Пресновский барабашка

      В селе Пресновка, что в Павлодарской области, время спало не просто — оно лежало на боку, поджав лапы, и видело девятый сон. А вот дома в селе не спали. Дома в Пресновке имели скверную привычку ждать. Чего? Да того же, чего и все дома в деревенской глуши: когда Иртыш сделается черной гадюкой и поползет в ночь, когда тени лягут вдоль улиц, словно их погладили утюгом, — вот тогда и начнется самое интересное.
     Особенно выделялся дом дяди Валентина и тети Нины. Стоял он на краю села, как часовой, который давно проспал смену, но почему-то продолжал стоять. За домом начинались луга, а дальше, метрах в двухстах, чернела протока — узкая жила, по которой, если верить тете Нине, по ночам плавали черти с фонарями.
      Деревья вокруг дома шептались на языке, который филологи назвали бы «вымершим», а попросту — чертовщиной.
      Обитало в доме существо. Тетя Нина ласково звала его «Суседушкой». Дядя Валентин — «баловником». А по науке — неизвестно кто, потому что наука в Пресновке, как и везде, была бессильна против факта: по ночам кто-то свистел.
     Свистел тоскливо, протяжно — три ноты, уходящие ввысь, к звездам. Иногда щелкал засовами. Иногда переставлял фотографии на комоде: деда в буденовке менялся местами с коровой Зорькой. Никто не знал, откуда он взялся. Еще дед дяди Валентина говаривал что-то про «дух протоки». Но дед, царство ему небесное, сам был дух еще тот — любил, бывало, после бани выпить настойки на местных травах и утверждать, что видел в проруби русалку с папироской «Беломор».
      Был у них еще племянник – Денис. Человек городской, в Павлодаре жил, на Химгородках. Приезжал погостить обычно пару раз в год. Весной — порыбачить, осенью — поохотиться. Дом знает как свои пять пальцев.
      Той августовской ночью Денис заночевал после удачного улова. Дядя Валентин сказал озабоченно:
— Оставайся. Поздно уже. По протоке теперь такой туман ходит, что человека с удочкой за утопленника принять можно.
      Попили чайку с медом. И тут дядя Валентин, поправляя фитиль у керосиновой лампы, произнес фразу, которая потом врезалась в память Денису, как клеймо:
— Ты это, Денис... если свистнет или заскребется — не пугайся. Это он, баловник. Мы-то привыкли. Он безобидный. Только фотографии вверх ногами ставит. И свистит. Ну и форма... ну, форма военная бывает на нем — это уж как повезет.
      Денис лег в темноте. Пахло старым деревом, сухими травами… Усталость, наконец, взяла свое, он провалился в сон. А проснулся от тишины. Она стала вдруг такой плотной, как свежий кисель, и давящей, как взгляд профессора на экзамене.
     Вдруг послышался как будто шорох. Из угла, где стоял платяной шкаф. Полная луна рисовала на полу серебряные прямоугольники. А в углу стояла фигура. Силуэт человека в гимнастерке, с широкими погонами, без фуражки. Лица нет — только черная впадина, но взгляд есть. Холодный, как осенний туман, как иртышская вода в ноябре.
     Фигура медленно, нехотя повернула голову к окну. А потом шагнула к двери. И в тот же миг с протоки донеслось: три ноты, протяжных, тоскливых. Свист, от которого кровь стынет в жилах, а волосы пытаются покинуть голову, как крысы с тонущего корабля.
     Силуэт истаял. Растаял, как прошлогодний снег на поляне.
     Утром Денис сидел за столом белый, как первый снег. Тетя Нина подала горячих шаньгов.
— Ну что, — спросил дядя Валентин, пряча усмешку в усах, — встречался с нашим?
     Денис выдавил:
— В форме...как Вы говорили, гимнастерка... погоны... лица нет...
Улыбка с дяди Валентина сползла, как резина с гнилого колеса. Тетя Нина мелко перекрестилась.
— Это дед Терентий, — сказал хозяин глухо. — Домой с войны не вернулся. Пропал без вести в сорок четвертом. Только вот душа его сюда привязалась. А почему — не знаем.
— Чего же он хочет? — спросил Денис.
— Предупреждает, наверное, – вздохнула тетя Нина, пожав плечами. — Чтобы, значит, глаза открытыми держали. Поэтому и свистит – по дорогам, по полям, по Иртышу... Не забывали о нем...
     В тот же день Денис наскоро собрался и уехал в Павлодар, в свою холостяцкую квартиру.
     Вернувшись домой, Денис по ночам теперь долго не мог уснуть. Город шумел: трамваи звенели, как цепные псы, собаки лаяли на луну, фонари светили так, что хоть в карты играй. А когда городская суета затихает, Денис порой поглядывает в темноту за окном. И ему чудится, что сквозь гул машин и гудение проводов, издалека — с той стороны, где звезды касаются крыш старых домов, а Иртыш несет свои воды мимо Пресновки, — доносится едва слышный, тоскливый свист. Три ноты. Уходящие ввысь, к звездам.
      А в Пресновке барабашка по-прежнему щелкает дверцами шкафа. И напоминает живым о том, что мир не ограничивается видимым. И что у каждого дома, если прислушаться, есть своя душа. Свои тайны.
— Да что вы, в самом деле, — сказал бы искушённый читатель, поправляя очки, —
Это же элементарно. Нечистая сила существует ровно в той степени, в какой в нее готовы поверить порядочные люди после третьей рюмки.
     И тихо засмеялся бы, но так, что мурашки пробежали бы даже у черта на протоке.
     А в Пресновке, заметьте, не пьют. Там слушают.