Реинкарнация, рай, театр - 1-18

РЕИНКАРНАЦИЯ, РАЙ,ТЕАТР

1

Подморозило. Образовался хороший, крепкий наст, можно гулять. Но гулять некогда. Вывозили со двора снег. Жена, Человарова Д.М., штыковой лопатой откалывала от подтаявших и смёрзшихся сугробов куски и грузила в тачки. Муж, Человаров Г.В., возил тачки за дорогу и перекидывал эти увесистые глыбы через вал на обочине.

Пенсию дают пятого числа. В пятницу, шестого, жена поехала в город за покупками. Человаров заказал через интернет спортивную рогатку с лазерным целеуказателем, запасные резинки и снаряды-шары диаметром 8мм, 100 штук (для начала).
Память детства подсказывала ему технологию изготовления самодельной рогатки. И он её изготовил. Но точность стрельбы оставляла желать лучшего: резина плохого качества (ещё 90-х годов прошлого века резиновый бинт), известняковый щебень в качестве снарядов совсем не годится – летит по кривой, какой-то зигзашной траектории, а других камешков, покруглее, взять негде. Нет, можно, конечно, стрелять и так, но куда, с каким результатом – вот в чём вопрос? А Георгию Васильевичу нужен результат, позарез нужен, что называется, кровь из носа – терпение лопнуло вдребезги. Последний раз она так кричала, так кричала – этот гад вцепился зубами ей в ляжку и не отпускал, пока Георгий Васильевич не выбежал на крыльцо и не запустил в безобразника тапком. Но что такое тапок для матёрого, мощного кота. Да и не попал в него тапок.

Дело в следующем:
У Человаровых кошка. Муза. Такая молоденькая, хорошенькая – души в ней не чают. Красавица, тёмно-серая, с серебристым отливом, на груди белая звёздочка. Умная, деликатная, ласковая. А у соседей, рыжий, сволочной кот, по кличке Хволя. В полной транскрипции Хвост Лисий. Морда противная, свирепая, вечно недовольная.
И повадился этот Хволя женихать Музу, причём круглый год, каждый день и каждую ночь. Стоит ей только выйти из дому, он тут как тут, зараза. А она стерилизованная, а может даже и кастрированная – Георгий Васильевич не вдавался в подробности. Жена эту задачу решала.
Словом, не может Муза и, судя по всему, не хочет отвечать Хволе взаимностью. А он-то не знает в чём тут секрет, не понимает, обижается, бесится, прохода ей не даёт. Бедная Муза с прогулки вечно приходит с травмами: то одну лапу прокусит, то другую, то ухо раздерёт, то клок шерсти выдернет.
Георгий Васильевич терпел по-христиански. Мученически терпел. Два года терпел. Наконец, не выдержал:
- Всё – убью гада!
И сделал рогатку.

Но не так всё просто, как может показаться на первый взгляд. Они, соседи, естественно, тоже не чаяли души в своём питомце. Он для них – воплощение всего самого лучшего, что только может быть в домашних животных. И самое неприятное то, что хозяин Хволи – священник, иерей Сергий, и борода у него рыжая. И когда Человаров озвучил своё решение, супруга его, Дарья Михайловна, примерная прихожанка и духовное чадо отца Сергия, очень смутилась.
- Как бы чего не вышло, Жора… он всё-таки батюшка, а не абы кто… помолится Богу и у тебя…
- Что, коленки в другую сторону выгнутся, или руки отсохнут, или ещё одни глаза на затылке вылупятся?..
- Не дай Бог, не дай Бог…
- Что ты запричитала… что, если он священник, то и кот у него священный, и мы должны перед ним благоговеть, молиться на него и в земных поклонах лбы расшибать?
- Священник – это тебе не плотник и не слесарь, понимать надо…
- Это в храме он священник, батюшка, отец Сергий, а здесь обычный сосед, Серёга Малышев, он и одевается вне храма обычно, по-людски: в спортивные куртки, в джинсы, в кроссовки… И если уж на то пошло, это я ему отец, по числу прожитых лет, а не он мне… Пусть на поводке выгуливают, или кастрируют пусть, как все нормальные люди, если завели такое чудовище! Наша-то им не вредит, сердца не выкручивает!..
- Ой, не знаю, не знаю…
- А я знаю! Не убью, но приструню – ноги поотшибу, будет на брюхе ползать, как библейский змей-искуситель…
- Боюсь, как бы скандал не случился…
- А я считаю, это дело праведное, потому как этот котяра всех уже достал – по всей деревне бродит и паскудничает! Еду у котят отнимает!.. Они его что, не кормят?.. К тому же, другим людям свободу от него дадим – вон посмотри, хотя бы, как Тамарка Быкова мается, не успевает котят топить, закапывать, а он всё кроет и кроет её кошек…
- А если вдруг обнаружится, что это твоих рук дело – ведь сказано: нет ничего тайного, что не стало бы явным?
- Ты сама, главное, не переживай и не болтай лишнего… Ну, а в случае чего, я так прямо в глаза ему и скажу: ты, Серёга, сам виноват – скотину, как и дитё собственное, надо воспитывать, хорошим манерам обучать…
- Да когда ему котом ещё заниматься – посмотри, на нём лица нет, вымотался весь на службах, на требах, да прочих церковных делах… они с сынишкой своим не могут справиться – вон что в храме вытворяет, никакого сладу нет, а тут ещё и с котом возюкайся…
- Тогда возьми и убей Музку, я терпеть её страдания больше не в силах.
- Бог с тобой, Георгий, что ты такое говоришь?
- Вот и закончим этот разговор.

Итак, утром шестого числа, уверенный, в правоте своих выводов и решений, Георгий Васильевич, проводил жену на маршрутку, а сам продолжил вывозить со двора снег.
Он откалывал глыбы, грузил в тачку, вывозил за ворота и перекидывал через вал на обочине… грузил, возил, перекидывал… грузил, возил, перекидывал… Муза была рядом и чувствовала себя в безопасности.
- Гуляй, гуляй, Музочка… а этот агрессор отгулялся – бабушка привезёт одну хорошую штучку и я с ним разберусь… тапком, сама видела, его не урезонишь и к словам он прислушиваться не склонен…

2

Где-то в районе половины десятого, Георгий Васильевич утомился и решил: всё, последняя тачка и чай пить пойду.
Он загрузил тачку и покатил. Вдруг видит Муза, сидевшая на заборе, вся напряглась и сосредоточенно смотрит в одну точку, в сторону дома Тамары Быковой. Человаров сразу понял, в чём тут истина – отставил тачку и побежал за своей самодельной рогаткой.

Он осторожно выглянул из-за воротины. Хволя сидел на верхушке сугроба и буравил своими похотливо-злобными глазками Музу. Георгий Васильевич зарядил орудие, прицелился, выстрелил. Извстняковый снаряд, неопределённой формы, вильнул хвостом и пролетел в полуметре от цели. Цель мгновенно исчезла.
- Ну ты мазила!.. – послышалось сзади.
Человаров обернулся. К нему подходил давнишний дружок Валерка – Валерий Фёдорович Охрипцев.
- Совсем, Жора, ты в детство впал…
- Обстоятельства вынуждают… Здорово!
- Здорово! Какие такие обстоятельства?
- Пойдём в дом, чайку сообразим, а заодно и поговорим…
- Я бы с удовольствием, да боюсь нарваться – сам знаешь, как твоя Дашка меня не переваривает…
- А её нет – в город уехала.
- Тогда пошли.

Чайник вскипел. Всё, что требуется к чаю на столе.
- А может по маленькой? – предложил хозяин.
- Не откажусь. – глаза гостя заиграли, как солнечные зайчики.

Между вареньями, печеньями и медами появилась подобающая выпивке закуска: солёные огурчики-помидорчики-грибочки, сырок, колбаска, яички, чёрный хлебушек…
Выпили, закусывают.
- Ну, рассказывай, как ты до такой жизни докатился?
Человаров рассказал всё, как есть.
Охрипцев сочувственно вздохнул:
- Да уж – ситуация… а ты не боишься?
- Чего?
- Ну, священник как-никак… батюшка…
- В смысле?
- Ну, скажем, помрёшь, а он возьмёт, да и отпоёт тебя с незаметной ошибочкой, и ты прямиком в ад вселишься, без суда и следствия…
- И ты в то же русло… Ну нарррод, как же вы любите небылицы придумывать!
- Я к тому, что если не боишься, то я сейчас же ружьё принесу и решим этот вопрос радикально…
- Нет, радикально не надо… и вообще, это моя война и я сам доведу её до победного конца…
- Тогда за тебя и твою победу!

Налили, выпили, закусывают.
Мысль о войне пришла на ум Человарову только что, и очень понравилась, и он решил её подразвить.
- А ты знаешь, Валера, война – это ведь, своего рода, спасение…
- От чего?
- От лени и обжорства… от деградации, если угодно… ощущение врага энергию даёт, силу, мотивацию к действию… А ты, кстати, откуда шёл?
- Из Андреевки, смотреть ходил – там мужики облаву на волков делали… восемь штук положили… всю стаю…
- Жалко…
- Ничего себе – волков ему жалко, а кота не жалко…
- И кота жалко…
- Не понимаю я тебя… в чём тогда смысл твоей войны… и жизни в целом…
- Хороший вопрос… Каждому этапу жизненного пути свой смысл полагается: там учиться, там жениться, там детей рожать-воспитывать…
- А в целом?
- В целом, по моему разумению, Валера, смысл жизни состоит в решении задач… стратегически и тактически…
- Ну-ка, ну-ка поподробнее, пожалуйста, а то мне этой ночью сон вещий приснился… заодно поможешь истолковать…
- Накатим, для ясности умозрения?
- Накатим.

Накатили. Человаров не стал закусывать, сразу продолжил – смыслы нещадно жгли его мозг.
- Стратегия – это вопрос ЧТО? Тактика – вопрос КАК? К примеру, в моём случае, стратегия заключается в том, чтобы оградить мою любимую, очаровательную кисоньку от грязных домогательств этого рыжего беспредельщика…
- А тактика?
- Тактику ты сам видел… но, при этом надо понимать, что стратегическое оружие человека – интеллект, он в голове…
Пауза.
- А тактическое?
- Тактическое – Любовь, она в сердце…
- Какая же это любовь, если ты искалечишь батюшкиного кота…
- Валера, ты опять акцентируешь на священноначалии хозяина этой скотины…
- А как иначе, или ты Бога не боишься?
- Бога не бояться надо, а любить, ибо сказано: возлюби Бога и делай, что хочешь…
- Ничего не понимаю… выходит, что свою кошку ты любишь, а соседского кота готов вусмерть урогатить? А как же: любите врагов ваших?
- А ты, Валера, интеллектуал…
- Только заметил?.. обидно, друг…
- Не обижайся – я любя… и не улыбайся – я серьёзно… вот смотри – одним махом я спасу обоих: мою Музочку от домогательств прелюбодея, а того от греха прелюбодеяния… и пусть отец-батюшка Серёжа Малышев попробует мне возразить…
- Ловко, ловко… Как тут не выпить…
- Извини, водка закончилась… коньяк будешь?
- Теперь уже всё равно, хоть брагу лей…

Под коньяк Георгий Васильевич подал тонко нарезанные кружочки лимона, дабы изящество культуры соблюсти. Охрипцев улыбнулся. Человаров перехватил.
- А у тебя-то, что за дивный сон приключился…
- Погоди, не выпили ещё…

