12. На берегах древней Персии...

   На берегах древней Персии...

     Весна девяносто шестого года несколько припозднилась на Нижней Волге, и в начале марта в Астрахани было еще довольно прохладно, особенно по ночам, когда температура воздуха уходила в минусовые значения. В утренние часы дороги и тротуары местами были покрыты льдом, который к полудню под воздействием солнечных лучей успевал растаять, превращаясь в лужи и грязь, и это являлось неотъемлемой частью местного астраханского колорита. Редкие весенние дожди чистоте на городских улицах тоже не способствовали, а только добавляли плохого настроения, и заставляли прохожих плотнее застегнуть одежду и глубже спрятаться под зонтом.

     Во второй половине хмурого, серого мартовского дня, я прошел через проходную ЦГР (центрального грузового района) Астраханского речного порта, и направился к причалу, у которого стоял мой очередной пароход. Старательно обходя лужи, железнодорожные вагоны, стоящие на путях, кучи угля, гравия и щебня, я тащил на плече неизменную дорожную сумку, и размышлял о своем последнем, затянувшемся отпуске...
 
     За то, достаточно долгое время, что я провел дома, мои хорошие друзья, те, с кем я  вместе работал последние пару лет, ушли с флота и сумели найти себе занятие на берегу. Мише всегда нравилось все, что было связано с автомобилями, и он устроился на работу в новый, совсем недавно открывшийся, автоцентр «Фольксваген», и по сей день трудится в той же организации автослесарем, ремонтируя машины самых разных иностранных марок. Андрей-Старый, сделал попытку стать предпринимателем, и согласно своему, как сейчас бы сказали, бизнес-плану открыл небольшой кофейный киоск на автотрассе под Волгоградом, и тоже сделался «сухопутным» человеком... Я конечно был рад за своих друзей, и мог им пожелать только успехов и удачи в их новых начинаниях. Меня же моя работа, несмотря на не самую высокую зарплату и трудности в семейной жизни, вполне устраивала, и отработав десяток лет в море, я понимал, что никуда с флота уходить пока не собираюсь...
 
     Далеко не последнюю роль в моем желании продолжать трудиться моряком, играла какая-никакая стабильность в работе, и возможность кормить семью, что во второй половине девяностых годов было весьма серьезным аргументом. В то непростое время моя Родина, которой руководили беспринципные и далекие от народа люди, по-прежнему тяжело и мучительно встраивалась в новые экономические, политические и социальные реалии. Когда-то процветающая и могущественная страна, которой сейчас управлял больной и пьющий президент, трещала по швам и имела кровавый и ярко полыхающий военный конфликт в одной из своих кавказских республик. Безостановочная, дикая инфляция стала обыденным явлением, в обороте ходили денежные купюры номиналом в сто тысяч рублей, а цены на самую простую недвижимость в десятки миллионов уже давно стали привычными и не резали слух. Пять лет всего прошло после распада Советского Союза, а в уставшей и измученной от смены государственного строя, и далекого от справедливости передела собственности, России, уже появились миллиардеры, и целая плеяда богатых людей, кого называли «новыми русскими». Неспокойное время девяностых годов продолжалось...

     Я остановился, поправил сумку, висящую на плече и осмотрел свое новое судно, перед тем как подняться по трапу на его главную палубу. Советской постройки, «Сормовский 111» был уже далеко не свежим пароходом, расцвет сил которого давно миновал, но тем не менее, он уже два десятка лет бороздил речные и морские дали, исправно занимаясь перевозкой различных сухих и генеральных грузов для Волжского Пароходства. Его грязно-чёрного цвета корпус, с характерными рыжими подтеками, оставленными соленой водой, и жилая надстройка, выгоревшего на Солнце какого-то серо-белого цвета, всем своим видом показывали, что судно часто и надолго выходит на морские просторы Седого Каспия. Пароход стоял у причала, отдыхая и набираясь сил, словно изможденный после дальней дороги путник, который разулся и упал на диван, с чувством выполненного долга, и гудящими от усталости, истертыми мозолями, ногами. Трюма парохода были еще закрыты, а на причале никого из докеров не было видно, что ясно давало понять, что выгрузка еще даже и не начиналась.

     Одетый в замызганную фуфайку, спортивную шапочку-петушок и кирзовые сапоги, вахтенный матрос, стоя у трапа, покуривал и иногда смотрел по сторонам, окидывая взглядом обшарпанные складские ангары, высокие портальные краны и низкие облака на сером, мартовском небе. Судя по отсутствию эмоций на лице, матросик предавался процессу медитации, и скорее всего мыслями находился где-то очень далеко от парохода, да и вообще, вдали от неуютного, грязного Астраханского причала. Я поздоровался, поднялся на борт и за пару минут беседы с вахтенным, получил минимум интересующей меня информации.
 
     Как оказалось, «Сто одиннадцатый», на который я получил назначение мотористом, долго и тяжело пробивался через лёд, сковавший низовья и дельту великой русской реки. Пароход шел из иранского порта Наушехр на Астрахань, и путь по Волго-Каспийскому каналу, в летнее время обычно занимающий примерно полдня, в итоге потребовал почти двухнедельных усилий экипажа для его преодоления! Во время этого перехода судно обычно проходило небольшое расстояние, там где можно было найти полынью или протиснуться через серого цвета весенний, но все еще прочный лед, потом отстаивалось на якоре, пока не находилось новое окно на фарватере, и следовало дальше вверх по течению. Этот путь сильно вымотал экипаж, который все-таки привёл свой пароход через ледяные поля в порт, и несколько часов назад отшвартовал у причала речного порта в центре Астрахани.
 
     На борту из знакомых мне моряков был только матрос Вася, которого менял мой друг Валера, во время нашей смены в Батуме, еще десяток лет назад. Больше никого из экипажа я не знал, но имея за плечами уже почти одиннадцать лет опыта работы на наших судах «река-море» плавания, я нисколько не стеснялся нового судового коллектива.

     Поселился я в двухместной кают, и моим соседом был моторист Володя, мой ровесник и выпускник нашей кузницы кадров, Волгоградского училища речного флота. Работать мне предстояло со вторым механиком, и теперь я стоял вместе с ним ночную, «собачью вахту» с нолей до четырех утра. Конечно, после двух последних лет, когда я занимал должность боцмана на «Португале», работать в машине на старом «Сормовском» было не совсем комфортно, но я и не собирался тут задерживаться надолго. В моих планах было-вернуться осенью на свой прежний пароход, а здесь-просто отработать несколько месяцев, для поддержания семейного бюджета.

     Как оказалось, пароход привёз из Ирана самые различные грузы, и в числе прочих один трюм был заполнен деревянными ящиками со вполне приличными, хорошего размера яблоками. Выгрузка вскоре началась и все работающие у нас на борту докеры, между делом были заняты тем, что употребляли в пищу иранские фрукты, и нисколько не стесняясь, забросали яблочными огрызками (иногда очень даже похожими на логотип очень популярной в не столь далеком будущем марки мобильных телефонов) и трюм, и причал, и грязно-серый лед около парохода. Экипажу тоже перепала своя небольшая доля, и у нас в каюте теперь стояла картонная коробка, из которой доносился аромат бледно-желтых яблок, привезенных из далекой Персии...
 
     В первый же день своего пребывания на пароходе я увидал в коридоре жилой надстройки светло-рыжего окраса, гладкошерстного, с желтого цвета, умными глазами, довольно крупного кота, которого моряки звали просто, Кот. Я подозвал животное обычным «кис-кис-кис», и Кот без всякой опаски подошел ко мне, дал себя погладить по спине и почесать за ухом, и не спеша отправился куда-то по своим, кошачьим делам. Я так толком и не узнал где и когда Кот присоединился к экипажу парохода, вроде как он пришел на борт холодной осенью в Астрахани, чтобы перезимовать в тепле и относительном комфорте. Хотя я бы не назвал комфортными, условия на борту старого «Сормовского» во время хорошего шторма, где-то посередине ревущего, зимнего Каспия. Но тем не менее, кот прожил всю зиму на борту, питался от всей широкой морской души на камбузе, в туалет ходил в пожарный ящик с песком, гулял сам по себе и по всему пароходу, ночевал по разным каютам, и был любимцем всей команды.
 
     Как правило, морские бродяги, оторванные от семьи и домашнего очага, да и вообще от всего земного, любят кошек и собак, и приезжая домой, души не чают в своих питомцах, уделяют им много внимания, взамен получая ласку и преданность истосковавшегося по хозяину животного. Лично я, как и многие из моих друзей и знакомых с удовольствием бы завели себе питомца на пароходе, и заботились бы о нем находясь в длительном плавании, но к сожалению, не все так просто. Для того, чтобы иметь возможность на борту судна послушать успокаивающее душу мурлыканье лежащего на коленях кота, или радостный собачий лай, нужно иметь на это животное документов не меньше чем на человека. Помимо официально оформленного ветпаспорта с фотографией и вживленного в тело чипа, также необходимо, чтобы питомец проходил нужный ветеринарный осмотр, имел множество вовремя сделанных прививок, и должен быть внесенным с судовую декларацию. Это не считая того, что есть такие страны, куда вообще запрещен ввоз животных, даже при наличие всех необходимых сертификатов и документов. А потому официально иметь животное на борту, как правило, нереально! Никто из экипажа не будет заниматься бюрократической волокитой и оформлять бумаги на кота или собаку, просто потому что это требует немалых усилий и занимает много времени. Да и из дома никто не повезет своего любимца, чтобы мучить его переездами на поездах или перелетами на самолетах! Так что морякам, обычно остаётся только кормить бродячих животных, которые с голодными глазами иногда приходят к трапу стоящего в порту парохода, ну или иметь питомца на борту без всяких документов и куда-то прятать его на то время, когда на судне работает комиссия, состоящая из портовых властей. Именно подобным образом и поступали на «Сто одиннадцатом», и убирали в укромное место Кота, чтобы он не попадался на глаза таможенникам и санитарным врачам. Так кот и прожил на судне несколько месяцев, неоднократно переносил сильные Каспийские штормы, хотя немного укачивался, ну и конечно он дарил только положительные эмоции оторванным от земной жизни морякам...
 
