шумом и не жаловалась.

Она полюбила этот хаос. Бесконечные сборы, запах старого дерева и пыльного купола, пустые кресла до представления, которые через несколько часов заполнятся людьми. Полюбила усталых людей, которые выходят на манеж и улыбаются — не потому что им весело, а потому что так надо. Сквозь недосып, сквозь боль в спине, сквозь желание лечь и не вставать.

Она поняла, почему эти люди любят цирк. Не за аплодисменты. Не за славу. За ту секунду, когда зал замирает и все смотрят туда, где происходит чудо. На манеж. Под купол. В глаза клоуну. Неважно куда. Важно, что смотрят. За чудо, которое они создают своими руками, своим терпением, своей готовностью улыбаться, когда внутри всё болит. За то, что в этой секунде они — не усталые люди, а волшебники. И ради этой секунды можно не спать. Можно терпеть. Можно улыбаться.

Розалинда полюбила Вацлава не только в гримёрке, когда он был нежен, но и на сцене, когда он кланялся под аплодисменты и искал её глазами в зале. В эти секунды он был не фокусником. Он был человеком, который делал чудо. И оно было настоящим.

Она писала. В перерывах между репетициями, ночами в автобусе, за кулисами, сидя на ящике с реквизитом. Писала про цирк. Про любовь. Про то, как можно быть счастливым, не имея дома.

Они ссорились. Из-за денег, из-за того, что он слишком много работает, из-за того, что она слишком много пьёт. Мирились. Занимались любовью среди разбросанных карт и кроличьего сена. Засыпали в обнимку, а просыпались — и снова ехали.

Он научил её фокусу с платками. Она так и не научилась. Но каждый раз, когда у неё из рукава вылетал носовой платок, она смеялась. И он смеялся. И кролики переставали быть печальными.

Этот год не был лёгким. Он был настоящим.

А потом она очнулась. Она поняла, что не готова вот так провести всю жизнь в разъездах.

Она сбежала, на память оставив ему свои трусики и письмо, в котором благодарила за все их дни и ночи.

Розалинда думала, что любовь — это не про неё. Она брала от мужчин удовольствие, нежность, страсть — но не оставалась. Вацлав стал исключением. Он любил её по-настоящему. И она попробовала остаться. Целый год. А потом ушла — не потому что разлюбила, а потому что не готова была стать частью его цирка. Но память о том, как можно любить так сильно, что хочется плакать, — осталась.

Он будет помнить её до конца жизни.

Она же будет вспоминать редко, проходя мимо цирков.

Но часть её всегда будет его любить. Маленькая часть.

И она навсегда останется влюблённой в цирк. В его запах, в его суету, в его кроликов и пуделей, в его людей, которые умеют делать чудо из ничего.

Цирк — это место, где взрослые снова становятся детьми. Где клоуны плачут за гримом, а гимнасты летают без страха, потому что внизу сетка. Или потому что внизу любовь.

Цирк пахнет опилками, потом и пудрой. Он пахнет мышами, которые живут под манежем, и попкорном. Он пахнет свободой.

В цирке можно быть кем угодно: фокусником, укротителем, женщиной с усами или просто зрителем, который смотрит и верит. Верит, что человек может взлететь. Что лев может ходить на задних лапах. Что из пустого цилиндра можно вытащить счастье.

Розалинда полюбила цирк не за фокусы. Она полюбила его за то, что там никто не притворяется. Все уже притворяются на манеже. А в жизни — просто живут. Грязно, громко, честно.

Она ушла из цирка, но цирк не ушёл из неё. Иногда, посреди ночи, ей слышатся аплодисменты. Или плач клоуна. Или голос Вацлава, который шепчет ей на ухо те самые слова на букву «л».

Она не жалеет. Цирк научил её одному: чудеса случаются. Но не навсегда. И это не повод перестать в них верить.

Просто нужно уходить вовремя. С трусиками в кармане и с улыбкой на лице. Чтобы завтра снова найти что-то, ради чего стоит просыпаться.

Цирк уехал. Аплодисменты стихли. Но где-то там, за горизонтом, уже ставят новый шатёр. И кто-то снова взлетает под купол. И кто-то смотрит снизу вверх и верит.

Розалинда больше не смотрит снизу вверх. Она сама стала тем, на кого смотрят. Но в её сердце навсегда остался маленький пятачок опилок. И кролик по имени Теодор Второй. И память о том, как можно любить так сильно, что хочется плакать.

А потом встать и уйти. Потому что ты — не фокусник. Ты — женщина, которая пишет книги. И твой цирк — это бумага. И твои кролики — это слова. И они никуда не уезжают.

И они всегда с тобой.