Выпили. Валерий Петрович сморщился от лимона. Восстановив лицо, поведал свой сон.
- Представь себе, Жора, снится мне, что я умер…
- Сон, говорят, и есть смерть… малая…
- Слышал… но тут, в пределах малой, так сказать, случилась и большая… причём мгновенно… ни больно, ни страшно не было…
- Чик и ты на небесах, да?
- Не совсем так… в этом «чик» одновременно произошли и смерть, и рождение… причём, умер я человеком, а родился…
- Павлином?.. а-ха-ха-ха!…
- Не смейся… носорогом…
- Признайся, ты буддист?
- Типун тебе на язык… вместе же на паску крестными ходами ходили…
- Значит, в христианском раю желаешь прописаться? Интересно, а как ты себе его представляешь?
- Как все нормальные люди: кругом яблоневые сады, яблоки всегда спелые, погода всегда хорошая, все жители абсолютно счастливы… а ты, что в ад собрался?
- Ну, хорошо, хорошо… пошутил я… а ты во сне себя со стороны увидел, да? Ну, что ты в носорога реинкарнировался…
- Нет, просто ощутил себя в этом теле… увидел только рог на носу…
- Как, у них же глаза в разные стороны смотрят?
- Не знаю, увидел и всё… и так страшно мне сделалось – ужас… и почему-то подумалось, что на меня уже охотятся браконьеры, чтобы из моего рога бильярдные шары сделать…
- Бильярдные шары из рогов уже не делают – композитные материалы используют…
- Не знал… короче, испугался я не на шутку… как заору на весь сон: не хочу носорогом! В ответ голос: а кем хочешь? Человеком! – кричу. Тогда, говорит, пробуждайся. И я проснулся. Открыл глаза, Надька моя нависла надо мной, смотрит недоумённо, спрашивает: что с тобой, опять живот прихватило? Нет, говорю, сон страшный приснился…

Человаров улыбнулся, но без иронии.
- Да-а-а, тут есть над чем задуматься…
- Задумайся, задумайся… и вслух, пожалуйста…
- Давай по последней, а то мне ещё Дарью идти встречать…
- Во сколько?
- В час.
- А сейчас сколько?
- Двенадцать двадцать.
- Успеем?
- Думаю, да.

Выпили. Человаров, опять не закусив, начал импровизировать.
- Видишь ли, Валера… я так понимаю, с тобой Бог во сне разговаривал…
- Однозначно!
- Следовательно, пробуждение – это не просто открыл глаза, встал с постели, поел и пошёл по хозяйству граблями и топорами махать… нет – тут надо понимать в самом высоком и глубоком смысле…
- Извини, пока не понимаю, к чему ты клонишь…
- Пробуждение в данном случае – это просветление и расширение сознания… понимаешь?
- В религиозном смысле что ль?
- Да. И в философском. Ты теперь должен смотреть на мир не только с точки зрения своего дома, курятника, свинарника, сарая, огорода и прочего частнособственнического имения, но и с точки зрения всего мироздания… твоё сознание должно стать, как бы, оком Творца…
Валерий Петрович оторопел.
Георгий Васильевич заметил, сделал паузу, пусть, мол, хорошенько осознается в новой ипостаси.

Раздался звонок телефона. Человаров вскочил и заметался.
- Бздглядь, где он?!. Да где же он, в конце-то концов!?!
- Звенит в соседней комнате! – подсказал новопросветлённый.
Просветитель убежал в соседнюю комнату. Увидел трубку, схватил, нажал кнопку:
- Слушаю!
Жена:
- Долго я ещё буду тут стоять?
Муж:
- Что, уже приехали?! А чо так рано, всегда же к часу?..
- Так водителю надо было… санки не забудь – я землю под рассаду купила…
- Лечу!
Охрипцев:
- Расходимся?
Человаров, улыбаясь уже с иронией:
- Я схожу за ней, а ты тут посиди… потом продолжим…
Охрипцев:
- Нет уж, спасибочки!

Едва войдя в дом, Дарья Михайловна подозрительно повела носом. Сняла шапку, куртку, сапоги, надела тапочки, вошла в столовую-гостиную. Смотрит, стол накрыт на две персоны – початая бутылка коньяка и две рюмки. Пустая чекушка из-под водки «Пять озёр» стояла под столом.
Жена посмотрела мужу в глаза.
- Только честно, Валерка приходил?
- Если честно, то да… важное известие принёс…
- Какое ещё известие?
- В Андреевке мужики облаву на волков делали… восемь штук положили… всю стаю…
- И что с того? Обязательно нужно было пить?
- Ты только вдумайся, в Андреевке!.. это же в трёх километрах отсюда… Рогатка где?
- В коричневой сумке.

Нет, он не схватил орудие возмездия торопливыми дланями и не побежал тут же испытывать и тренироваться – не по возрасту такие порывы. Завтра. Утро вечера мудренее и светлее, глаз свежее и острее, рука сильнее и твёрже…

3

Очень удобная вещь – будто вместе с рукой выросла. Китайцам респект. Шары, 50 штук, которые в комплекте пришли, глиняные, при попадании в твёрдый предмет рассыпаются в пыль. А те, кои он заказывал отдельно, 100 штук, стальные, оцинкованные – этими и убить можно, если в голову попасть.
Глядя на это удачное преобретение, Человаров мстительно улыбнулся.
- Ну, всё, гадёныш, твоя судьба в моих руках… и я её решу… если не одумаешься, не покаешься своему батюшке, и не прекратишь мучить мою Музочку…
С этими словами, Человаров прошёл по насту до задней линии забора – это порядка двадцати метров,  воткнул горлышками в сугроб пластиковые бутылки из-под минералки и вернулся на исходную позицию.

На тренировку ушли почти все глиняные шары. Несколько крайних выстрелов получились очень удачными, что называется, в десятку. Устал с непривычки, а если в состоянии усталости цель трижды поражена, то это значит, навык получен – организм почувствовал и принял боевое устройство.
Посмотрел на часы. Обедать пора.

Размешав сметану в щах и намазывая горчицу на хлеб, дал задание жене.
- После обеда выпусти Музку, пусть гуляет, врага привлекает… а я вздремну и пойду на охоту…
Слово «охота» вырвалось нечаянно и смутило Человарова. Это уже не война, подумал, как бы не перегореть и сердцем не умягчиться.
- Когда отдохну, в движениях появится лёгкость и свобода… художественная пластика даже, грация… заснять бы и посмотреть, как это выглядит со стороны… Сфоткаешь меня?
- Никак блогером решил стать?
- А что, это мысль?
- Не выдумывай.

Дневной сон короче, но слаще ночного. Георгию Васильевичу снились коты. Много котов. Нашествие котов. В глазах рябило от разнообразия мастей. Коты сидели на заборных столбах. Человаров стрелял, попадал, подбитый кот исчезал, а на его месте, как из воздуха, возникала Муза.
- Блин, как бы её не подстрелить. Муза, уйди от греха!
А она ему отвечает, причём, телепатически:
- Расстояние между столбами три метра.
- Точно! Это как же надо постараться, чтобы так промахнуться. Какая же ты у меня умная!
Он оглядел весь забор – не было ни одного свободного столба, на всех сидели коты. А столбов, между прочим, около восьмидесяти. Воин-охотник растерялся:
- Муза, тут нужна рогатка-автомат! А лучше пулемёт! Интересно, китайская промышленность выпускает такие?
С этим вопросом и проснулся.

Несколько раз присев и помахав руками, для разгона сонной вяли, оделся, взял оружие, снаряды, пошёл. У порога обернулся.
- Даша!
- Что?
- Я пошёл…
- С Богом! Ой, что это я такое говорю…
- Правильно говоришь, ибо я пошёл на войну.

4

Уже смеркалось, когда Георгий Васильевич вернулся с фронта.
- Победил? – спросила жена.
- Не я.
- А кто?
- Любовь. Жалко всех стало: и тебя, и твоего отца-батюшку Сергия, и его жену-матушку Пелагею, и сыночка Коленьку… и котика Хволеньку… хотя он лучше всех, зараза, устроился…

Дарья Михайловна замерла. Она даже дышать перестала – боялась испортить  этот душеспасительный миг Торжества Православия, ведь она так молилась, так молилась…

5

Поужинали. Посмотрели телевизор. Легли спать.
Георгию Васильевичу не спалось. Он ворочался, ворочался, потом включил ночник, посмотрел на часы – 00:28. Глянул на жену. Она лежала на спине, руки по верх одеяла, по швам, глаза в потолок.
- И ты не спишь?
- Полнолуние…
- Не только…
- А что ещё?
- Размышления… рассуждения…
- О чём?
- О райской жизни… вот тебе, как представляется райская жизнь?
- Я бы хотела встретить там: маму, папу, бабушку Феню, тётю Дусю, дядю Васю… чтобы ты рядом был…
- Сказано: в Царстве Небесном не женятся и не выходят замуж…
- А я и не предлагаю жениться – просто будь рядом… вот как сейчас…
- Ясно… а Валерка говорит, что райские земли на небесах сплошь усажены яблоневыми садами, и яблоки всегда спелые и сладкие, и погода всегда солнечная, но не жарко, и все люди всегда безумно счастливы - ни войн, ни скандалов… думаю, как такое возможно?
- Богу возможно всё. Спи.

6

Чего ради автор публикует своё произведение – ведь ты получил удовольствие от процесса, покаялся и тебе отпустили, полегчало? Нет – надо ещё. Надо чтобы прочли и сказали: ВАУ! Это, как минимум, гениально! В номинале – божественно! Невыразимо! Абсолютно и безусловно! Все прочие, и классики в том числе, отдыхают на ветвях древа жизни, нервно покусывая шелушащиеся на ветру губы!
Несчастный, очнись-очухайся, приглядись и увидишь, никому никакого дела нет до твоей крапотни. Этот Хрен Свёклин прочёл три твоих рассказа за минуту, а Изумруда Нефритова – шесть за полторы. Они такие же, как ты, графоманы-тщеславцы и так же надеются на блестящие дивиденды-рецензии.

С такими мыслями Человаров просматривал список прочтений своих сочинений. После того, как опубликовал очередной стишок. По большому счёту, стишок так себе и автор понимал это, но надежда цвела в его сердце, ибо весна на дворе бушевала. Божественные энергии крутили организм и вертели, как вертит и крутит балерину её партнёр по сцене.

Судите сами:

«такое ощущение огорошило
будто избавился ты от прошлого
и от плохого
и от хорошего
его словно похитили
миротворцы твои целители

тебя подготовили к новой жизни
в иной обители…»

Убедились?

И он убедился…

- Нет мира без войны, как нет войны без мира… – прошептал Георгий Васильевич, повернулся на правый бок, погасил ночник, подтянул колени к животу и закрыл глаза.
- Что ты сказал? – Дарья Михайловна тоже повернулась на правый бок и прижалась к мужу стульчиком.
- Спи. Утром поговорим.

Утро восьмого марта выдалось солнечным. Завтрак стоял на столе. Помолились.
- Погоди, я сейчас…
- Сырники стынут, Жора!

Он обернулся мигом. В руках его был конверт.
- Это тебе… поздравляю с началом весны… извини, ни цветов, ни духов, ни… сама понимаешь, глубинка, глушь, пенсия скудная… приходится экономить на моих поездках в город…
- Ну, что ты…  мы же договорились – какой смысл гонять из рук в руки один и тот же конверт, с одной и той же суммой…
- Символически… вы же любите повышенное внимание, что бы вам регулярно признавались в любви… мнцуа, мнцуа, мнцуа – люблю тебя… и надеюсь, что это взаимно…
- Спасибо… приятно… тогда и я тебя поздравлю… извини, задним числом…
Она вышла из столовой-гостиной и тут же вошла, и протянула мужу тот же конверт.
- Поздравляю с Днём Защитника Отечества!..
- Очень трогательно… спасибо… мнцуа, мнцуа, мнцуа… правда, какой из меня защитник отечества, если я даже кошку не могу защитить… слышала, как она опять кричала вчера?.. м-м-м – какие вкусные сырники!..
- Может они сами, как-нибудь разберутся?.. это же природа… и Музка наша тоже ведь хороша – сколько синиц за зиму переловила, передавила… и ведь не с голодухи же – кормим, как себя…
- Может ты и права…

11-го марта. Теплынь стояла умилительно-ласковая. Позавтракав, Человаров поднимается на второй этаж, заходит в свою зимнюю мастерскую, открывает окно, снимает рубаху и подставляется благодатным лучам. Почти как на пляже.
Звучат прекрасные джазовые композиции. А он что, танцует? Нет, он, в танцевальном восхищении пилит чайные ложки и мастерит обалденно-клёвые блёсны. Эта модель самая удачная из всех, что он сотворил прошлым летом.
Да – Георгий Васильевич готовится к весенним рыбалкам. Снега вон сколько – разлив ожидается славный.