     Отстояв несколько дней в порту, в первой половине солнечного мартовского дня, пароход снялся со швартовов и осторожно раздвигая черным корпусом грязно-серый лед, направился вниз по реке, в сторону Каспийского моря. С наступлением сумерек мы встали на якорь, простояли всю ночь, и снялись только с рассветом, чтобы продолжить путь по Волго-Каспийскому каналу. В море мы вышли уже ближе к вечеру, сдали лоцмана по подошедший с Астраханского приемного маяка катерок, и легли курсом на юг, растворившись на бескрайних просторах Седого Каспия...

     Вернулись мы обратно через пару недель, в самом конце марта, когда от грязного льда уже не осталось и следа, а холодные речные воды мутным потоком неизменно изливались в море, как и за тысячи лет до этого. Просто не верится, что подземный ключ и крохотный ручеек, бьющие из-под земли на Валдайском плоскогорье в Тверской области, дают начало самой большой в Европе реке, которая протянувшись на три с половиной тысячи километров, образует огромную дельту, и многими сотнями рукавов впадает в Каспийское море. Матушка Волга, главная водная артерия европейской части страны, протекает через полтора десятка областей и республик, соединяет несколько морей, неразрывно связана с Россией, и является одним из ее неофициальных символов. Вне всякого сомнения, оценить в полной мере всю мощь, великолепие и красоту величайшей русской реки можно лишь пройдя ее на пароходе от самых верховьев в Тверской области и до выхода в Каспийское море. Иногда мне кажется, что в спокойном, величавом и бесконечном течении речной воды Волги, которое простирается через время, соединяя прошлое, настоящее и будущие, отражается сама вечность...

     В последних числах марта мы выгрузились в Астрахани, постояли неделю на якоре, после чего пройдя несколько часов вверх по реке, прибыли на погрузку в город Нариманов и ошвартовались у причала судостроительного предприятия «Лотос», под погрузку металлоломом на Иран. Огромный завод, вместе с прилегающим к нему городом, над постройкой которого трудились рабочие со всей Советской страны, был возведен на волжском берегу всего десяток лет назад, и вот теперь, в середине девяностых, был закрыт и пришел в состояние полной разрухи и запустения...

     После швартовки мы с четверым механиком Димкой пошли прогуляться по прилегающей к причалу территории, и были поражены запустением и бардаком, царившими повсюду! Гигантские цеха, высотой в несколько десятков метров, в которых раньше строили и собирали огромные жилые и рабочие модули для морских буровых платформ, сейчас пустовали, и судя по всему, продукция завода в нынешних, рыночно-капиталистических реалиях, не пользовалась никаким спросом. Все двери и ворота, ведущие на производственные площадки цехов, были распахнуты настежь, оборудование внутри было в полнейшем упадке, и видимо, последние годы совсем не использовалось. Размеры этих пустых цехов просто поражали, в некоторых из них с легкостью можно было бы уместить несколько пятиэтажных домов в шесть подъездов! И нигде на территории завода, кроме КПП на проходной, мы не встретили ни одного человека! Глядя на этот разоренный завод, можно было только представить себе масштабы бедствий, которые обрушились на экономику страны в результате всех капиталистических реформ и грабительских преобразований последних лет! Забегая вперед, хочется сказать, что завод конечно же восстановили, и в двадцать первом веке он уже работал и выпускал важную и нужную для страны продукцию...
 
     Вернулись мы на пароход ближе к вечеру, когда уставшее за световой день Солнце уже спряталось за огромными заводскими цехами, и раскрасило низкие облака причудливой палитрой ярких, красно-розовых цветов. Молодая Луна на плавно темнеющем небе, и одна за другой появляющиеся на нем белые звезды, возвестили что ночь медленно и неуклонно вступает в свои права, и тёплый весенний день подошел к своему завершению. Темнота, тишина и покой окутали причал и прилегающие к нему безжизненные, заводские цеха, и единственным источником света был наш пароход, освещенный судовыми стояночными огнями, а источником шума-судовой дизель-генератор. До рассвета замерло всё...точнее чем в песне и не скажешь...

     На следующий день, перед тем как заступить на дневную вахту, я, с большим огорчением, узнал, что наш Кот сошел на берег вчера, поздним вечером, и удалился куда-то в ночь... Наверное теплый месяц апрель, бушующие гормоны и зов природы, предписывающие плодиться и размножаться, сотворили свое обычное для котов весеннее дело, и наш рыжий питомец списался с парохода, и отправился на поиски своей любви... Конечно, было жаль, что кот на покинул, но он и так провел у нас на борту несколько зимних месяцев, в условиях сильных электромагнитных полей, излучаемых судовым оборудованием, вибрации всего корпуса судна от работы его главных двигателей, и качки во время жестоких каспийских штормов. Такие условия для животного были, мягко говоря, не самые подходящие, и с наступлением весны, повинуясь древнему кошачьему инстинкту, оно к сожалению, нас покинуло. Очень хочется верить, что где-то под Астраханью, до сих пор живут потомки нашего гладкошерстного рыжего, с медового цвета, умными глазами, Кота-Моряка...

     Отстояв несколько дней в Нариманове, и приняв на борт груз металла и металлолома, пароход наш отправился в рейс и на пятый день пути, в середине апреля, прибыл в Иранский порт Наушехр, и подождав несколько дней на якоре, ошвартовался у причала, недалеко от центральной проходной.

     Как только предоставилась возможность, мы с матросом Валерой выбрались в город, и сразу направились в торговый квартал, заполненный всевозможными магазинчиками, лавками и киосками. Узенькие темные улочки, с уставшего вида невысокими однообразными домами, нижние этажи которых до предела были заполнены прилавками со всевозможным товаром, петляли и пересекались, опутав собой весь центр города. Здесь, на земле древней Персии, время словно остановилось, и в Иране, находящемся под экономическими санкциями уже второй десяток лет, никаких видимых изменений давно не происходило. Но сильнее всего старина и незыблемая преемственность времён ощущались на городском рынке. Восточный базар-это некий отдельный, живущий своей обособленной жизнью, живой организм! Такой же старый, уходящий корнями в глубь тысячелетий, как вся человеческая цивилизация в древней Азии, но в то же время, энергичный и полный сил! Работающие здесь торговцы (по их собственному мнению) знают обо всем на свете, разбираются в политике и искусстве, говорят на любых языках, и способны продать что угодно и какому угодно покупателю. Не думаю, что местные продавцы имеют какое-либо высшее или же специальное образование связанное с торговлей, их ремесло скорее всего переходит по наследству, но в искусстве маркетинга им пожалуй нет равных! И конечно, сам процесс покупки товара на восточном базаре-это целый ритуал, которого желательно придерживаться, и непременно торговаться, стараясь не платить первоначально названную цену, которая как правило сильно завышена. Торгуясь с продавцом, покупатель показывает свое уважение к базару и его древним восточным традициям, свое отношение к деньгам и заинтересованность товаром! А его оппонент, в свою очередь, дает понять что он весьма значимый человек на этом базаре, и великодушно сбрасывая специально завышенную цену, показывает самому себе и всем окружающим, свою собственную важность! Одним словом, Восток-дело тонкое...

     Сезон фруктов еще не наступил, и некоторые торговые ряды пустовали, но мяса, рыбы, молочных продуктов и традиционных хлебных лепешек, на прилавках было достаточное количество. Но мы с Валеркой пришли сюда не за молоком и хлебом, наш путь лежал в самую колоритную, самую что ни на есть, заветную часть базара, туда где продаются сладости, пряности, специи, орехи и всевозможные лакомства! Душистые, волшебные и чарующие ароматы, витающие в воздухе над этими торговыми рядами, были неописуемы и просто сводили с ума! Подойдя чуть ближе к огромным мешкам с пряностями, и услышав запахи исходящих от них, можно было представить себе ту атмосферу что царила в подобных местах, описанных еще в сказках «Тысячи и одной ночи». Недолго побродив среди всего этого пряного великолепия, мы наконец нашли то за чем сюда пришли - превосходные, крупные, бледно-розового цвета фисташки, наполняющие раскрытые холщовые пузатые мешки, над которыми эти вкуснейшие орехи возвышались торжествующими, победными горами! Иранские фисташки считаются лучшими в мире, и попробовав несколько штук на вкус, мы с моим товарищем смогли убедиться в их превосходном качестве. Немного поторговавшись, мы сошлись на цене в 10 долларов за кило, и купили по паре килограмм в меру соленых, отборных фисташек, просто восхитительного вкуса! На этом наша базарная миссия была выполнена, и мы, не спеша, пошли обратно на пароход. Прямо около проходной, ведущей в порт, мы еще посетили небольшой магазинчик торгующий сладостями, и прикупили себе по большому пакету нежного, сливочно-шоколадного печенья-пирожных, изумительного вкуса! Что ни говори, а восточные люди знают толк в лакомствах, и готовят их в очень хорошем ассортименте, превосходном качестве, и большом количестве.
 
     Надо заметить, что и фисташки и сладости я приобрёл для жены с сыном, которые временно приехали вслед за мной в Астрахань, и теперь я мог видеться с семьей каждый раз, когда судно заходило для грузовых операций на Волгу. Это был очень приятный и положительный момент в моем настоящем плавании, благодаря которому работалось гораздо легче, чем обычно. Да и в целом, атмосфера на этом старом «Сормовском» была как-то более простая и домашняя, чем на привычных мне современных «Португалах», где я работал все последние годы. Двадцатилетний пароход, который очень долго совершал только каботажные рейсы, и совсем недавно начал ходить за границу, был сильно изношен, команда просто поддерживала его в рабочем состоянии, и ни о каком постоянном экипаже здесь никто и не думал. Люди трудились тут практически те же самые, но сама работа в закрытом Каспиийском море, между одними и теми же портами, была несколько проще, и соответственно, дисциплина была не такая строгая как на пароходах, бороздящие Балтику или Средиземку. Конечно, стоять вахты в "машине", где не было такого шикарного ЦПУ, как на «Португалах», да и почти все механизмы, агрегаты  и оборудование отличались в худшую сторону, было тяжелее, но в целом, я неплохо справлялся со своими обязанностями моториста. Тем более, что я всего три года назад работал в машинной команде на «Сормовском 3050», когда мы провели всю зиму здесь же, на Каспии, по большей части отстаиваясь в Красноводске, и лишь иногда ненадолго наведываясь в Иран...
 
     А между тем, закончился апрель, пролетели майские праздники, и во второй половине последнего весеннего месяца мы пришли в торговый порт Волгограда, для погрузки бумаги на иранский порт Ноушехр. Ошвартоваться у причала было довольно сложно, потому что уровень воды после весеннего половодья еще оставался достаточно высоким, и причальная стенка была основательно затоплена. С большим трудом, с помощью лодки предоставленной портом, мы завели швартовные концы на высоко расположенные причальные тумбы, и привязались к берегу. Тогда я первый (и последний) раз стоял у причала, который был полностью скрыт под водой, трап ставить было некуда, и сообщение с берегом осуществлялось с помощью лодки, на которой нужно было преодолеть десяток метров воды между бортом и наклонной бетонной стенкой. Ну зато и вахта у трапа не требовалась, за отсутствием свободного доступа на пароход, вахтенный просто находился где-нибудь на палубе, и по зову (сердца:-) посетителя с берега, садился в дюралевую лодку и взмахнув несколько раз веслами, оказывался около визитера.

     Погрузка обещала быть долгой, так как бумага сама по себе боится воды и сырости, и в случае малейшего дождя, которые вполне возможны в мае, грузовые операции должны были быть немедленно приостановлены, а открытые крышки трюмов - закрыты. Огромные рулоны бумаги, некоторые из которых были высотой с человеческий рост, и весом больше тонны, вывозили из склада погрузчиком, стропили специальными захватами и аккуратно грузили в трюм, предварительно застелив его палубу бумагой. Дело потихоньку продвигалось, но никто из экипажа и портовых докеров никуда и не спешил...

     Отстояв дневную вахту, я решил выйти в город чтобы пройтись по магазинам, и переправившись с помощью лодки на берег, поднялся по пологим бетонным плитам к складскому ангару, и направился в сторону проходной. Выйдя из порта, я прошел несколько сотен метров и повернув направо, на улицу Баррикадную, довольно скоро очутился около своего училища, учебу в котором я завершил в марте восемьдесят пятого года.
 
     Бледно-желтого цвета, старинной архитектуры, двухэтажное здание главного учебного корпуса за прошедшие одиннадцать лет практически не изменилось, но создавалось впечатление, что оно просто стало как бы меньше в размерах что ли, и каким-то не совсем ухоженным. Казалось, что прошла целая вечность с тех пор как я каждое утро, вместе со своими друзьями, спешил на занятия, спускаясь под горку с троллейбусной остановки, в сторону Волги, на ходу делясь новостями, и заглатывая сизый сигаретный дым. Уже и страны той, в которой прошла моя курсантская юность, не стало, а все это же самое, учебное заведение, несмотря на очень тяжелые времена, по-прежнему существовало и готовило молодых специалистов для работы на речном и морском флоте.
 
     Вне зависимости от довольно жесткой дисциплины и ношения морской форменной одежды, учиться нам было совсем не трудно, и все строгости учебного процесса обычно оставались за порогом училища, так как для курсантов не было предусмотрено ни казармы, ни общежития. А потому селились будущие морские (и речные) волки, в основном иногородние, кто во что горазд, и всвязи с относительной близостью частного сектора, самым популярным для наших курсантов было - снимать вскладчину жилье у местных жителей...
 
     Я с друзьями-товарищами жил в трех троллейбусных остановках от училища, на улице Максимовский разъезд, где мы являлись квартирантами у доброй бабушки Василисы. Наша хозяйка имела вполне приличный дом, с печным отоплением и двумя раздельными входами. В одной половине дома, в большой комнате жили четверо курсантов из нашей группы, в том числе и Валера, с кем я потом работал в своих первых плаваниях. А в летней кухне, где стоял разложенный диван, кровать с панцирной сеткой и небольшой столик, а также находилась печь-голландка, жили я и еще двое моих приятелей, и тоже все из той же самой, учебной группы. Всего нас проживало семеро однокурсников, и когда наш мастер производственного обучения должен был делать обход по местам проживания своих подопечных, то все время шел к нам, и сразу навещал семерых своих курсантов. Кроме того, во второй половине дома, у нашей бабульки квартировали еще трое девчонок-поваров, тоже из нашего училища, с которыми мы практически не виделись. Итого, у бабушки Василисы нас было десять человек-постояльцев, с каждого из которых она имела по 25 рублей в месяц, что в 84-м году двадцатого века являлось более чем приличным заработком! Бабулька строго следила за печами, и с наступлением холодов исключительно сама занималась отоплением, не разрешая никому из квартирантов даже прикоснуться к печным заслонкам, во избежание каких-либо неприятностей. С вечера она засыпала в топку голландской печки ведро обильно смоченного водой, мелкого угля, и до утра в нашей комнатке в летней кухне было очень тепло и комфортно. Удобства (вернее сказать, неудобства) находились во дворе, в слегка покосившейся деревянной будке, а вот за водой приходилось каждый день ходить по очереди, пару сотен метров, на ближайшую уличную водяную колонку. Для этого мы использовали небольшую тележку, специально приспособленную для перевозки 40-литровой молочной фляги, в которой и хранилась необходимая нам вода. Емкость эта всегда стояла в большой комнате у наших сокурсников, и нам, семерым пацанам обычно хватало её на целый день...

     Но один раз в месяц, обычно под выходные, случалось долгожданное событие, благодаря которому наша фляга покидала свое местоположение, и отправлялась в небольшое, но очень важное и ответственное путешествие...

     Накануне такого дня, который мы называли «день моряка», мы получали стипендию курсанта, которая составляла целых 60 рублей, из которых мы сразу сдавали по 15 рублей на обеденное питание в течение месяца в училищной столовой. Еще у меня 25 рублей уходило на оплату за постой у бабушки Василисы, и оставалось на месяц всего двадцатка, чего хватало вообщем-то только на сигареты. Но мне, как и многим моим товарищам, конечно помогали деньгами из дома, и мать периодически присылала неплохую сумму на мои расходы, за что я ей до сих пор очень благодарен!

     В «день моряка» мы обычно всей своей квартирантской  компанией, а иногда к нам присоединялись еще несколько человек, скидывались по пять-десять рублей, и в итоге набирали вполне приличную сумму, после чего вдвоём-втроем отправлялись за покупками. Заполнив водой все наши свободные кастрюли и чайники, мы выливали ненужную воду, и, прихватив пустую флягу, шли на ближайшую автобусную остановку. Там мы занимали места в троллейбусе под номером два, причем один из нас обязательно садился верхом на флягу, и ехали по привычному маршруту, как каждое утро на учебу, и выходили мы на той же самой остановке. Там, недалеко от гостиницы «Южная», и находилась главная цель нашей поездки, небольшой ларёк с надписью «ПИВО». Дождавшись своей очереди, мы наполняли нашу флягу бледно-желтым, разливным пивом, ловили такси, и погрузив заветный груз между передним и задним пассажирским сидением «Волги», отправлялись в обратный путь. Разумеется, мы еще заезжали в гастроном, чтобы прикупить там пару бутылок более крепкого напитка, несколько пачек замороженных пельменей, и прочей немудреной закуски, а уж потом ехали домой, где нас с нетерпением ждали наши товарищи! Там в большой комнате мы ставили флягу на её штатное место около входа, и литровым алюминиевым ковшиком черпали оттуда пенный, веселящий напиток, который являлся составляющей частью вечеринки в честь «дня моряка». Сидя всей компанией за одним общим столом, мы выпивали и закусывали, слушали музыку, делились какими-то историями, и сам праздник обычно продолжался допоздна, насколько хватало сил наших молодых, неокрепших, семнадцатилетних организмов! Думаю, что не ошибусь, предположив что наши сверстники-студенты где-нибудь в общежитии, какого-либо политехнического или медицинского института, закатывали такие же веселые, хмельные посиделки! Да, тогда были времена нашей молодости, отсутствие проблем и забот, свобода от родительской опеки, и светлое безмятежное, ничем не омраченное, будущее начала восьмидесятых годов, которое ожидало нас впереди...