Вдруг, из глубины вдохновенного творчества, слышит, на улице какой-то шум. Берёт бинокль, смотрит в сторону шума. По деревенской дороге бежит кабан. За ним, прилично отставая, человек. И кричит:
- Кто-нибудь, пой-майте е-ё! Это мо-я ка-бан-иха! Не бо-йте-сь-сь, она дом-ашня-яяя, не укус-ит!
Человаров мигом накидывает рубаху и бежит на подмогу.

Выскакивает за калитку, на дорогу. Глядит и торопеет – килограмм полтораста, мчится на него, снежные брызги из-под копыт. Клыки конечно не такие, как у хряка, но ЖКТ Георгия Васильевича засвербил и неприятно сжался.
Кричит, страшно не своим голосом:
- Паша, что я должен сделать!?!
- Да про-сто шуга-ни, чтобы она раз-вернулась и на меня пошла!

Легко сказать – шугани.
В сознании суматоха: что делать, что делать, как быть?
Кто-то внутренним голосом подсказывает: не поворачиваться спиной, не убегать, не смотреть в глаза, сохранять спокойствие…
Писатель-графоман выходит на середину дороги и, глядя поверх щетины между ушей, как ему кажется, спокойным и приятным голосом обращается к скотине:
- Стой… поворачивай назад… пожалуйста…
Нет, она его не послушала. Она, в надежде, что ей удастся укрыться в соседнем дворе, который стоит без забора, сиганула туда.
- Спа-сибо! – кричит хозяин, с трудом преодолевая одышку. – Тут-то я её сам во-зь-му! С ме-ня мага-рыч!
- Не надо – мне было очень приятно поучаствовать в таком деле…

И тем не менее, прежде чем продолжить пилить ложки, Георгий Васильевич посетил-таки уборную… и нашёл очищение кишечника весьма продуктивным.

7

Пятница. 13-е. Март. Плюс 13-ть по Цельсию. 7-ка во главе.
Магия чисел и букв говорит сама за себя.

Погожее весеннее утро играло во всю мощь. Золотистый солнечный свет настойчиво пробивался сквозь плотные бирюзовые шторы. Человаров не спал. Дремал. Повернулся на спину. Вдруг почувствовал тяжесть на груди и урчание.
Прошептал:
- Тише, Муза, бабушку разбудишь…
- Бабушка не спит.
- А почему не встаёшь?
- А ты почему не встаёшь?
Кошка переползла на Дарью Михайловну. Та осерчала.
- Ну, Музка! Прямо в ухо! Жора, покорми её – она ведь не отстанет!
- Слушаюсь, май женергаль!

Он встал, покормил кошку. Возвращаться в постель уже не было смысла. Да и желания.

Георгий Васильевич умылся. Оделся, вышел во двор вместе с кошкой. Весна колдовала. Солнце жгло. Муза ходила за ним попятам, точно на привязи.

Насладившись погодой и этой магической энергетикой, вернулся в дом. Сел за компьютер. Просмотрел новости. Зашёл на свою страницу в литературном сайте. 13-ть прочтений. И тут это число. И все читатели неизвестные. Впрочем, одна есть. Самая первая зашла. В час ночи. И конечно это она, куда же без неё. Да ещё и форму для рецензии взяла. Интересно, что она там пишет?

Она пишет, он отвечает мысленно:
- Мне очень понравилось это стихотворение. Мне всё у вас нравится и поэзия, и проза, дорогой Жора. Можно я буду вас так называть?
- Уже назвала… жги дальше…
- Странно, что оно без названия.
- Назови…
- Я его назвала «Всемогущество новой весны». Посмотрите, как оно зазвучало теперь:

«такое ощущение огорошило
будто избавился ты от прошлого
и от плохого
и от хорошего
его словно похитили
миротворцы твои целители

тебя подготовили к новой жизни
в иной обители…»

Прочитав своё стихотворение, к которому чужие руки своевольно прилепили название, Человаров, поднялся с кресла, подошёл к окну. Весна колдовала. Солнце жгло. Муза сидела под кормушкой, в охотничьем напряжении следя за синицами, стремительно влетавшими в свой «пищеблок» и также стремительно вылетавшими оттуда с семечками в клювах.
Подумал: а что, может быть… вполне себе может быть…

Вернулся к рецензионной ленте.
Известная читательница продолжала:
- Вы словно отсканировали мой внутренний мир и выразили его так, как я никогда не смогла бы. Спасибо вам за эту услугу, за глубину проникновения и жизнеутверждающее, гениальное выражение. Здоровья, вам, физической силы и вдохновенной, творческой любви! С теплом и надеждой, Фирюза.

Георгий Васильевич ощутил себя тремя лицами в одном флаконе: и оторопел, и обомлел, и смутился:
- Боже мой, здоровья и вдохновенной, творческой любви – понятно, но физическая сила к чему – по клавишам стучать атлетической мощи не требуется?.. а, вот тут ещё в скобках…
- (см. в личке)
Посмотрел. Там был только номер телефона и адрес. Причём, к номеру телефона приписка – (только для СМС).
- С тобой всё ясно, Фирюза… прямо восточный базар какой-то… А ну-ка, гляну, что у тебя на странице…

На странице Изумруды Нефритовой красовалось всего одно стихотворение. Впрочем, и фотопортрет. Вглядевшись в лицо автора, Человаров улыбнулся.
- Мило… даже очень… чем-то, весьма отдалённо, напоминает Ирину Алфёрову в фильме «Хождение по мукам»… Однако, шалишь, Фирюзонька, – этой фотокарточке лет двадцать, если не больше… а что если свежая?.. ладно, разберёмся… посмотрим стишок…

Стишок:
«Весна! Весна! Все фибры разомлели…
Я жду тебя, мой ласковый и нежный Дон Кихот,
Я жду тебя в моей изысканной п…
Сам догадайся где, и что нас ждёт…»

- Блин, такой примитив и полторы тысячи рецензий… и одни мужики… и никому не ответила… Мужики, ау!.. а-ха-ха-ха!..

Человаров несколько раз перечитал текст. Последнее прочтение не вызвало смеха. Оно вызвало то, о чём колдовала весна.
- Откровенно, однако… и так просто… даже не верится, что так можно… а что, чёрт возьми:  да – просто, да – откровенно, но что ещё нужно в такую погоду одуревшему от нечаянной либидоверти мужику… интеллектуальные беседы в голову не идут, в сердце не просятся… в конце-то концов, что я хуже других – вот возьму да и тряхну  стариной… напоследок… на посошок, так сказать… тем более, само идёт… да с телефоном, да с адресом «новой обители»…

Нахлынули воспоминания. Ах, эти молодые, гусарские годы! А ведь показалось, что всё прошло и всё забыто. Показалось, померещилось, желаемое за действительное… На самом деле, всё здесь, всё здесь… никакой епитрахилью не закроешь, никакими благостными стишками не замажешь… природа берёт своё… вот как древневозрастные кавалеры попадают в объятия молодящихся дамочек…

- Тебе что приготовить на завтрак?
Георгий Васильевич вздрогнул.
- Что?
- Я спрашиваю, что тебе приготовить на завтрак?
- А ты сама что будешь?
- У меня пост – чай с просфорой попью…
- Ну и я попощусь – попью цикория с пряниками… есть совсем не хочется…
- Нет, тебе надо хорошо питаться, Казанова: орехи, яйца, мясо…
- Что ты такое говоришь, Даша?
- Думаешь, я не вижу, как у тебя глаз загорелся… знакомство в интернете, да?..
- Да какое знакомство – жить осталось два понедельника… зубов уж нет во рту... рёбра мягкие, как тёплый пластилин…
- В этом деле зубы – не самое главное… и бесы могут гнездиться не только в рёбрах…

Когда человек встаёт на тропу левой романтики, он сплошь покрывается ложью.

- Просто мне нужно смотаться в Москву за покрышками для велосипеда… эти уже совсем старые, лысые… потрескались все… скоро рыбалки начнутся, а ездить не на чем…
- Ну, хорошо, покрышки так покрышки – мне всё равно… когда едешь?
- В воскресенье, вечерней электричкой…
- Так сколько тебе яиц: одно, два, три..?

Она смотрела в него смеющимися глазами.
Что это, – думал он, – прозорливость, обретённая в постах и молитвах, и прочих подвигах, или просто жизненный опыт, знание психологии? Скорее всего, и то, и другое, и третье, иначе она не была бы столь иронична и спокойна.
- Ты не ответил…
- Три. Во имя Отца, Сына, и Святого Духа!
- Не поминай Господа твоего всуе.

8

В воскресенье с утра Человаров стал собираться. Красиво подстриг бороду, усы.
- Подровняй мне, пожалуйста, виски и затылок… – обратился к жене, протягивая ножницы и расчёску.
Она выполнила его просьбу.
- Спасибо… мнцуа, мнцуа… однако, удивляюсь тебе…

Он решил больше не прятаться, не врать – какой смысл, если итак всем всё ясно.

- Что тебя удивляет?
- Твоё спокойствие…
- А что я, по-твоему, должна биться в истерике? Для меня это прекрасное упражнение в смирении, терпении, кротости… в рассуждении… я благодарна Богу за всё.
- А если я не вернусь?
- Ты себя слышишь?
- Понял. Молчу.

Он молча собрал рюкзак. Положил только самое необходимое – лишние тяжести в такой ситуации ни к чему. Главное деньги не забыть. Он взял все свои сбережения, положил во внутренний карман куртки и застегнул молнию.

Дарья Михайловна так же молча была рядом. На всякий случай – вдруг мужу понадобится её помощь.
Лишь спросила:
- Обедать будешь?
- Нет. Ты же знаешь, я в дорогу не ем, чтобы не бегать там по грязным туалетам…

Поезд тронулся. Человаров снял шапку, расстегнул куртку, осмотрелся. Одни и те же лица. Большинство людей ехали на заработки. Они группировались по знакомству. Иные выпивали, закусывали, травили байки, хохотали, а когда появлялись контролёры, все вскакивали с мест и убегали от платежа. Иные, не боящиеся обилечивания, сидели спокойно, от скуки спрятавшись в гаджетах. Иные, коих теперь большая редкость, читали книжки, или другие печатные издания.

Георгий Васильевич надел наушники, пустил музыку. «Бесаме, бесаме мучо…» – пела Сезария Эвора. Он закрыл глаза. Вагон плавно покачивался. Было тепло и очень приятно. От музыки исходило лёгкое эротическое волнение. Он хотел закрепить в памяти это замечание, но сон уже забирал его в свои живописные, фантастические объятия.

Сон:
Его подвозит такси к воротам прекрасного, старинного особняка. Он расплачивается с водителем, который как-то странно, во всю ширь улыбается и, чуть прикартавливая, говорит:
- Желаю вам самой красивой романтики…
Сновидец благодарит, добавляет на чай и выходит из машины. В руках у него огромный букет белых роз, бутылка вина и коробка конфет. Он видит себя со стороны. На нём чёрный, с зеленоватым отливом, костюм, кипельная сорочка и таинственно бардовой глубины галстук «бабочка». Но самое поразительное – запонки, величиной с пятирублёвую монету – они золотые, усыпаны изумрудами и нефритами…
Подходит к воротам, нажимает кнопку переговорного устройства.
- Кто это? – спрашивает приятный женский голос.
- Дон Кихот Ламанчский! – задорно отвечает сновидец и зачем-то яростно потрясает букетом, и, совершенно ни к чему, добавляет, – Я абсолютно один, мой Санчо Панса стрижёт баранов в курятнике…
- Вас не приглашали!
- Как это не приглашали?! Я сейчас сорву эти ворота с петель и в прах разнесу вашу мельницу!..