     Как-то в один из наших праздников после получения стипендии, когда веселье было в самом разгаре, к нам в комнату вошла бабулька Василиса, с литровой эмалированной, синего цвета, кружкой в руках, и остановилась около алюминиевой фляги. Мы сразу выключили магнитофон, из динамика которого Александр Барыкин страстно вещал про «Спасательный круг» и «Мону Лизу», и с замерли в ожидании, что скажет нам наша квартирная хозяйка. Баба Вася сквозь очки осмотрела нашу веселую компанию, вздохнула, и молвила:
     - Ребятки, я у вас водички наберу кружку? А то у нас с девчонками вода совсем закончилась, и даже чайку не заварить!
     - Да, конечно! Бабуля, берите сколько надо! Нам не жалко! - ответили сразу несколько человек, едва сдерживая душивший их смех.
     Бабушка, ничего не подозревая, открыла флягу и от всей души зачерпнула оттуда, и только уже вытащив кружку на свет, разглядела, что вместо воды набрала пиво!
     - Ах вы, антихристы, окаянные! - воскликнула бабка Василиса, под громкий смех нашей компании,- Как вам не стыдно!
     Валерка, сразу вышел из-за стола, извинился за всех нас, вылил пиво обратно во флягу, и сполоснув кружку,  наполнил её чистой водой из нашей стеклянной банки, после чего проводил бабушку и закрыл за ней дверь. Это пожалуй, была самая большая наша провинность, так как жили мы в общем-то нормально, не хулиганили и не безобразничали, и по мере сил, во всем помогали нашей квартирной хозяйке.

     Я постоял пару минут около здания главного учебного корпуса, внимательно осматривая знакомые мне места, и не торопясь пошел в сторону торгового центра, который расположился в паре кварталов от училища. Воспоминания курсантской поры никак не хотели меня отпускать, и я почему-то вспомнил, как морозным январем восемьдесят пятого года я сильно простудился, и основательно заболел...
 
     Вернувшись в тот день с занятий, я почувствовал сильное недомогание, и понял что у меня скорее всего поднялась довольно высокая температура, измерить которую я не мог, по причине отсутствия у нас термометра. Посоветовавшись по поводу лечения со своими товарищами, я в итоге не придумал ничего умнее, чем пойти в баню, и там в парилке хорошо прогреться, чтобы вся хворь из меня вышла. Откуда-то я знал, что в русской бане можно с успехом лечить простудные заболевания, и ближе к вечеру, положив в сумку смену белья, полотенце, и мочалку с мылом, поплелся в ближайшую общественную баню, которую мы неизменно посещали каждые выходные.

     Пока я добрался до пункта назначения уже совсем стемнело, приличный морозец выстудил снег до скрипа под моими ботинками, и полная бледно-желтая Луна на чёрном, студеном небе старательно освещала пустую зимнюю улицу, по которой пролегал мой путь. В кассу народа почти не было, по причине будничного, рабочего дня, и я купив билет за двадцать копеек, прошел в раздевалку мужского отделения, где было довольно прохладно, и без проблем нашел там свободный шкафчик. Не обращая внимания на колотивший меня озноб, и не теряя времени, я быстро разделся и, оставшись в костюме библейского Адама, зашел в помывочный зал и, не останавливаясь, сразу направился в парилку.
   
     В полумраке довольно большого помещения парной было влажно и очень жарко, пара-тройка мужиков, с дубовыми вениками в тазиках, сидели наверху и о чем-то бормотали, почти не обратив на меня никакого внимания. Я забрался тоже на верхнюю полку, уселся подальше от всех, и раскрыв рот, начал глубоко вдыхать раскаленный влажный воздух, наполненный душистым ароматом дубовых листьев. Я уже давно заметил, что в волгоградских банях березовыми вениками почти не парились, и почему-то все предпочитали использовать веники, сделаные из ветвей дуба, видимо из-за обилия дубовых рощ в окрестностях города. Через минуту-другую озноб, который меня колотил пока я снимал с себя одежду в раздевалке, прекратился, мне стало тепло, и вскоре у меня на теле выступили первые капли пота. Я прикрыл глаза, размышляя о том где я мог так сильно простудиться, и осторожно вдыхая горячий, глубоко насыщенный паром воздух, продолжал покрываться обильным потом. Минут через десять я уже основательно прогрелся, но терпел и продолжал сидеть в раскаленной атмосфере парилки, без конца смахивая со лба потоки влаги, которые просто уже заливали мне глаза. Наконец еще через несколько минут, я, разгоряченный и красный, как знамя Октября, поднялся с насеста, острожно спустился на кафельный пол, и тяжело дыша, словно марафонец после финиша, выбрался из парной, прошел несколько шагов и встал под тугие струи воды, бежавшие из душа...

    - Эй, парень! Парень! Давай, включайся! Ты чего? - словно в тумане, откуда-то издалека услышал я незнакомый голос, и почувствовал удары по щекам.
     Открыв глаза, я увидал несколько мужиков стоящих вокруг меня, и кое-как сообразил, что лежу я в чем мама родила, на деревянной лавке в раздевалке общественной бани. Как оказалось, я вышел из парной, встал под прохладный душ, но тут же потерял сознание и, как подкошенный, рухнул на кафельный пол! Находившиеся поблизости неравнодушные граждане сразу подняли на руки мое бесчувственное тело, вытащили в раздевалку, и разместили на деревянной скамейке, где я и пришел в себя.
     - Ну что, очнулся? - спросил меня мужичок небольшого роста, склонившись надо мной, - Что с тобой? Ну и напугал ты нас!
     - Спасибо вам! - молвил я, поднимаясь со скамейки, и продолжил, - Наверное перегрелся в парилке!
     - Наверное. Ладно отдыхай! - пожелал мне один из моих спасителей, и ушел обратно в помывочное отделение.

     Я поднялся на ноги, дошёл до своего шкафчика, слегка вытерся там полотенцем и, накинув его на плечи, достал пачку «Космоса» и прикурил сигарету. В раздевалке было по-прежнему слегка прохладно, но сейчас я уже не чувствовал ни малейшего озноба, и, выкурив сигарету, я вернулся обратно в парилку, и снова забрался на верхнюю полку. В этот раз я снова хорошо прогрелся, но уже не стал рисковать и сидеть в парной долго, чтобы опять не брякнуться без чувств в душевой, у всех на виду, и в итоге, чистый и румяный, я вышел из бани и вернулся домой, в нашу летнюю кухню. Там я напился чаю с малиновым вареньем и лег спать, а наутро проснулся в превосходном самочувствии, а от моей простуды не осталось и следа! Наверное посещение раскаленной парной, и потеря сознания под душем, явились, говоря современным компьютерным языком, неким подобием перезагрузки организма, который после выключения и включения сбросил все системные ошибки, и опять начал работать без всяких проблем. Ну и как бы то ни было, в моем случае, посещение бани действительно оказалось эффективным способом лечения простуды...
 
     За размышлениями и воспоминаниями о своей курсантской молодости, я и не заметил, как добрался до торгового центра, который мы с товарищами по учебе в свое время тоже часто посещали. Немного побродив по огромному ЦУМу, я сделал нужные мне покупки и ближе к вечеру, опять пройдя мимо здания нашего училища, спустился по улице к Волге, и вернулся на пароход. Погрузка огромных рулонов бумаги продолжалась, теплый майский вечер постепенно превращался ночь, и кто-то невидимый и могущественный, плавно вращая какой-то вечный регулятор-реостат, уменьшал освещение на небосводе, медленно гася Солнце и зажигая Луну и звезды...

     Когда я около полуночи проснулся, умылся и, одевшись вышел из каюты, чтобы заступить на свою ночную вахту, то встретил в коридоре жилой надстройки нашего третьего механика Иваныча, на руках у которого сидел красивый, белый с чёрными пятнами, пушистый котенок! Сам Иваныч, бывший речной капитан, хлипкого телосложения, лет которому было никак не менее полтинника, после посещения берега находился в таком одухотворенном состоянии, какое бывает только в состоянии сильного подпития. Котенка, как оказалось, он притащил вечером из города, не мудрствуя лукаво, дал кошечке имя, и сейчас сидел с полузакрытыми глазами около выхода из надстройки на главную палубу, гладил кису и что-то бубнил в свои прокуренные усы.
     - Добрый вечер, Иваныч! - поздоровался я с третьим.
     - Добрый! - осмотрев меня одним глазом, ответил мой собеседник, - Вот, я кошку принёс, Мусей зовут.
     - Класс! Я очень люблю кошек! Какой-то ты уставший Иваныч, может быть тебе спать уже пора? - предположил я.
     - Может быть! - молвил в ответ Иваныч,- А может и не быть!
     Потом «измученный нарзаном» механик прикрыл глаза, и задумчиво произнёс:
     - Быть может! А может и не быть...,- затем он взял паузу в несколько секунд, глубоко вздохнул, и продолжил:- Может быть! Или быть не может...

     Я понял, что у нашего третьего механика наступил некий критический момент во время решения философского жизненного вопроса, не менее важного чем в свое время решал Гамлет, и беспокойный механический разум Иваныча заметался по черепной коробке, пытаясь найти нужный ответ... Я не стал вмешиваться в процесс поиска истины, и отправился в «машину» на вахту, так как уже наступала полночь, и только вслед себе услышал:
     - Может же быть!!

      Приняв вахту у четвертого механика Димки, я сделал обход по машине, проверил без устали тарахтящий дизель-генератор, и решив посмотреть как продвигается погрузка, поднялся по трапу и вышел в коридор. Иваныч все еще сидел около выхода из надстройки, там же где я его оставил с полчаса назад, и по-прежнему бухтел свою бесконечную молитву:
     - Может быть... А может и не быть...Быть может...

     Судя по всему, в механической голове Иваныча произошёл какой-то системный сбой, и его растекшиеся по древу мысли просто разбежались в разные стороны, и никак не хотели собраться в какое-то единое, правильное русло. Я решил не тревожить нашего механика, надеясь что рано или поздно он все-таки найдет ответ на свой, терзающий душу, философский вопрос, и вышел на главную палубу парохода.

     По-летнему теплая ночь была довольно душной, возможно что где-то собиралась гроза, и целые тучи насекомых вились вокруг фонарей палубного освещения, намереваясь прямо расколотить своими невесомыми тельцами мощные стеклянные плафоны, надежно закрывающие лампы накаливания. Один высокий портальный кран нехотя крутился между складом на причале и нашим трюмом, за один подъем доставляя по десятку огромных бумажных рулонов, и увеличивая осадку судна почти на сантиметр. Долго находиться на открытой главной палубе без использования репеллента было невозможно, ввиду обилия злых майских комаров, а потому, не мешкая, я вернулся обратно в надстройку. Иваныч к тому времени, видимо, закончил поиски истины, собрал свои разрозненные мысли в кучу, понял что в этой жизни может быть всё, и с чувством выполненного долга удалился в свою каюту, ну а я спустился в машину и занялся обычными делами вахтенного моториста...

     Привезли мы волгоградскую бумагу в Иран уже в начале лета, и теплым июньским днем ошвартовались в порту Ноушехр, завершив наконец довольно длительный, по каспийским меркам, рейс. За время нашего перехода с Волги на самый юг Каспийского моря, груз который мы везли был продан, и после швартовки в порту выяснилось, что стоять нам придётся здесь очень долго, пока не уладят все "бумажные" формальности с новым грузополучателем. В итоге нас поставили на один из самых отдаленных причалов, и потянулись дни томительного ожидания в стране древней Персии...

     Никаких покрасочных, или других масштабных работ на палубе судна в порту вести было нельзя, и потому команда просто несла вахты, и занималась небольшим плановым техобслуживанием механизмов и агрегатов...

     Буквально на второй день стоянки, к нашему борту пришвартовался маленький портовый буксир, команда которого протянула к себе с причала электрический кабель, и, получив питание с берега, заглушила свой звонко тарахтящий дизель-генератор. На корме этого буксирчика собрались четверо персов, каждый из них достал немудреные рыболовные снасти, состоявшие из лески, самодельного поплавка и крючка, и, используя размятый лаваш в качестве наживки-приманки, они принялись рыбачить. День постепенно склонялся к вечеру, я к тому времени уже отстоял свою дневную вахту и, расположившись на главной палубе в нескольких метрах от места действия, с интересом наблюдал за приготовлениями иранских рыбаков, и самим процессом рыбной ловли. Рыба не заставила себя долго ждать, и довольно скоро один из рыболовов вытащил из бледно-зеленой каспийской воды темно-желтую рыбину, весом примерно в пару килограмм и удивительно похожую на нашего волжского сазана! Причем, что интересно, местные рыбаки и на Персидском языке эту рыбу тоже назвали сазаном! А дальше клёв пошел такой, что можно было забыть обо всем на свете, наверное клевало так же, как должно было клевать у Белой Скалы, в знаменитой комедии Гайдая про контрабандистов! Сазан попер от всей души, и за пару часов персидские рыбаки наловили пару увесистых мешков рыбы, после чего убрали свои рыболовные снасти и с хорошим уловом удалились на берег.
 
     Насмотревшись на удачную каспийскую рыбалку, и внимательно изучив то чем персы таскали из воды хороших сазанов, мы с матросами Васей и Валеркой изготовили такие же незамысловатые снасти, и к следующему вечеру тоже были готовы порыбачить. Иранские рыбаки явились как по часам, и, пройдя на главной палубе нашего парохода, спустились по небольшому трапу на буксир, и, размотав свои удочки, принялись за рыбную ловлю. Мы тоже были уже готовы к рыбалке, и сразу составили компанию иранцам, забросив свои снасти так, что наши поплавки плавали у нас под бортом на воде, практически вместе с иранскими. Сазан, не долго думая, принялся клевать, но исключительно только на снасти местных, персидских рыбаков! Наши поплавки, как заговоренные оставались неподвижными, в то время как иранские раз за разом сигнализировали об удачных поклёвках! Посмотрев на это дело, мы решили что проблема в наживке, поскольку мы рыбачили на размятый русский хлеб, а местные - на азиатские лепешки, и выпросили у одного из рыбаков кусок лаваша, в надежде на то, что и у нас на иранскую наживку рыба начнёт клевать. Но не тут-то было! Сазан продолжал по-прежнему ловиться только на местные, персидские удочки, упрямо игнорируя наши снасти! В итоге вечером, по окончании рыбалки, персы опять утащили к себе домой два тяжелых мешка рыбы, оставив нас в замешательстве, и смутных сомнениях по поводу наших рыболовных способностей...
 
     На следующий день Вася выбрался в город и накупил там иранских рыболовных крючков, лески и пару хлебных лепешек, и к вечернему клёву мы изготовили точные копии иранских рыбацких снастей, и размяли лаваш до состояния теста. Началась очередная рыбалка, и снова наши и иранские поплавки плавали на воде практически вместе, но сазан продолжал упорно клевать только на персидские удочки, каким-то неведомым образом выбирая в зеленой каспийской воде только крючки, принадлежащие жителям Ноушехра! Это было в высшей степени непостижимо! Третий день рыбалки завершился так же два предыдущих, хорошим уловом для иранцев, и абсолютным отсутствием рыбы для русских...
 
     Следующие несколько дней прошли для нас в таких же безуспешных попытках выловить из каспийских вод хоть какую-то рыбу, в то время как иранцы с завидным постоянством уносили с палубы своего буксирчика мешки с сазаном. Мы тут уже в шутку предполагали, что вся проблема в религии, и выдвигали гипотезы о том, что для удачной рыбалки в местных морских водах, необходимо принять ислам, или даже совершить над собой некую медицинскую процедуру, обязательную для всех восточных, правоверных мужчин! Но как бы то ни было, мы продолжали уже без всякого энтузиазма рыбачить, но все-таки с надеждой глядя на зелёную каспийскую воду с нашими неподвижными поплавками, и по-прежнему ничего не могли поймать! В чем была причина отсутствия поклёвок на наши удочки, и присутствия клёва на персидские, знал наверное только один Аллах всемогущий, но никому другому сие было неведомо...

     И вот наконец, когда пошла вторая неделя наших рыболовных страданий, видимо православные и исламские святые сжалились над нами и договорились между собой, произошло чудо и первый перепуганной сазан клюнул на мою снасть! Я уверенным движением сразу подсек, и через несколько секунд вытащил из воды довольно увесистую рыбину, покрытую крупной, блестящей темно-желтой чешуей! Иранские рыбаки, все как один захлопали в ладоши, аплодируя мой удачи, и одобрительно загалдели! Не веря своим глазам, я поднял сазана на борт, снял его с крючка и положил в стоявшее неподалеку ведро, насадил новый кусочек размятой лепешки, и забросил снасть обратно в воду. Прошло не больше минуты, как поплавок мой удочки опять пришел в движение, и я подсек и вытащил на палубу еще одного сазана! Следом за мной еще две рыбины поймал Вася, и одного сазана добыл капитан! Мы конечно обрадовались, что наконец-то и нам повезло, и теперь мы тоже будем питаться свежей рыбой! Но как оказалось, ни в этот вечер, ни в последующую неделю, мы больше ничего не поймали, и те 5 сазанов, пойманные в течение 5 минут так и остались нашим единственным уловом. Ну а персидские рыбаки, с пришвартованного к нашему правому борту буксирчика, по-прежнему продолжали удачную рыбалку, и по вечерам неизменно уносили на берег пару мешков коварной каспийской рыбы, которая упрямо отказывалась клевать на наши крючки! И никакого разумного объяснения этому удивительному факту мы так и не нашли...