Человарова тронули за плечо. Сон прервался. Снял наушники. Слышит:
- Мущщина, предъявите билет.
Предъявил.
- И пенсионное, пожалуйста.
- Пожалуйста.
- Спасибо. Приятного пути.
- Вам спасибо. Да, вот ещё что, не могли бы вы связаться с машинистом и попросить, пусть отопление убавит – свариться же можно?
- Да, конечно.
- Благодарю.

Он опять надел наушники и закрыл глаза, желая вернуться в тот восхитительный сон и посмотреть, чем дело кончится.
Ничего не получилось – сна как не бывало. И эротика в музыке не прослушивалась. Снял наушники, и остаток пути провёл в спокойном созерцании мыслей и чувств, кои метались в сознании, как снежинки в пургу.

Добравшись до своей московской квартиры, Георгий Васильевич принял ванну и сразу лёг спать. Дорога в этом возрасте утомляет, как никогда.

В понедельник утром, посредством СМС, связался с Фирюзой и договорился о вечернем визите.

Весь день провёл в подготовке. Бегал по магазинам. Купил обворожительный парфюм, дабы освежить свою старческую, деревенскую внешность, бутылку хорошего вина – она обещала ужин при свечах, и коробку шоколадных конфет ручной работы. Кутить так кутить. Цветы, решил, купит на месте.

В означенный час Человаров прибыл по адресу. Это была обычная хрущёвская пятиэтажка.
Поднялся на третий этаж и нажал кнопку звонка квартиры под номером десять. В ответ тишина. Ещё раз позвонил. Опять тихо. Странно – договорились же. Ещё звонок. На этот раз за дверью послышалось шевеление. Но дверь не открылась. Наверное, смотрит в глазок. Георгий Васильевич улыбнулся и жеманно прикрылся тюльпанами.
- Это ты, Дон Кихот? – прозвучало каким-то расщеплённым, словно прокуренным фальцетом.
- Я. – смущённо ответил «Казанова».
Послышался лязг замочного железа. Дверь распахнулась. Перед Человаровым стоял такой же старик, как и он сам. Можно было подумать, что перед ним поставили зеркало.

В кино частенько крутят такую сцену: «Узнаёшь? – Нет. – А так? – И так не узнаю…»

Человаров узнал сразу, с первого взгляда. Как можно не узнать человека, с которым провёл часть своего детства? Глаза – зеркало души, а душа не стареет.
- Бляха-муха, Женька!
- Я.
- Вот так розыгрыш! Вот так прикол! Вот так развод!.. ах-ха-ха-ха..!
- Разочарован?
- Что ты! Очень рад! Очень! Ай мастер, ай артист!..
- Проходи, проходи, дорогой…

Человаров вошёл. Положил гостинцы на тумбочку. Они по-дружески обнялись. Традиционный в таких случаях вопрос:
- Сколько же мы не виделись?
- Думаю, лет пятьдесят…
- Да-а-а…
- А ты теперь здесь живёшь?
- Да, у жены.
- Она дома?
- Нет уехала к двоюродной сестре… в Чебоксары… Ладно, хватит на пороге стоять, снимай куртку, переобувайся, вот тапочки… и проходи… стол накрыт…
- Свечи горят?
- Всё горит…
- Цветы в вазу поставь, Фирюза…
- Давай…
- А почему, всё-таки, Фирюза, а не Марина или Карина?
- А ты не помнишь её?
- Нет.
- Ну как же… я думал, и ты по ней сох…
- Я сох, но не по ней…
- А по ком?
- По Дашке Расплетиной… она и стала моей женой…
- Серьёзно?.. Никогда бы не подумал… хотя ничего удивительного – ты всегда скрытный был… надо же, Дашка Расплетина… такая тихая, невзрачная… извини…
- Ты про Фирюзу начал говорить…
- Да… она к нам пришла в восьмом классе… круглая отличница… такая милашка: ножки, губки, глазки… все пацаны сохли по ней… но забалдеть никто не осмеливался…
- Почему?
- Папаша у неё был чрезвычайно суров… с каждым, кто выражал яркие эмоции на счёт его дочери, поговорил отдельно, глаза в глаза, и сделал крайне весомое внушение…
- А-а-а, что-то припоминаю… он был профессор, преподавал международное право, да?..
- Жора, у тебя совсем плохо с памятью!
- Есть такое дело…
- Он был тренер по боксу… или по борьбе… точно не помню, но что-то в этом роде...
- А скажи, фотка на странице чья?
- Ленкина, жены моей…
- Она тоже с нами училась?
- Нет – её я встретил случайно, в метро… увидел и сразу прошибло… ладно хватит в прихожей топтаться, за стол, за стол…
- Дай хоть в туалет сходить, руки помыть…
- Это здесь…

Стол был накрыт весьма оригинально, можно даже сказать, причудливо. Графин с водой и два стакана.
Георгий с удивлением посмотрел на Евгения.
Тот улыбнулся.
- Извини, у меня онкология…
- Голодаешь?
- Да.
- Понимаю… не доверяешь себя медицине…
- Но ты не делай такого лица, будто на похороны приехал… и не пытайся меня переубедить…
- Постараюсь…
- Я так решил, если пришло время умирать, надо умирать… осознанно и спокойно… а если не пришло, то сам, как-нибудь, выкарабкаюсь… хорошая жизнь, она, Жора, ни коротка и ни длинна – она интересна…
- А как же дети, внуки?
- Они-то здесь причём? Твоя смерть – это твоя смерть… как и жизнь...

Помолчали.

- А у тебя что со здоровьем?
- Сам видишь – весна накрыла, намутил себе рандеву… – Человарову,  стало стыдно за своё здоровье, словно это он, и только он виноват в болезни этого человека… и, даже, человечества в целом… Надо, как-то сменить тему… чем он может помочь – ничем… надо сменить тему…

Евгений всё понял.
- Спасибо, что приехал…
- Спасибо, что отрезвил… Слушай, Жень, а как ты нашёл меня?
- В «одноклассниках»…
- Но я там не прописан.
- Гришка Кольцов прописан…
- А-а-а, понятно… Сколько зову его к себе в гости – одни обещания… Боже, какая дурь!..
- Ты о чём?
- Да всё о том же… а ты талант… талантище!.. надо же было такое придумать… а я, лох, повёлся…
- Развлекаюсь, как могу…
- Я так не могу.
- У тебя другие таланты…
- Кстати, о талантах… на днях случилась потешная история… представляешь, сижу, блёсны мастерю, к весенней рыбалке готовлюсь… вдруг слышу, шум за окном… смотрю в бинокль, кабан бежит по дороге, а за ним человек…

Человаров посмотрел на часы. Первый час.
- Всё, пора и честь знать…
- Ну, куда ты… заночуй здесь – постелю тебе на диване… или давай досидим до утра…
- Нет, Женя, всё важное сказано, а мучить друг друга блаблашками-ниочёмками нам уже неприлично… если бы хорошо выпили-опьянились и наелись под кадык, тогда да, а со стакана воды… извини…
- Жёстко, но правдиво – я такое люблю.
- Сегодня же домой… мне ещё в Сокольники надо съездить, покрышки для велосипеда купить…

На пороге Евгений спохватился:
- Цветы и прочее возьми – Дашке подаришь…
- Нет, Женя, это для Фирюзы, а Дарье Михайловне я подарю другие цветы и другое прочее…

9

Поезд тронулся. Всё было так же: те же пассажиры, те же торговцы дешёвым ширпотребом, те же согбенные бабульки, предлагающие здоровенные пирожки  с капустой и картошкой, те же контролёры…
Всё так же, только теперь он ехал домой, и в наушниках звучала другая музыка – «Аве Мария», в исполнении Андреа Бочелли…

И сон другой:
Огромное помещение, по стенам сплошь заставленное ветхой, неприглядной мебелью. Много людей. Люди суетятся. Иных он узнаёт, иных – нет. Но все, по ощущению свои, близкие. Вдруг мебель стали выносить. Вынесли и оказалось, что это храм. Широченный и высоченный. Взор едва достигает купола. Все стены увешаны иконами, но не живописными, а резными по дереву. Местами резьба чудесно раскрашена нежными красками, сияющими подобно драгоценным самоцветам. Люди суетятся. Идёт реставрация. Или реконструкция. Спящий принимает участие. Вот начали разбирать страшный, зашарканный вековыми приходами паркет. Смотрит, из-под дощечек паркета выглядывает угол резной доски. Берёт её и обрадовано кричит:
- Нашёл!
К нему подходит молодая женщина. По ощущению, главный архитектор-рестовратор-реконструктор.
- Что вы так кричите? Что у вас?
- «Аве Мария»! Нашёл под паркетом.
- Хорошо. Положите вон на тот стол.
Положил. Опять всматривается в груды паркетных дощечек. Вдруг опять находка. На этот раз монета. Золотая, огромная, едва умещается на ладони. Изображение невозможно разглядеть – монета сияет, как солнце. Нет, подумал, это я не отдам, это моё, и сунул монету в карман.

- Мущщина, ваш билет. – и тронула спящего за плечо.
Человаров открыл глаза, снял наушники, в которых теперь звучал тёплый, медленный джаз.
- Как же вы всё время не вовремя… – недовольно пробурчал, доставая из кармана билет и пенсионное.
- Спасибо. Приятного пути.

Музыки не хотелось, но глаза закрыл, в надежде на продолжение чудесного сна. Увы, сна как не бывало. Но ощущение солнечной монеты продолжало волновать. Он сунул руку в карман, куда спрятал её от сонных людей, но там был только носовой платок. Георгий Васильевич внимательно вслушался-всмотрелся в себя – монета горела в сердце. Понял – это талант, дар Божий. Подумал, но что с ним делать теперь – как реализовать, как преумножить в этом возрасте, в состоянии неумолимого дожития?
- Подарю ей…
- Это вы мне? - в один голос спросили соседки по вагонному дивану.
Он открыл глаза и увидел-почувствовал, что плотно зажат двумя пышными, средних лет дамами.
- Извините, не вам…

10

На прошлый текст «Время-Музыка-Живопись» я получил офонаренный рецотклик:
- Если у человека боль, физическая или душевная, что для него время, думает ли он в это время о другом, кроме боли? Надо ли ему это творение?..
Здравствуйте!
Всё так сложно.
Легко тому, кто ни о чём не думает.
Намёк понял. Отвечаю:
- Извините, это я сам с собой о себе и для себя... А на публику выпускаю, чтобы увидеть текст со стороны – так удобнее редактировать-корректировать, если что... Или вдруг кто-то въедет-проникнется и укажет на ошибку, или, зацепившись, покажет что-то своё...
Здравствуйте!

Всё – этого вполне достаточно, чтобы вдохновиться и продолжить любимую художественную игру – небылицы с былицами сватать, новые миры сочинять…
.
.
.
Март выдался роскошный. Днём солнце, теплынь. Ночью звёзды, морозец. Утром дятлы трещат в тишине, тетерева гуллят, кошки воют. В вечернем безмолвии собаки заводят свою перекличку. Организм распирает волнами весенних энергий. Организм испытывает нечаянную радость: здоровье, несколько разлаженное зимой, вдруг налаживается. Причём, ровно восьмого марта. Тогда как в прошлые годы, такое случалось всегда после пасхального торжества.