     Но надо заметить, что в водах омывающих персидские берега водилась не только рыба, и если в добыче сазанов у нас практически ничего не получалось, то в ловле креветок мы мы вполне преуспели. Для этого я изготовил из пятимиллиметровой проволоки вместительный сачок треугольной формы, обвязал его мелкой сеткой из-под репчатого лука, и насадил на рукоятку, сделанную из шестиметровой трубы диаметром в три четверти дюйма. Получилось довольно внушительных размеров и достаточно тяжелое приспособление, с которым было не так легко управиться как с удочкой на сазана, и потому приходилось ловить креветок вдвоем. Обычно этим делом занимались мы с электромехаником Олегом, и как правило отправлялись на промысел после моей дневной вахты. Я спускался по трапу на причал, взвалив на плечо сачок шестиметровой длины, рукоятка которого сгибалась впереди и позади меня, а за мной следовал монтер с пластиковым, пятилитровым ведерком в руках. Отойдя пару шагов от кормы парохода, я опускал сачок вертикально вниз, на максимальную глубину насколько хватало длины трубы в шесть метров, и потом поднимал его вверх, касаясь стенки и стараясь протралить маленький участок причала. Как только сачок показывался из воды наружу, я приложив немалые усилия, вытаскивал его на причал, а электромеханик немедленно кидался к сетке, выбирал и вытаскивал из неё креветок, и складывал их в ведро. Со стороны наверное смотрелось смешно, как я, будучи комплекции примерно как Шурик из знаменитых на всю страну комедий, орудовал огромным сачком, а электрик Олег, ростом и фигурой очень похожий на напарника студента - хулигана Федю, в исполнении Алексея Смирнова, вытаскивал прыгающих креветок из ловушки и складывал их в маленькое, красное ведерко! Обычно нам за один раз попадалось примерно столько же креветок, сколько ловил в самом начале своей креветочной деятельности Форрест Гамп, из знаменитого оскароносного американского фильма, то есть примерно штук пять-шесть. Но за полчаса-час такого траления можно было наловить с пол-ведерка не самых больших, но вполне приличных членистоногих рачков, которых мы отваривали в подсоленной воде и по вечерам употребляли в пищу.

     Кстати, свежих креветок уважала и наша кошечка Муся, та самая, которую принёс из города третий механик Иваныч, во время погрузки в Волгограде, и которая была любимицей всей команды. Она также как и наш рыжий Кот гуляла сама по себе и там, где ей заблагорассудится, но ночевала обычно в каюте своего хозяина, питалась на камбузе и использовала для насущных кошачьих надобностей большой пожарный ящик с песком. Светло-зеленых, в мягких полупрозрачных панцирях креветок, наша киса могла съесть за раз несколько штук, и в ожидании свежего лакомства, все время встречала нас с Олегом, когда мы возвращали с нашего промысла на пароход. Кошечка наша была уже довольно взрослым и умненьким котенком, быстро подрастала на хорошем питании и свежем морском воздухе, но всегда сидела на борту, и даже не пыталась сойти на берег.
 
     И вот как-то одним солнечным, июньским днем, я приняв вахту у четвертого механика, выполнил все небольшие насущные дела в машине, проверил без устали тарахтящий дизель-генератор, и вышел в коридор жилой надстройки. На пароходе была тишина, присущая послеобеденному адмиральскому часу, когда практически весь экипаж, за исключением вахтенных, после трапезы принимает горизонтальное положение на своих кроватях, и, закрыв глаза, вдумчиво и неторопливо переваривает пищу. Многие моряки во время этого архиважного процесса погружаются в кратковременный, крепкий и здоровый сон, который плодотворно влияет на отдых и восстановление сил, потраченных организмом в предобеденное время... Выйдя на главную палубу, недалеко от сходни, ведущей на берег, я нашел вахтенного матроса Валерку, который прячась от яркого полуденного Солнца, стоял на шкафуте левого борта и размышлял о смысле жизни, глядя на покрытый пылью портовый складской ангар.
     - Ну что, как оно? - спросил я, - Стоим в прежнем положении?
     - Да уж... Почти две недели отстояли, на хер..., - вздохнув, ответил мой товарищ, - Сколько еще? Пару недель?
     - Иншаллах! - восточной присказкой ответил я, что означало «если пожелает Аллах»
     - Ну да, ну да...- еще раз вздохнув, молвил Валера, посмотрев куда-то в бесконечно далекое и пронзительно голубое, безоблачное небо.

     Внезапно девственную тишину адмиральского часа нарушил хлопок двери ведущей в надстройку, и на главной палубе показался Иваныч, одетый в новый, цветастый спортивный костюм «Адидас», купленный (а вполне возможно, что и пошитый) на астраханском базаре Большие Исады, со своей кошечкой на руках.
     - О, Иваныч! Здорово! - поприветствовал третьего механика Валерка, - Куда собрался, такой красивый?
     - Привет! - поздоровался хозяин котенка, - Да вот, пойду Мусю выгуляю. Я там в конце причала полянку присмотрел, пусть киса немного прогуляется.
     - Жарко, Иваныч...- посетовал я.
     - Да, ничего. Мы недолго, с полчасика, и вернёмся. - ответил третий, и почесав кошечку за ушами, продолжил, - Ух ты, моя кисонька, ух, моя хорошая...
     - Давайте, хорошо погулять вам! - напутствовал я человека с кошкой.

     Иваныч спустился на бетон причала, и поглаживая мирно сидящего на руках котенка, направился вдоль парохода в сторону пресловутой полянки, которая находилась в сотне метров от нашего бака, там где заканчивалась причальная стенка. Мы с Валеркой еще немного поболтали, и я удалился обратно в машину, где совершил обычную процедуру обхода механизмов, и проверил монотонно тарахтящий движок, обеспечивающий судно электроэнергией, и уровень жидкости в гидрофоре, нагнетающем пресную воду в судовые трубопроводы. Все было в штатном режиме, и второй механик за неимением каких-то серьезных работ, находился где-то наверху, и возможно использовал адмиральский час по своему прямому предназначению, то есть, слушал шумы в отсеках, сидя на спине в своей каюте. Между тем, моя дневная вахта уже перевалила за экватор, народец на борту заканчивал послеобеденный отдых, выходил из анабиоза и возвращался к полноценной жизни, и в третьем часу дня я снова вышел из «машины» и заглянул в кают-компанию. Там около телевизора с подключенной к нему приставкой «Dendy» уже сидела пара моряков, которые яростно сражались в игру «Танки», азартно и громко комментируя при этом свои боевые действия. «Сейчас я его ...здану! Мочи его!!!! Нааа, на, на хер! Получи!! Оооо, сенокос пошел!!!», доносились крики из дальнего угла салона, вместе с музыкальным и звуковым сопровождением танковой баталии. Я не стал отвлекать танкистов от жестокой битвы, и закрыв дверь ведущую в кают-компанию, отправился к трапу, чтобы еще раз проведать вахтенного, изнывающего от обычной для Ирана июньской, тридцатиградусной жары.
     - Что Валерка, как сам то? - обратился я к своему, скучающему товарищу.
     - Да, нормально. Жарко только...
     - Да уж. Но через месяцок тут вообще будет, полная задница! За сорок градусов! Я долго работал на Каспии, помню, каково здесь летом...- поделился я своими мыслями.
     - Надо выгружаться, и ехать отсюда на Волгу, на хер! - высказал свое пожелание Валерка.
     - Да, застряли мы здесь...,- задумчиво ответил я, и продолжил, - А что кстати, Иваныч то вернулся?
     - Да нет, все еще на берегу! Уже часа полтора где-то бродит со своей кошкой!
     - Однако! Что он припозднился... Ладно, пойду обратно в «машину», попозже поднимусь к тебе. - сказал я, направляясь, в хорошо знакомые мне глубины машинно-котельного отделения.

     Ближе к концу своей вахты я снова пришел к трапу, и не успели мы с Валеркой перекинуться парой слов, как увидали нашего третьего механика, который с котенком на руках двигался по причалу в нашу сторону. Едва поднявшись на борт, Иваныч взял кошку за шкирку, и со злостью бросил её на палубу нашего «Сормовского», крикнув ей в догонку хриплым, гневным голосом:
     - Ууууу, сука, ...ядь! Беги на хер!!!!
     Испуганная Муся сквозанула куда-то подальше от своего хозяина, а мы стояли и смотрели на всё это, в изумлении открыв рты, потому что никогда прежде не видели Иваныча, добрейшей души человека, в такой дикой ярости!
     - Иваныч, ты что это? - спросил Валерка,- Что случилось?
     - Да ну её в звезду! Сука!!! - в отчаянии молвил хозяин кошечки, и нервно прикурив сигарету, поведал нам о том, что с ним приключилось за последние пару часов...

     Ослепительно яркое, бело-желто-красное Солнце, совсем недавно преодолев полуденный рубеж, стояло почти в зените, и словно застыло на безоблачном, сине-голубом небосводе, основательно разогрев воздух над каспийским побережьем Северного Ирана... Вся природа радовалась ласковым солнечным лучам, заливающим своим животворящим теплом всю округу, когда щурясь от яркого Солнца, разодетый Иваныч, после вкусного и сытного обеда, в превосходном расположении духа, со своей питомицей на руках, прибыл на облюбованную им, чудесную полянку. Небольшой, ровный участок местности, между деревьями на ветвях которых радостно щебетали птички, ласковым морем, и грубым бетоном причала, был густо покрыт невысокой ярко-зеленой травой, с толстыми мясистыми стеблями, чем-то отдалённо напоминающими алоэ-столетник. Большой черный пароход, с его запахами солярки, смазочного масла и судовой эмалевой краски, остался где-то вдалеке, и здесь, в этой идиллии, с парящими разноцветными невесомыми бабочками и пением птиц, ничего не напоминало об огромном, стальном судне... Третий механик остановился на середине полянки, слегка покряхтев, наклонился, согнувши свою пятидесятилетнюю спину, и со словами «Беги, гуляй, моя киса» аккуратно выпустил кошечку из рук на землю древней и мудрой Персии. Муся, слегка ошалев от избытка впечатлений, сразу погналась за ярко-желтой бабочкой, а Иваныч нашел неподалеку старый деревянный ящик, уселся на него, достал пачку дешевых иранских сигарет, и с удовольствием закурил...
 
     Все заботы об оставленных на берегу семье и детях, мысли о работе, беспокойства о не самой большой заработной плате и нестабильности в мире, временно отошли куда-то на задний план, и под щебетание птиц на ветвях персидских деревьев, в морской душе Иваныча робкими, детским голосами запели ангелы, и наступила бесконечная благодать... Редкие высокие облака на пронзительно-голубом небе проплывали над нашим третьим механиком, который находился в состоянии близком к экстазу, и стремился в душевном порыве слиться в одно целое с первозданной восточной природой. Бело-черная волгоградская кошечка Муся, одурев от счастья и радости, носилась по лужайке, охотясь на всяких букашек и бабочек, и иногда только её пушистый хвостик, как плавник акулы над волной, выглядывал из под пологой зеленой травы, обильно покрывающей идиллическую полянку... За мыслями о душевной гармонии очень быстро и незаметно промелькнули две иранские сигареты и час времени, Иванычу стало уже жарко в его новом синтетическом спортивном костюме, дивного бирюзового, с белыми вставками, цвета, да и к дневной вахте в скором времени надо было готовиться, и он засобирался домой, на пароход. Слегка хрустнув коленными суставами, наш механик поднялся с кособокого деревянного ящика, потянулся, выпрямляя затекшую спину, и, пройдя пару шагов в сторону кошачьего хвостика, мелькавшего среди травы, громко позвал свою любимицу:
     - Муся, киса, кис, кис, кис! Иди сюда, моя умница! Иди красавица!

     Черно-белый, кошачий хвостик на секунду замер, а потом продолжил двигаться, но в противоположную от Иваныча сторону! Умница и красавица отказалась идти на руки, и не хотела прекращать свои охотничьи забавы, тем более что ей в отличие от своего хозяина, не нужно было заступать на стояночную вахту в машинно-котельном отделении. Иваныч сделал попытку подойти поближе к своей кисе, но та приняла это за своего рода игру, её хвост-плавник плавно погрузился в темно зеленую травяную бездну, и кошка полностью скрылась с глаз! Теперь её местоположение было заметно только лишь по шевелящейся траве, под стеблями которой она свободно передвигалась и была надежно укрыта от глаз людских...
 
     - Муся, Муся! Кис, кис, кис, кис, киииииссс! - позвал "третий", уже без всякой надежды на взаимность со стороны животного.
 
     Кошка не спешила идти на человеческий зов, и детские, ангельские голоса в озабоченной душе Иваныча как-то постепенно сошли на нет, и вскоре совсем прекратили свои райские напевы... Механик сделал еще несколько резких, быстрых шагов в направлении шевелящейся травы, но кошечка и не думала стоять на месте, и отбежав в сторону, сохраняла прежнюю дистанцию от своего хозяина.
 
     - Кис! Кис! Кис! ..ядь! - настойчиво позвал механик, в пустой душе которого уже заголосили бесы, и сделав пару мелких шагов в сторону предполагаемого нахождения своей красавицы, замер, а потом резко бросился на траву, пытаясь схватить Мусю. Но кошка легко отскочила и попытка поймать её оказалась полностью неудачной!
   
     Поднявшись на ноги, он осмотрел свои колени и руки, которые были основательно испачканы ярко-зеленым жирным соком от раздавленной травы пополам с землей, и  звонкие голоса бесов в душе Иваныча моментально изменили тональность, и окрепли до мощного рёва злых и ужасных демонов!
     - Убью, сукааааа!!! - заорал третий, и опять кинулся на шевеление травы! И снова безуспешно!

     Кошечка, продолжая играть и веселиться, легко и непринужденно ускользала от Иваныча, который обезумев, носился по полянке, площадью не более сотни квадратных метров, передвигаясь то на двух ногах, а то и на четырех конечностях! В процессе ползания на корячках и перебирания руками в густой траве, третий механик быстро открыл для себя, что здесь на этом маленьком пятачке древней персидской земли живут не только букашки и бабочки, и что представителями местной фауны являются также многочисленные пауки, ящерицы и змеи!!! Пробороздив с полчаса зеленую лужайку, примерно также как наши космические корабли бороздят просторы Вселенной, Иваныч вымотался и устал, и чтобы перевести дух, присел на свой перекошенный деревянный ящик, и закурил дрянную иранскую сигарету. Время неуклонно ползло к шестнадцати часам, когда начинается вахта третьего механика, и ему нужно было каким-то образом поймать своего веселого котенка и выдвигаться на пароход! Дело существенно осложнялось наличием небольших темных змей, ползающих в густой траве, и которых разумеется, следовало опасаться. Докурив сигарету и тяжело вздохнув, Иваныч поднялся на ноги... Теперь он решил изменить тактику и больше не гоняться за Мусей Неуловимой, а выйти на середину полянки, и стоя наблюдать за кошкой, дожидаясь своего часа!

     Заняв позицию посреди лужайки, покрытой уже изрядно помятой травой, третий механик начал отслеживать траекторию перемещения волгоградской чертовки, которая по-прежнему передвигалась под раскидистыми, пологими травяными стеблями. Постояв неподвижно несколько минут, кошачий хозяин заметил что вектор шевеления травы направился в его сторону, и сразу согнул ноги в коленях и напрягся, готовясь к решительному броску! Когда до шевелящейся сочной травы осталось пару метров, Иваныч вспомнил футбольную молодость и то как он стоял на воротах, и хорошенько примеревшись, совершил энергичный прыжок, которому позавидовал бы сам великий и легендарный Советский вратарь, Лев Яшин! Вытянувшись, в горизонтальном полете над поверхностью Земли, в струнку, третий механик приземлился на яркую и сочную траву(чем окончательно перепачкал свой новый спортивный костюм) и намертво схватил двумя руками свою кошку, которая никак не ожидала от хозяина такой вот прыти! Муся только коротко мяукнула и уже сидела неподвижно, сжатая стальными объятиями своего хозяина, который поднялся на ноги, и торжествующе воскликнул:
     - Попалась! Сука!!! 
     В итоге третий механик, злой и грязный как черт, в напрочь испорченном спортивном костюме «Адидас», и с кошкой на руках, успел вернуться на пароход до наступления своей вахты. Муся, брошенная Иванычем на палубу судна, убежала от него и еще пару часов пряталась у кого-то в каюте, отсыпаясь после энергичной прогулки на свежем воздухе, а потом как и прежде пошла бродить по пароходу, как по своим законным владениям. Забегая вперед, можно сказать, что Иваныч ни на какие прогулки с ней больше не ходил, а отнес на берег и выпустил уже основательно подросшую кошку на волю, когда через месяц судно пришло и надолго встало в судоремонтном заводе, под Волгоградом.

      Между тем, началась уже третья неделя нашей стоянки в порту, когда и в город всем уже ходить надоело, рыба-сазан по-прежнему больше не ловилась, новостей по выгрузке никаких не было, так что казалось, будто календарь на борту просто замер, и команда коротала время как могла...
 
      В одну из душных июньских ночей, когда жара немного спала, мы с матросами собрались на главной палубу, около входа в надстройку, и разместившись вокруг деревянного ящика, установленного на бочку со смазочным маслом, собрались чтобы поиграть в карты. Разделившись по двое на две команды, под сумрачным светом убывающей Луны и судового освещения, мы азартно сражались в «козла», не забывая при этом от всей души комментировать наши действия... По всей видимости, наши громкие восклицания, далеко разносившиеся в ночной тиши, привлекли внимание одного из портовых охранников, который вскоре поднялся по трапу на палубу нашего парохода.

     Оглядев суровым взглядом нашу небольшую, веселую компанию, суровый блюститель порядка, поправив висящую на поясе кобуру с большим атоматическим пистолетом, обратился к нам на смеси английского и, наверное, языка фарси. Во время своей эмоциональной речи (которую мы, признаться, совсем не поняли), яростно жестикулируя и вылупив для важности глаза, персидский «служивый» тыкал пальцем в сторону игральных карт, и пытался нам что-то объяснить.
    - Интересно, что это хер бородатый от нас хочет? – спросил Валерка.
    - Ну, наверное говорит, что в карты у них запрещено играть. – предположил я.
    - Да пошел он в звезду! – от всей души пожелал Вася, - Мы у себя дома, под флагом России! У нас карты не запрещены!

     Строго говоря, Вася был не совсем прав, все-таки мы находились на борту сухогруза, а не боевого корабля, и торговое судно под любым флагом, стоящее в иностранном порту должно соблюдать законы страны пребывания. Но никто из нас не стал ломать голову над этим вопросом, тем более, что  любимый всеми моряками певец Розенбаум учил нас, что «торговый флот - он тоже боевой!», а потому иранский охранник был просто послан туда,  куда обычно и посылают русские люди, используя минимум букв для указания точного направления.

     Надо отметить, что посланный в далекое путешествие, персидский страж порядка нас тоже толком не понял, но немного побухтев какие-то угрозы, удалился куда-то в ночь, видимо туда же, откуда и явился, а мы продолжил нашу увлекательную игру...
   