Время лечит, когда хочет. А вылечивается тот, кто принимает Его лекарство.

Солнце садилось за верхушки осин. Свет становился мягче, таинственнее. Очарованный видом заката из окна, Человаров обратился к жене, которая кроила себе сарафан из нечаянно обнаруженного в шкафу, купленного давным-давно, отреза сиреневого вельвета.
- Пойдём, прогуляемся… закат пречудесный…
- Прогуляйся один, а я пошью… очень соскучилась…

Георгий Васильевич не стал уговаривать, настаивать на своём – не любит он это дело.

Идёт по деревне, балдеет по-детски: грязь и лужи не обходит, норовит где поглубже ступить – надо ли опасаться, в хороших-то сапогах…

Вдруг слышит, впереди трактор завёлся. Видит, выехал со двора, заехал в соседний двор, что-то там поделал и выехал обратно. Остановился на дороге. Заглох. Из кабины выпрыгнул тракторист. К нему подошёл человек. Стоят, что-то обсуждают, горячо размахивают руками.

Человаров сближается, здоровается с мужиками. Один из них Павел Погонышев, у которого кабаниха опоросилась, та самая, беглянка. Он подшофе. Тракторист, его племянник, Денис Колосов, трезвый. Говорит:
- Ладно, поеду я… мне ещё надо к Ларичеву за сеном смотаться… – залезает в трактор и уезжает к себе во двор, там цепляет телегу и едет за сеном.

- Хочешь посмотреть поросят? – гордо предлагает Погонышев.
- Хочу. – решительно отвечает Человаров.

Смотрели в щель между крышей и стеной вольера. Чёрная, щетинистая свинья лежала на боку и никак не реагировала на присутствие людей. Величиной с батон хлеба, полосатенькие кабаняточки ужинали, страстно впившись в мамкины титьки.
- Ой, какие хорошенькие!
- Приходи днём, когда солнышко… они гулять будут, лучше разглядишь… на телефон можешь поснимать…
- Хорошо, как-нибудь…
- Пойдём, покажу папашку ихнего…

Прошли к другому загону. Хряк лежал в своей конуре, к которой из-за снега не подойти. Хозяин позвал.
- Коба, Коба! Выходи, покажись! К тебе корреспондент пожаловал…
- Почему корреспондент? – удивился Георгий Васильевич.
- Не знаю… к слову пришлось…

Хряк нехотя вывалился из своего укрытия, подошёл к «бате». Человаров отреагировал восторженно.
- Ничего себе махина!
Погонышев довольно улыбнулся.
- Давеча взялся его выкладывать, привязал за задние ноги… вон видишь, приспособление?.. лебёдкой поднимаю, вдруг хрясть – верёвка оборвалась… крюком ему по башке как даст… я к нему – Коба, Коба, а он как дёрнет клыком по руке… до сих пор болит… посмотри, какие клычищи…
- Да-а-а, такого лучше не злить…
Павел перегибается через изгородь, чешет морду кабану, за ушами...
- Коба, Коба, хороший… он меня любит… я его вот с таких воспитывал, нянчился с ним, как с младенцем…

Георгий Васильвич смотрел на всё это «свинство-кабанство», на эти плотно сколоченные загоны, кучи кормов, кучи навоза и думал: Боже, сколько трудов, зачем человеку такое мытарство..?.. ему и задуматься о вечном некогда… а мы проверим сейчас:
- Значит, у тебя их теперь девять… 
- Почему девять – в сарае вон ещё трое… подростки – пацан и две девки… одна уже покрытая… идём, покажу…

Показал.
- Значит, двенадцать… у меня к тебе, Паша, три вопроса… ответишь?
- Почему не ответить? С удовольствием… пошли в дом… кстати, ты был у меня в доме?
- Нет.
- Пойдём, пойдём, Жора, я тебе свои рукоделки покажу…

Творчество Паши-кабаньера оказалось весьма обширным и местами довольно изящным.

Вглядываясь в чучело на стене прихожей, Человаров спросил:
- Неужто сам изготовил?
Погонышев улыбнулся и тряхнул головой, мол, чудной ты, Жора, ей-богу:
- А кто же? Или думаешь, я деньги тратить буду на такую ерунду…
- Хорёк?
- Норка... сколько кур она, мерзавка, у меня потаскала…
- И как ты её взял?
- Капканом… пойдём, ещё покажу – у меня этого добра полно…

Все стены дома были украшены чучелами: тетерева, глухари, голова лося с рогами, морда кабана, лисы, зайцы, цапля, кршун… и даже бобёр на полу в углу спальни…
- Так ты охотник?
- А как же… Пойдём на второй этаж…
- Ой, а лестница-то как хороша! Тонкая работа… а я и не думал, что ты такой искусник…
- Доски дубовые – сам пилил… это я по-пьяни… да у меня всё по-пьяни…
- Скромничаешь…
- Кабанами клянусь! Если стакан не вмажу, работа не идёт…
- Давно пьёшь? Это, кстати, первый вопрос…
- Лет с семи… как сейчас помню, на новый год Генка Ларичев самогона у отца отлил… я у своих сала стащил, хлеба, луку… всё по-взрослому… в старой бане схоронились и до зелёных соплей, до блевотины… потом ничего, привык, как говорится, раскушал…
- А я, подумал, психологическая травма у тебя – заливаешь, никак не зальёшь…
- Что ты, какая травма – столько дел… вот комната сына, ты знаешь его, служит, в июне дембель… нет ну не смех ли – год службы… а тут у меня зимний сад будет…
- Понятно… переходим ко второму вопросу…
- Э-э-э нет, так не пойдёт – я на сухую интервью не даю… сейчас сядем по-человечески, выпьем, закусим и тогда уж спрашивай хоть до утра…
- А Светлана ругаться не будет? Скажет, вот ещё одного забулдыгу привёл…
- Не скажет, она к матери ушла с ночёвкой… чудит старуха – едва успеваем капризы исполнять…

Спустились со второго этажа, прошли в кухню. Павел быстренько накрыл стол. Поставил здоровенную бутылку с красной жидкостью, без этикетки.
- Что это?
- Брусника на самогоне… не сомневайся – сам делал: брага на меду, очищал молоком…
- И мёд свой?
- Обижаешь… на вот, отведай – ни грамма сахара… ну, давай – за встречу… кстати, это мой тебе магарыч, помнишь, я обещал…
Человаров взял рюмку, понюхал.
- На запах вроде ничего, сивухой не тянет…
- Говорю тебе, вкуснотища сказочная… закуски не надо…

Человарову пить не хотелось. Но искусство требует жертв.

Выпили.
- Ну как? – спрашивает самогонщик.
- Неплохо… и даже очень…
- Ну, тогда сразу ещё по одной – для радости сердцу и свободы языку…
Выпили.
- Я вот что хотел спросить, Паша…
- Не спеши, закуси хорошенько – она хоть и мягенькая, вкусненькая, но кайфанёшь знатно… обещаю…

Человаров поел. Очень просто: хлеб, сало, лук, холодная картошка в мундире, маринованные помидоры, огурцы, что-то ещё…
- Ну вот, теперь можно и побеседовать… спрашивай…
- Время, Паша… что ты думаешь о Времени… не в смысле линейка-часы-календарь, а как ты его ощущаешь: душой, умом, всем организмом…?
- Хитрый вопрос… я тебе так скажу: я ощущаю, что времени всегда не хватает – планы грандиозные, делам конца не видать… а жизнь всё короче и короче… мне в этом году шийсят… раньше казалось, всё ещё впереди, а теперь вижу, нет – всё уже позади… успеть бы сына женить, он у меня поздний, да на внуков посмотреть…
- Успеешь.
- Не факт, Жора… не факт…
- А что так?
- Всё болит… всё… бывает так кости выкручивает, хоть на стену лезь, хоть волком вой… и судьба на пятки наступает…
- Как это?
- А вот так… собака моя Муха пилораму ужас как не любит… ни за что не войдёт… а тут смотрю, зашла и стоит у порога, смотрит мне прямо в глаза и жалобно так поскуливает… а я как раз пилу повёл… останавливаю станок, подхожу к ней – ну, ты чего, Муха?.. и в этот момент, слышу, брёвна с грохотом покатились… раму сдвинуло на полметра… если бы я стоял там и продолжал пилить, всё – конец… ну, если не на смерть, то ноги точно раздавило бы…

Помолчали. Каждый о своём.

- Ну, давай, Жора, а то во рту сухо уже…
- Нет, Паша, мне хватит – в глазах двоится…
- Ещё один вопрос – ты же сказал, три…
- Ты на него уже, по ходу, ответил.
- Тогда на посошок…

Было уже темно. Мерцали звёзды. Горели редкие фонари. Под ногами хрустел свежий ледок. Человаров страдал: в голове муть и хаос, на сердце отвратительное ощущение алкоголя в крови. Он пытался посчитать, сколько было «на посошок» и «ты меня уважаешь?», и не мог.
- Где это ты так? – удивилась жена.
- Искусство, Дашенька, требует жертв…

11

Улыбка Уробороса волновала Человарова масштабно. Встречаясь с людьми, он был не в силах удержать в себе вопроса о Времени. Но никто не мог понять, о чём это он, а главное, для чего – зачем он лезет в эти дебри, неужели ему не хватает  повседневно-бытовых забот и хлопот. А он, в свою очередь, недоумевал, почему люди не интересуются Временем – ведь это фундаментальная тема.

Георгий Васильевич скушал традиционный полдник – стакан кефира с тремя финиками, взял ведро и вышел за калитку. Прошёл в поле за дорогой, вылил помои. Ополоснул ведро в канаве, полной бегущей талой воды. Стоит, любуется закатом.
Вдруг видит, приятель едет.
- Стой, Валера! Далеко педали навострил?!
Охрипцев остановился. Поздоровались.
- Нет, не далеко – пару километров отсюда… речка разлилась, вода к самой дороге подступила… бобры сейчас на ужин выйдут, еду смотреть…
- У них что, ужин по расписанию?
- Не поверишь, но да… ровно в 17:40… вчера поехал в Краснопольское, заказ получить в пункте выдачи… пятнадцать минут шестого, ни одного не увидел, а еду обратно, смотрю на часы – ровно без двадцати шесть, и вот они голубчики, сидят палочки грызут…
- Я с тобой…
- Давай… и поторопись, а то смеркаться начнёт…
- Я мигом… только переоденусь и бинокль возьму…
- Бинокль – это хорошо… в рот им позаглядываем…

Дарья Михайловна, склонившись над тканью, плоским кусочком мыла намечала детали новой пошивки. Шорохи в прихожей насторожили её. Она отложила занятие и пошла посмотреть, что там происходит.
Георгий Васильевич, одетый в спортивно-гуляльное, укладывал бинокль в рюкзачок.
- Куда это ты, на ночь глядя?
- Валерка пригласил прогуляться, бобров посмотреть… они в это время выходят из хаты и ужинают…
- А выпить тебе Валера не предложил?
- Ну, хватит уже! Меня до сих пор воротит после Пашиного самогона… Хочешь, поехали с нами?
- Не хочу.
- Тогда всё – я пошёл…
- Правильно говорят: наркотик умеет ждать… восемь лет ждал… дождался…
Человаров не ответил.

Охрипцев посмотрел на часы.
- Ну, ты копуша… без десяти уже…
- Жена задержала…
- Предупреждала за алкоголь?
- Скорее против…

Охрипцев педалировал бойко. Человаров едва поспевал – он впервые после зимы сел на велосипед.