     На следующее утро приехал агент, и довел до нашего сведения, что портовые власти запретили судну стоять у причала в течение нескольких следующих дней, и пароход должен уйти на внутренний рейд. Не знаю, было ли это связяно как-то с нашей ночной игрой в карты и обиженным охранником, но через полчаса мы отошли на пару-тройку кабельтовов от причальной стенки, и встали на якорь прямо посреди акватории порта. Стоять здесь было в общем-то неплохо, но к всеобщему сожалению, купаться за бортом и загорать на палубе тут, в прямой видидмости из окон администрации порта, было категорически запрещено! Но впрочем, через несколько дней мы вернулись обратно, и ошвартовались к тому же самому причалу, и продолжили наше, наполненное незвестностью, ожидание...

     Между тем, во время нашей бесконечной стоянки в Ноушехре начался Чемпионат Европы по футболу, который проводился в Англии, и к нашему удивлению, телевидение Ирана, азиатской страны, транслировало все матчи этого турнира. Большая часть прямых футбольных трансляций, как правило, начиналась достаточно поздно по местному времени, и несколько человек из экипажа даже приноровились приносить в салон матрасы со своих кроватей, чтобы лёжа смотреть по телевизору за спортивными событиями, разворачивающимися на английских стадионах. По окончании матчей, уже далеко за полночь, любители футбола собирали свои матрасы в рулон и расходились по каютам, чтобы немного поспать до наступления нового трудового дня.
 
     Надо сказать, что в течение недели по соседству от нашего судна, стоял на выгрузке-погрузке далеко не первой свежести танкер, под флагом Азербайджана, моряки с которого каждый вечер играли в мини-футбол на небольшой огороженной спортивной площадке, находящейся чуть в стороне от портовых ангаров. Азербайджанских футболистов было хорошо видно с нашего парохода, и их азартные крики, звучавшие во время матчей над спортивной ареной, разносились по всей округе. Судя по всему, жителям бывшей Советской республики, а ныне независимого государства, надоело играть между собой, и в один из дней они пригласили наш экипаж сыграть с ними в футбол, наверняка надеясь довольно легко нас победить. Наш стармех, высокий и спортивный, слегка за тридцать лет, принял это приглашение, и пообещал что вечером обязательно мы придем на футбольную площадку, и выставим футбольную команду от нашего экипажа! Это конечно было несколько опрометчивое обещание, потому что правда была в том, что мы не только не имели какого-то сыгранного коллектива, но и вообще еще ни разу не играли в футбол между собой! Но наверно просмотр футбольных матчей Чемпионата Европы по ночам вселил надежду в нашего Деда, и он обговорив со всеми на борту, набрал пять человек, необходимых для комплектования небольшой команды.
     Около пяти часов вечера мы, одетые и обутые кто во что горазд, прибыли на портовую спортивную площадку, и посовещавшись пару минут, распределили свои роли на предстоящий нам матч. Я вызвался исполнять роль голкипера, хотя в школьные годы, когда мы гоняли мяч во дворе, я никогда не горел желанием стоять на воротах, а всегда играл где-то в нападении и старался сам забивать. Остальные наши четверо моряков, Дед, 4-й механик, боцман и радист, должны были играть в поле, стараясь все вместе обороняться, защищая наши ворота, и контратаковать как только предоставится возможность для этого. Наши соперники были все как на подбор молодые, энергичные и подтянутые, одетые в некое подобие однообразной спортивной формы, громкоголосые с черными бородами, похожие на абреков или басмачей. Помимо пяти полевых игроков, азербайджанцы имели в своем активе внушительную скамейку запасных, не менее десяти человек, что являлось их явным преимуществом, не считая того, что они каждый вечер тренировались, и в отличии от нас, имели какую-то сыгранность между собой. Разумеется, шансов против кавказской команды мы практически не имели, и потерпеть поражение совсем не боялись, а потому нам, русским морякам, отступать было некуда, и мы просто хотели поиграть в футбол и не ударить лицом в грязь...
 
     Матч начался с диких, азербайджанских атак на наши ворота, и мы отбивались как могли, но на примерно через пять минут матча я все таки пропустил гол, чем вызвал бурную радостную реакцию бакинских моряков, и множества болеющих за них иранских докеров. Воодушевленные забитым мячом, кавказцы бросились на наши ворота с удвоенной силой, но мы выстояли, и через несколько минут подловили их на контратаке, и наш Дед забил ответный гол в ворота соперников! И почти сразу же как игра возобновилась, боцман Вася вколотил второй мяч в сетку ворот восточной команды! Теперь уже был наш черёд ликовать! Азербайджанцы в ярости продолжили атаки на наши ворота, но мы хорошо защищались, и до конца тайма не дали противникам ни единого шанса пробить нашу оборону, и первые полчаса закончились с нашим минимальным преимуществом.

     Вторая половина игры началась, также как и первая, с неприятельских атак, соперники взвинтили темп, часто меняя игроков, и в конце концов сумели во второй раз поразить мои ворота, под радостные гортанные крики иранских докеров! На волне этого успеха, воодушевленные бакинцы кинулись в атаку, чтобы окончательно добить нас, но в течение нескольких минут Вася два раза убежал в быструю контратаку и забил два безответных мяча в ворота жителей Кавказа! Совсем потеряв разум от того, что на исходе поединка они уступают в два мяча, наши оппоненты всей командой, вместе с вратарем, бросились отыгрываться, и тут во время одного удачного отскока мяч попал ко мне, и я точным ударом через всю площадку, поразил пустые ворота азербайджанцев, поставив жирную точку в этом матче!
     - Олег, молодец! Ну прям как Радимов, попал! - в восторге похвалил меня Дед, пожимая мне и всё команде руки!
     Баланс матча больше не изменился, и с итоговым счетом 5:2, сами того не ожидая, мы одержали уверенную, но очень трудную и волевую победу над хорошо сыгранной и мотивированной командой бакинского танкера...

     А между тем подходил к своему окончанию месяц июнь, и на городском базаре в огромном количестве появились превосходные овощи и фрукты, цены на которые были удивительно низкими! После небольшого торга, за килограмм чудесной, крупной клубники или черешни, нужно было заплатить всего чуть больше одного американского доллара, впрочем как и за любой один арбуз или дыню! Причем, зеленые полосатые арбузы, по форме как вытянутые и длинные дыни, были замечательного вкуса, и действительно, сладкие как сахар! Мы через день ходили на базар, и накупив фруктов, за доллар нанимали грузчика с тележкой, на которой он нам довозил наши покупки до проходной, ведущей в порт. Там мы выгружали купленное и постепенно перетаскивали все на пароход, и таким образом у нас на борту всегда были свежие фрукты, которыми мы с большим удовольствием лакомились.

     Наконец, к всеобщей радости экипажа, в последние дни июня решился вопрос с нашим грузом, все таможенные и бюрократические проблемы были улажены, и местные докеры начали выгружать огромные рулоны бумаги, которые в наших трюмах уже местами покрылись паутиной. Выгрузка заняла несколько дней, и к моменту её окончания пошел второй месяц нашей стоянки в иранском порту Ноушехр. И конечно команда наша устала находиться в исламской стране, где во время сильной жары нельзя было не то что загорать, но даже появляться на палубе судна в шортах или майке было запрещено! Все-таки чуждая нам, православным русским морякам, мусульманская культура со множеством ограничений, которые мы должны были выполнять, основательно вымотали экипаж за месяц стоянки в порту, и все с нетерпением ждали выхода в обратный рейс и возвращения на Волгу.

     Между тем закончился Чемпионат Европы по футболу, в котором победу одержала команда Германии, и стихли крики наших болельщиков, звучавшие по ночам в кают-компании, подошел к своему окончанию первый летний месяц, и поздним вечером, с наступлением июля завершилась и выгрузка парохода. На следующий день после окончания грузовых операций на борт судна прибыл агент с представителями пограничной, таможенной и карантинной служб, которые уладили все формальности, оформили необходимые бумаги, и дали разрешение на выход парохода в море. Сразу после этого власти покинули  борт судна и к нам на палубу поднялся местный лоцман, и через пятнадцать минут наш соскучившийся по морским просторам «Сормовский» плавно отошел от причала, развернулся и, пройдя между двумя молами, вышел из акватории порта на чистую воду. Там к нашему борту подошел небольшой катерок, на который мы высадили лоцмана, и постепенно добавив ход до полного, наш пароход лег на курсом на Север, направляясь в далекую Россию, и медленно растворился в сине-зеленых просторах Седого Каспия...
 
     Этим же вечером, перед тем как завалиться спать перед своей ночной вахтой, я вышел на палубу юта, чтобы немного подышать свежим воздухом. Пароход, в глубине машинного отделения которого неистово грохотали главные двигателя, бодро бежал по ровной и неподвижной, поверхности Каспийского моря, на которой, как в огромном зеркале отразилась вся небесная сфера. Высокие, белые облака на пронзительно голубом небе, нашли свое отражение на словно застывшей во времени и пространстве волной глади, которая подобно бесконечности, тянулась до линии горизонта, где кажется и соединялась с небосводом в одно, единое целое... Туда же стремился и ярко-малиновый диск раскаленного Солнца, который медленно клонился к закату, направляясь на покой, чтобы набраться сил и отдохнуть перед завтрашним рассветом... Вечерняя заря на тихом и неподвижном море всегда вызывает в душе чувства какого-то восторга и ликования, и смотреть на это торжество природы хочется бесконечно...

     Больше в этих, теплых и ласковых в летнее время, и таких холодных и ревущих во время жестоких зимних штормов, водах я не работал, а вернулся в Иран только через много лет, правда, со стороны Персидского залива. Но это уже совсем другая история...

                07.04.2026