- Всё – хватит болтать… охота тишину любит…
- Мы что, на охоту? – полушёпотом удивился Человаров.
Охрипцев ответил так же:
- Настоящий охотник всегда на охоте – это смысл его жизни… я и в прошлых жизнях был охотником… помню даже, как на мамонта ходил…
- Как тебе это удалось – регрессивный гипноз?
- Алкогольный расслабос…
- А-а-ха-ха-ха…
- А ты, Жора, кем был в прошлой жизни?
Человаров озвучил первое, что пришло на ум.
- Иерограмматеем при дворе Рамсеса IV…
- Кем-кем?
- Герпедонаптом…
- А по-русски?
- Ну, писцом… писарем… писателем…
- Так ты наверняка видел, как пирамиды строили?
- Разумеется – я руководил министрами, архитекторами, ремесленниками…
- Ну, и как?..
- Инопланетяне помогли… с Сириуса…
- Я так и думал… Стоп… Тихо… вон они…

Валерий Фёдорович затормозил, переехал на другую сторону дороги, остановился на обочине, поставил велосипед на подножку.
- Вон они… видишь?
- Где?
- Да вон же… снежный островок за кустами, а на нём три чёрных кочки… бинокль доставай…

- Ай-ай-ай, какие красавчики, два бурых, один чёрный!.. аж в синеву! – воскликнул Человаров, наведя резкость.
- Тише ты… дай глянуть…

Бобры замерли, прекратили жевать, смотрят на людей. Люди тоже замерли, смотрят на зверей. Те, очевидно, не обнаружив опасности, продолжили трапезу.
Охрипцев, не отрываясь от бинокля:
- Завтра приеду с ружьём… знаешь, какая тушёнка из них вкусная…
- Не знаю, не пробовал…
- Сделаю, попробуешь…
- На что похожа?
- На крольчатину, только мышечное волокно тонкое, в зубах застревает…
Человаров улыбнулся:
- А если с мамонтятиной сравнить?
- Несравнимо. – серьёзно ответил охотник.
- Жалко зверушек…
- Жалко? У тебя баня, где стоит?
- Во дворе, за домом…
- А у меня, как у всех, возле речки… Ты воду для бани откуда берёшь?
- Из колодца…
- А я из речки, которую эти твари напрочь запрудили… летом вода стоит и тухнет… как прикажешь такой водой мыться?
- Извини, я об этом не подумал…
- Не подумал он… А знаешь, Жора, какое у тебя погоняло меж людей?
- Не знаю… какое?
- Аристократ!.. и приставочка… ботаническая… на букву Хэ…
Георгий Васильевич светлосердечно улыбнулся:
- Душевно… Интересно, кого это так осенило?..
Охрипцев не ответил.

Сумерки сгущались. Зажглись фонари. Подъехали к дому. Человаров предложил.
- Зайдёшь? Чайку попьём, поразговариваем – у меня к тебе есть пара вопросов…
- Нет… знаешь ведь, как я твоей Дашки стесняюсь… ты завтра с утра чем занят?
- Ещё не решил…
- Вот и приезжай ко мне, поговорим… заодно поможешь брус положить – терраску доделываю, никак не доделаю… надоела уже…
- В котором часу?
- Как сможешь.
- Договорились.
- А ты это, про пирамиды пошутил, или как?
- Не могу точно сказать – надо внимательнее рассмотреть…
- Завтра после работы тяпнем по рюмашке, мозги расслабим и рассмотрим…
- М-м-м-м…
- Что зуб заломило?
- Вроде того…

Георгий Васильевич переоделся в домашнее, помыл руки. Приблизился  вплотную к жене и дыхнул прямо в лицо. Она посмотрела на него улыбающимися глазами.
- Отчитался?
- Да – для меня главное, чтобы ты была спокойна и счастлива... Завтра, если Валерка позвонит, скажешь, что я приболел…

Спал Человаров суетно, ворочался, то храпел, то стонал. Дарья Михайловна толкала его в бок. Он извинялся и опять погружался в живописные, остросюжетные сны. Снилось разное: то бобры, грызущие бани и смеющиеся над Охрипцевым, который кипятил трёхлитровые банки под тушёнку из их тонковолокнистого мяса, то инопланетяне, силой мысли укладывающие огромные блоки в пирамиды, и прочее, вытекавшее из вечерних новостей.

Весь день Георгий Васильевич просидел дома. В интернете. Погружался в египтологию. Он искал причину, по которой вдруг выплыла эта тема. Ведь не случайно это случилось. Признаки прошлой жизни, очевидны и в этой. Например, финики, которые буквально пронизывают культуру египтян – это растение использовалось не только в кулинарии, но и в медицине, и, даже, в архитектуре. Человаров с раннего детства любит финики. И эта всепоглощающая тяга к письменному самовыражению. Но, главное, Время – египтяне высоко ценили Время, хотя не имели понятия о пространстве Времени, как о первичной категории космического универсума.  Человаров в своём интуитивно-творческом осознавании мира, как он сам счёл, исправил эту ошибку. Он придал Времени всеглавенствующую роль в формировании и развитии миробытия. И, наконец, Сириус, который оказал огромное влияние на мифологию, календарь и архитектуру Древнего Египта. 

Где-то в районе полудня звонил Валерий Петрович. Дарья Михайловна ответила, как велел муж.

После кефирно-финикового перекуса, по обыкновению, Человаров вышел за калитку с помойным ведром. И в тот момент, когда он полоскал ведро в шумных водах придорожной канавы, прозвучали два выстрела, дуплетом, с той стороны, куда они с Охрипцевым ездили вчера смотреть, как ужинают б

12

Когда ещё был такой тёплый, солнечный март? – проснувшись, подумал Человаров. – Разве что, в прошлой, египетской жизни…

Он встал, распахнул окно и залюбовался происходящим в природе.
- Закрой окно – холодно! – Дарья Михайловна зябко скукожилась, стянув на себя всё одеяло.
- Посмотри, какая кругом красота… а наша кисуля мышку словила и забавляется… смотри, смотри, что делает… о, насторожилась, взяла трофей в зубы, запрыгнула на большой пень… куда-то смотрит сосредоточенно… а, понятно, вислоухий кот пожаловал… Кеша…
- Это не Кеша – у Кеши уши стоят…
- Кеша-Некеша, кышь!
- Надо говорить, брысь!
- Брысь!..

На завтрак Георгий Васильевич позволил себе эксперимент – добавил в кофе какао. Так советует в сети одна очаровательная дама, которая, во многом благодаря этой смеси, держится на плаву уже сто восемь лет, и открыто плюёт на советы врачей, психологов и прочих специалистов. И надо сказать, очень неплохо держится – прекрасная память, прекрасная речь, прекрасный юмор, прекрасный загар…

- Ну, и как? – спрашивает жена. – Вкусно?
- Во всяком случае, не противно – и не кофе, и не какао.
- Интересно…
- На, попробуй…
- Спасибо.
- Спасибо – да, или спасибо – нет?
- Нет, конечно.
- Тогда специально для тебя я попытаюсь шире сформулировать ощущение… от чистого кофе меня, буквально с первого глотка, начинает разносить, и аппетитить… а тут не так… смягчение – какао смягчает, нивелирует энергоподъём, нет той взрывной волны бодрости и удовольствия… при этом горечи больше, что я очень люблю… короче, мягонько так, приятненько… и логично – по отдельности: кофе меня бодрит, а какао усыпляет… Ладно, пойду часок политературю и начну топить баню…

Вечером, после хорошего, лёгкого пара, после хорошего, вкусного ужина, после программы «Время», Человаровы смотрели шоу «Голос».

Насладившись выступлением Эльвиры Карахановой, Георгий Васильевич взял пульт и убрал звук.
- Ты чего? – удивилась Дарья Михайловна.
- Лучше никто уже не споёт, а я хочу тебя спросить.
- Хочешь, угадаю про что?
- Попробуй.
- Про смерть.
- Точно. Но как тебе это удалось?
- Ты, Жора, стал до неприличия предсказуем…
- Хочешь, скажу от чего это?
- Скажи.
- От того что наша с тобой любовь достигла наивысшей степени взаимопроникновения… в самом душевном и духовном смысле…
- Мутновато, но понять можно…
- Однако, мы отклонились от исходной позиции… я хотел задать тебе вопрос о другой стороне жизни…
- Да задавай уже.
- Как ты думаешь, кто из нас раньше умрёт?
- Я об этом не думаю?
- Почему?.. это так интересно… это масштабно, как сама природа пространства Времени…
- Как же ты любишь заморачиваться…
- Да – люблю… и всё же?
- Не знаю и знать не хочу – и без того дел хватает… ты ведь не хочешь ни о чём думать и переживать…
- Почему, когда напряжение достигает полной невыносимости, я включаюсь… такова природа моей личности… но сейчас я не хочу говорить о делах… я хочу помочь тебе ответить на мой вопрос…
Дарья Михайловна молитвенно воздела руки к небесам:
- Господи, Ты видишь, что происходит, помоги мне сохранить спокойствие!
- Аминь! Продолжим, на этот вопрос только два варианта ответа – один другого интереснее и краше…
- Ну, допустим, заинтриговал…
- Отлично! – Георгий Васильевич довольно улыбнулся и потёр горячие ладошки. – Итак, вариант первый – я умираю раньше тебя… в этом случае, всё происходит просто и гладко: съезжаются дети, возможно, даже, внуки приедут, ну и, кто-нибудь из родственников и друзей… в общей сложности человек пятнадцать, не больше…
- Валерку учёл?
- Нет. С ними семнадцать…
- Будет салютовать из дробовика…
- А что, это идея… так веселее… при встрече обязательно ему намекну…
- А поминать тебя будем тушёнкой из бобрятины…
- А-ха-ха-ха… Интересно, а я смогу ощутить её вкус?
- Думаю, да – ты же у нас всё во Всём…
- Ах, как мне приятно с тобой разговаривать! – ты мысли мои читаешь и принимаешь, нет необходимости разъяснять и доказывать…
- Давай уже второй вариант, и послушаем, как остальные поют…
- Погоди, водички попью – во рту пересохло…

Попил. Продолжает:
- Второй вариант несколько сложнее… на твои похороны съедется и сойдётся кратно больше народу – ты в абсолютном авторитете среди людей…
- Давай мои похороны опустим… расскажи лучше, как будешь жить без меня?
- Да – это самый важный вопрос… мне будет категорически тебя не хватать… мне будет архитрудно без тебя…
- Ничего, ты у нас живчик, здоровяк, лёгок на подъём и принятие стратегических решений – найдёшь помоложе, женишься и будет тебе счастливое облегчение…
- Боже упаси! Статус вдовца меня вполне устраивает… тоскуя о тебе, я буду медленно угасать, по мере того, как хозяйство будет хиреть, а стены дома разваливаться…
- Что, совсем ничего не будешь делать?
- Что-то буду, а что-то нет… например, картошку точно сажать не буду… и вообще, ты же знаешь, растениеводство не мой конёк…
- А что твой конёк, лень, созерцание, стишки-рассказики..?
- В общем, да – я словесник до мозга костей...
- Включай звук. Поговорили.
- Нет, я ещё не всё сказал…
- Ты что, решил меня доконать?
- Я придумал очень интересную формулу… смотри, я умру, как моя прабабушка, в сто пять лет, а ты в сто восемь, как та удивительная дама, которая смешивает кофе с какао… надо только договориться о дате… желательно с точностью до секунды…
- Что значит договориться о дате, да ещё с такой точностью?
- В один день и час, только с разницей в три года… согласна?
- Включай звук!
- Согласна?
- Жора, ты что, рехнулся?
- Неважно… просто согласись и спокойно слушай песни…
- Боже мой, это вечный ребёнок на моей шее!
- Ты согласна?
- Согласна, согласна… включай!
- Мнцуа, мнцуа, мнцуа…

Когда легли спать, Дарья Михайловна прижалась к мужу стульчиком и прошептала:
- Думаешь, я не смогла просчитать твой замысел?
- Ты о чём?
- Я на три года младше тебя, математик…
- Аминь.

13

Влияние смеси кофе с какао очень понравилось Человарову. Он раскушал её в глубине и влюбился. Влюбился не конкретно во что-то, а во всё сразу. И не удивительно – такая весна на дворе.

Первого апреля, после завтрака на базе кофекао (он так стал называть этот напиток), Георгий Васильевич озарился вдохновением и на весь день заперся в своём кабинете. Он коротко отвлекался лишь на обед, дневной сон и традиционный кефирно-финиковый полдник. К ужину произведение было готово. Оно невыразимо жгло автора – надо было непременно кому-то показать. Но не публикацией в интернете – ему хотелось живого представления, театрализованного. Он вдруг почувствовал в себе новую грань таланта. До ужина оставалось полчаса, он посвятил это время репетиции.

- Спасибо – ужин бесподобный… – отсутствующим голосом произнёс Георгий Васильевич.
- Что с тобой, Жора? Ты какой-то отрешённо-возбуждённый сегодня… – заметила Дарья Михайловна.
- Я сочинил мощную вещь… и хочу предложить её тебе, вместо просмотра телевизора… так сказать, театр одного актёра…
- С удовольствием… такого у нас ещё не было… где мне сесть?
- Садись на диван, там тебе будет удобнее…
- А тебе места для представления хватит? Войдя в роль, ты наверняка будешь метаться по сцене…

Человаров был на девяносто процентов в своем новом амплуа, поэтому иронии жены не заметил.
- Да, пожалуй… можно пройти на верх, в аскетическую комнату, там просторно и есть кресло… правда не такое уютное, как диван…
- Надеюсь, спектакль не на всю ночь… потерплю…
- Хорошо. Поднимайся и устраивайся поудобнее, а я пока переоденусь…

Переодевался и вертелся перед зеркалом Человаров долго. Дарья Михайловна дважды смотрела на часы. Наконец она не выдержала и стала хлопать в ладоши, давая понять актёру, что публика заждалась. И актёр появился.
На нём были чёрные велосипедные лосины, без памперса-макаки и старое тёмно-синее покрывало с вырезом для головы. Расчёт был такой: когда персонаж будет вскидывать руки, это будет похоже на крылья. Никакой косметики в доме не имелось, поэтому веки новоиспечённый Смоктуновский накрасил фукорцином, совершенно не заботясь, как потом это смывать.

Дарье Михайловне больших сил стоило, чтобы удержаться от смеха. От избытка нахлынувших чувств, она ещё сильнее стала хлопать в ладоши. Георгий Васильевич и тут ничего не заметил.
- Спасибо. Начнём. – в голосе его слышалось волнение. – Произведение называется «Весенняя демониада». Акт первый: «Очи демона»

Балетной походкой Человаров обошёл кресло со зрительницей резко остановился на середине комнаты, взмахнул крыльями и, закрыв лицо, так что остались видны только красные глаза, приступил к чтению:

Ты очарована прекрасным чёрным демоном,
Который очарован лишь собой,
И лишь играет в эту прелесть с девами,
Во тьме ночной, разбавленной луной…

Он слышится правдивым, до безумия…
Он видится приемником богов…
Он ощущается восторгом полнолуния…
Он выражается набором дерзких слов…

Но о тебе он ничего сказать не может –
Ему не нужен этот разговор –
Его уныние изысканное гложет,
И о себе величественный вздор…

Ты влюблена, вовлечена в гипноз,
И в этом умоповреждённом восхищении
Ты говоришь ему, что он – Христос,
Что он принёс тебе преображение…

И он выходит гордо в свет луны,
И расправляет вороные крылья –
В серебряных лучах обелены,
Они, как символ света и всесилья…

Ты совершенно им покорена,
Ты бредишь демонической свободой,
Но ты уже истощена
Его антибожественной природой:
Ты выдаёшь за правду всякий бред,
И веришь в этот бред самозабвенно –
Ты истерична и сиюмгновенна,
И ничего в тебе святого нет…

Человаров опустил руки, поклонился.
- Антракт или продолжим? – улыбаясь, спросил он.
- Продолжим. – серьёзно сказала жена.
- Хорошо. Акт второй: «Крылья демона»

Георгий Васильевич, мистически сверкая фукорциновыми очами и загадочно взмахивая покрывалом, продолжил чтение:

Тугая тень затмила свет луны,
И, словно ветра шум, в сознание ворвался,
И видишь, демон вышел из стены,
Точнее, как из воздуха собрался…

Глаза горят подобием угля,
И крылья сине-чёрного окраса…
Ну, здравствуй, дорогая, это Я –
Хозяин легендарного Парнаса…

Ты вся дрожишь и онемела от испуга –
Таких достоинств нет ни у кого
Среди мужей лирического круга
Унылого существованья твоего…

Я вижу, ты меня желаешь –
Дыханье учащается и пульс –
Ты вся напряжена и ожидаешь,
Когда к тебе Я прикоснусь…

И Я беру тебя, согласно ожиданию –
Игриво, мощно, с выдохом навзрыд…
И рвётся стыд и сладкое страдание
Переворачивает душу, ум и быт…
И, тайники пьянящие раздвинув,
Горящий уд врывается в нутро…
Я не люблю святую середину,
Как не люблю базары и метро…

Ты отдохни от вожделенной этой боли,
Поплачь, а я тебя стихами полечу…
И ты поймёшь, что нет сильнее воли
Моей, и к ней тебя Я приручу…

Ты будешь жить со Мною на Парнасе,
Где дафны, превратившиеся в лавр,
Поют Мне гимны… и гарцуют на Пегасе
Сатиры… и гуляет брат кентавр…

Я научу тебя стихосложению,
Я покажу тебе такие словеса,
Которые приводят к снихождению
И громоизверженью небеса…

Но первые стихи, примерно тыщу,
Забудь как ветхое тряпьё –
Огонь пойдёт, когда готовя пищу,
Увидишь отчуждение Моё…
Увидишь, как Я приведу другую,
Куда великолепнее тебя…
Совьёшься в ревности в струну тугую,
И запоёшь, сгорая вне себя…

И будут восторгаться твоим пением,
Все эти поэтессы и поэты,
И будешь, угнетённая терпением,
Заказывать фасадные портреты…

И постепенно превратишься в лавр,
Который, ох, как любит брат кентавр…

Он опять опустил руки, немного уставшие от махания крыльями, поклонился и так же спросил:
- Антракт или продолжим?
- Продолжим. – сухо ответила жена.
- Хорошо. Акт третий: «Кожа Демона»

Человаров вошёл в раж, вжился в образ и уже не мандражировал. Его движения были убедительны и пугающи, голос звучал твёрдо, местами зловеще:

Чёрно-синее крыло
Положил на пик вершины,
А другое – в край долины,
Погрузился в ремесло…
Взял клинок и остроту
Стали кованной проверил,
Подержав её во рту…
Кровь пустил… по чёрной мере…
И орудуя клинком
Снял с себя, игриво, кожу,
И расправил осторожно
Над пылающим огнём…
Раскатал живой пергамент
На скале, как на столе,
И завыл, как волк, стихами
О земле и Неземле…

Остриём булатной стали,
Выводил, согласно мифам,
РазноОбразные глифы
О свободе и печали…
Окунул пергамент в кровь
Человеческой неволи
И надел на тело вновь,
Улыбаясь лишь от боли…
Оглядел себя в зерцале
Луноокой тишины,
И, собрав цветами сны,
Полетел в глухие дали
Новоявленной весны…

Ровно полночь… бой часов…
Кот с шипением отпрянул,
Сам собой дверной засов
Отскочил, о стену брякнул…
Демон чёрный, во плоти,
Перед нею появился…
- Гелла, радость, погляди,
Как я нынче нарядился…

И опять он опустил руки и поклонился. Он задержался в поклоне, в надежде услышать аплодисменты. Но она молча поднялась и, пошатываясь, пошла.
-  Что такое? Ты куда?
- Молиться.
- За меня?
- За всех.

Он понял – это провал. Надо срочно исправлять. Сегодня уже никак. Завтра…

14

Ночевал Человаров в кабинете, за компьютером. Там же под утро и уснул.

За завтраком Дарья Михайловна не проронила ни слова.
- Ты что, обиделась?
Она не ответила.
- Но это же искусство! Ты каждый день смотришь ужасные фильмы и ничего…
Молчание.
- Дай мне шанс и я всё исправлю…
- Забор надо править… дровяник новый строить… поликарбонат на теплице менять – снегом подавило…
- Что, прямо сейчас? Пусть хоть подсохнет… там же ступить невозможно – болото…
- Сейчас сугробы надо раскидывать, чтобы снег быстрее растаял…
- Понял. Пошёл раскидывать. Но после ужина…
- Как Бог даст.

После ужина Дарья Михайловна всё же поднялась в аскетическую комнату и села в кресло.
Он не заставил себя долго ждать.
- Боже, час от часу не легче… – прошептала она и закрыла глаза ладонью.

Она не могла на это смотреть. На голом теле мужа было лишь вафельное полотенце, прикрывающее интимное междуножъе и венец из колючей проволоки на голове. На плечах лежала гимнастическая палка, руки лежали на палке. В целом это выглядело как распятие, а красные от вчерашнего, демонического выступления глаза сегодня выражали вселенское страдание.
- Не спеши с выводами. – тихо сказал он и представил новое произведение. – «Поэма о Ничтожестве». Нонстопом.

Он чуть наклонил голову вправо, закатил глаза и начал читать:

В розовых пионах красное и чёрное,
Радуга весенняя в голубых очах…
Попросту рисуется вечная история,
Вечная трагедия в нескольких словах.
Вами всё исполнено… Мною всё замечено…
Что ещё, казалось бы? Чем ещё болеть?
Только поздно вечером, когда делать нечего
Сердце продолжает в эту даль лететь…
Вся канва истории преодолевается…
И приоткрывается райская канва:
Ева, Божьей милостью, мною умиляется,
Я, из Божьей милости вывожу слова…
Всё идёт, как писано, все при вечной радости,
Но из терпкой зелени выползает змей…
Ева увлекается видом этой гадости,
И берёт у гадости малость новостей…
Я в хорошей памяти и от просьбы эдакой,
Оградившись фигою, молча ухожу…
Но она преследует, плачет и ругается,
Что её красавицей, мол, не нахожу…
Я в хорошей памяти, но душа влюблённая…
Что опять случается на моём веку?
В общем, тоже самое: крылья опалённые
По пустынной местности трудно волоку…
В розовых пионах красное и чёрное,
Радуга весенняя в голубых очах…
Вот и нарисована вечная история,
Вечная трагедия в нескольких словах.
Вечер потихонечку полночью меняется…
Думаю, что в будущем дальше залечу:
Там, когда ребро моё в Еву превращается
Я на всю вселенную страшно закричу:
Господи, помилуй! Может быть не надо?
Буду в послушании орошать Твой сад,
И наградой будет мне райская прохлада,
И любви исполненный на меня Твой взгляд…
Я не смог вселенную криком всколыхнуть.
Бог велел мне крепко-накрепко уснуть…
Я проспал изъятие лучшего ребра
И опять история в тот же ключ вошла.
В розовых пионах чёрное и красное,
Радуга весенняя в голубых очах…
Я в хорошей памяти, и сознанье ясное,
Только всё случается, как в туманных снах.
Всё идёт, как писано лучшими пророками…
Лучшие историки до сих пор корпят…
Дети услаждаются болью и пороками,
И иного счастия видеть не хотят.
Трын-трава колючая к небу поднимается,
Собственности частные проросли в сердцах…
Потому и, в общем-то, людям не летается –
Много бижутерии на людских крылах…
И такие гордые, и такие смелые…
Господи помилуй – дай побольше слёз!
Я с собою что-нибудь эдакое сделаю,
Выкину какой-нибудь вычурный курьёз…
В розовых пионах чёрное и красное,
На луне затмение, полночь на часах…
Расправляю крылья: белые, причастные…
И смотрю историю в высших небесах.
Всё такое мрачное, тёмное, унылое:
Ложь и провокации, войны и разбой,
Жёны непослушные и мужья постылые…
Господи, помилуй этот род людской!
Всё такое мрачное, тёмное, унылое…
Лишь мелькают всполохи – жития святых.
Лики хоть и скорбные, но такие милые…
Главное, в условиях дьявольски земных…
Господи помилуй! Слёзы градом катятся
И на землю падает красная роса…
Но затменье полное, и в потёмках кажется
Неправдоподобною кровная слеза…
Две версты просмотрены… Эра начинается…
Вдруг на всю вселенную вспыхивает свет –
Бог Своею волею на смерть распинается,
И несёт по улице тяжеленный крест…
Господи помилуй! Это выше разума,
Это глубже гордости, шире бытия…
Лица вдоль по улице неприлично грязные…
Господи Иисусе, здесь душа моя!
Для чего Ты, Господи, до смерти страдаешь?
Для кого Ты, Боженька, кровь святую льёшь?
Не напрасно ль заживо Ты Себя сжигаешь?
Нас ведь окаянных этим не проймёшь…
Впрочем, что я, Господи, поперёк течения…
Я – Твоё создание, Ты – мой Образец.
Прочь кривое знание, жалкое сомнение!
Должен же невежеству наступить конец…
Гвозди приготовлены: крепкие, старинные…
Или саморезами лучше сего дня?
Впрочем, это мелочи, надо видеть главное –
Кто из современников пригвоздит меня?
Кто возьмёт ответственность за такое действие?
Кто рукой недрогнувшей плоть мою пробьёт?
Кто любовью радостной и любовью девственной
Это сораспятие правильно поймёт?
Здравствуй моя милая, нежная и страстная –
Лучшее изъятие из груди моей…
Одевайся, верная, в чёрное и красное,
И прошу, любимая, только поскорей…
Будешь мне помощницей, как Творец наказывал…
Будешь ассистировать, как хирургу мне…
Сотворим серьёзное – помнишь, я рассказывал,
Кажется, по осени… или по весне…

- Эпилог:

Его нашли на востоке, в глухой деревне,
В сарае…
Он стоял на коленях
Перед, упирающимся в худую кровлю,
Грубо сработанным крестом…
Кругом лежали гвозди большого размера,
Топор, молот…
Лицо его освещала улыбка,
Похожая на апрельское небо…
Разрыв сердца…
Собрались люди, чтобы похоронить
По правилу,
И помянуть по традиции…
Гроб нашли тут же.
Странный гроб – тёсаный лишь снаружи…
Так он выразил своё отношение к аскезе.
– Кто это? – спрашивали они друг друга.
– Чем он занимался?
Но ничего определённого сказать не могли,
Не знали…

Небольшая пауза. Воздух успокоился, дыхание выровнялось.
- Всё. Зэ энд, так сказать… – снял палку с плеч, с головы венец, опустил затёкшие руки, посмотрел на жену. Она смотрела на него. По щекам её текли слёзы…

15

Окрылённый успехом, Георгий Васильевич тут же стал рисовать творческие перспективы. Открылись новые грани его таланта. Он уже видел себя не только поэтом-прозаиком и актёром, но и режиссёром, и драматургом, и сценаристом, и театральным художником, и, даже, гримёром. Не зря же, – думал он, – меня зовут Георгием, как Товстоногова.

Уж не сходит ли он с ума? – глядя на мужа сквозь слёзы, подумала Дарья Михайловна. – Надо его отвлечь.
- Чай пить будешь? Я пирог испекла… с яблоками…
- Что?.. Чай?.. чай… чай… чай… знаешь, Дашенька, я решил создать собственный театр… СКДТ…
- Расшифруй?
- Семейный Камерный Драматический Театр…
- Тогда уж Комнатный – других помещений, и уж тем более камер, у нас нет…
К ней вернулось здоровое чувство юмора.
Он этого не заметил.
- Пусть будет Комнатный… и ты в нём будешь играть все главные женские роли… впрочем, и второстепенные тоже…
- А все мужские роли будешь играть ты…
- Разумеется… ты будешь моя Татьяна Доронина…
- Польщена… А зрителями кто будет?
- Зрители?.. зрители… зрители… зрители… я об этом ещё не подумал…
- Как не подумал – ведь это то, ради чего и создаются театры?..
- Да-да-да, ты права… люблю тебя, мнцуа, мнцуа, мнцуа…
- Так я ставлю чайник?
- Ставь, ставь… чайник… чайник…

Человаров и пил чай, и не пил. Он не чувствовал ни чая, ни пирога. Он весь был в искусстве.
- У меня есть небольшая вещица… в стихах… да ты, наверняка, помнишь её – «Дон Гуан – много лет спустя»… думаю начать с неё…
- Нет, не помню…
- Сейчас я тебе напомню… а где мой телефон?.. а, вот он… смотри какая прелесть, какое посвящение тебе:

О, Женщина!
Послушай, это я:
Любимая, любимая навеки,
Я посвящаю этот труд тебе…

- Не правда ли, красиво?.. а послушай, как звучит дальше… даже не верится, что это я сочинил… между прочим, две тыщи одиннадцатый год…

Он вышел из-за стола и, глядя в телефон, стал читать, вдохновенно вживаясь в роли:

                Действие первое

Два брата во Христе Гуан и Лепорелло
Из Иерусалима возвращаются на родину,
В благословенную обитель…

     Гуан:
Зайдём в Мадрит.

     Лепорелло:
Но для чего?
Какая надобность тебя снедает?

     Гуан:
Пойми, я должен навестить Лауру.

     Лепорелло:
Но что получишь ты, помимо впечатлений,
Которые потом помехой станут на молитве…
Или не помнишь назидание отцов,
Не заходить в места былых грехов?..
К тому же, брат Гуан, рука твоя сухая –
Тяжёлое пожатье командора,
Тебе ли не наука на всю жизнь?..

     Гуан:
О, как ты прав, мой верный Лепорелло!
Как вспомню, сердце холодеет:
Мы провалились, но не в преисподню –
На глубину подполья… метров пять…
Не выдержали балки перекрытий
Такого веса, глыбищи такой…
Он от удара весь распался…
А я как жив остался – не пойму…
А, впрочем, Бог меня оставил…

     Лепорелло:
Для покаяния, мой брат, для покаяния,
Для прославленья Бога и молитвы о других…
О, скольких ты, в то время погубил!
Помянник твой, должно быть,
Томами исчисляет убиенных…

     Гуан:
Как ты тяжёл, однако, Лепорелло!..
Я примирения ищу! Или не видишь,
Душа изнылась прежними грехами…
Лаура, знаю, до сих пор жива…
Иных уж нет, а те далече…
Брат Лепорелло, не перечь мне…

     Лепорелло:
А как же Дона Анна, брат Гуан?
Её страдания тебя не кувыркают?
Её могила не влечёт тебя уже?
Ты перед ней покаяться не хочешь?
Она женой тебе была, и родила бы…

     Гуан:
Довольно! Я сказал, зайдём и всё тут…
Зайдём к Лауре, я покаюсь, примирюсь
И успокоится душа моя,
Прощенье получив благое…

     Лепорелло:
Ну, хорошо…
Я подожду на кладбище тебя…
А примиряться надо с Богом, Он подскажет,
Как лучше ладить с ближними, любить…
Да будет воля, Господи, Твоя!

     Гуан:
Аминь. Но ты сказал, на кладбище?
Зачем? Пойдём со мною, там накормят,
И соберут в дорогу узелки…
Ведь предстоит ещё не малый путь нам…

     Лепорелло:
На кладбище покойнее всего.
Там, среди склепов и надгробий мрачных,
В тени деревьев вековых,
Что так умильно шелестят листвою,
Душа становится спокойной и послушной Богу…
Я не хочу сквернить глаза свои, любезный брат,
Картинами разврата и разбоя…
И слышать речи этих содомлян
Мне тоже ни к чему. Иль ты не понимаешь?
Я дорожу своим покоем, обретённым
В трудах немалых, на молитве и в постах…
Да и тебе…

     Гуан:
Довольно, Лепорелло…
Гуан сказал… Гуан не может отказаться
От помысла томящего давно –
Не совершен…
Прости, прости брат Лепорелло.

                Действие второе

Лаура смертельно больна… лежит…
Бледна, страшна, истощена, как щепка…
Служанка входит, поправляет одеяло…

     Лаура:
Как там, на улице, Инеза?..
Гуляют?.. Хорошо ли?..

     Служанка:
Ах, госпожа! Всё как всегда – уныние и скука…
Галдят, толкутся, жмурятся, воруют,
Торгуют всякой всячиной, блудят…
Коррупция такая всюду – хоть кричи!
И докучает человек, похожий на монаха…
Стучит в ворота, как баран…
Я говорю ему: ступай, ступай, больна хозяйка,
Уж год прошёл, как не встаёт с постели…

     Лаура:
Что? Человек, похожий на монаха?
Проси немедля! Исповедаться хочу я…
Вот-вот умру… всё хуже с каждым часом…
Какая же ты, право, недотёпа…
Раз он пришёл – его послал мне Бог…
Проси! Проси немедля! Умираю…

                Действие третье

- Довольно, я вспомнила… – оборвала Дарья Михайловна.
- Разве плохо?
- Я не сказала, плохо…
- Значит, будем ставить!
- Да, но ты не ответил на главный вопрос?
- Какой вопрос?
- Кто будет зреть твои постановки?
- Кто?... кто… кто… кто… тук… тук… тук… детей пригласим…
- Ага, где дети, а где мы… да у них своих спектаклей и представлений по самую крышу…
- Да-да, ты права – проблема… проблема… проблема… а давай пригласим Охрипцевых… думаю, они будут рады… уверен, Валерка ни разу в театре не был… можно ещё Погонышевых позвать – они тоже далеки от искусства… всё кабаны, да кабаны…
- Да самогон, да самогон…
- Вот именно, а искусство призвано делать людей луче, чище, здравомысленнее, трезвее, ибо высокое искусство возвышает и ум, и душу, и житьё…
- Да-да – знаем мы, каковы высоты и жития деятелей этих самых искусств… 
- Дашенька, не надо так обобщать… у нас будет всё по-другому…

Это начало конца… – думала Дарья Михайловна, – Надо как-то его остановить…

- Ты не забыл?
- Что?
- Завтра баня.
- Баня?.. баня… баня… баня… ах, да – баня, извини… напомни мне завтра… и вот ещё что – у нас есть какие-нибудь старые, плотные шторы?..
- Зачем тебе?
- Занавес буду делать… и, кстати, заночую я сегодня в театральной комнате… надо работать… хочется поскорее увидеть, пережить премьеру… а, вот ещё идея – театры гастролируют…
- Что ты хочешь этим сказать?
- Поскольку клуба в нашей деревне нет, для начала сыграем в церковной школе, для прихожан… а потом можно поездить по окрестным сёлам и посёлкам, где есть клубы… практика – лучшая почва для роста мастерства!.. а там глядишь, и Москва улыбнётся…

16

Баню топить Человаров начал с рассветом.
- А почему так рано? – удивилась жена, услышав, как муж гремит вёдрами у колодца.
- Премьера в воскресенье, надо готовиться: шить костюмы, делать декорации, репетировать…
- Но куда ты так торопишься?.. служенье муз не терпит суеты…
- Знаю. Но у меня, как говорится, трубы горят…
- Медные?..
- И медные тоже… творческих планов громадьё… понимаешь?.. я уже новую пьесу замыслил…
- Понимаю…

Точно тюбетейка съехала… – подумала Дарья Михайловна.
А вслух:
- Ну, не знаю, не знаю…
- А я знаю – не медля начинай шить костюмы… и учи свои роли назубок… их у тебя не много, но чтобы, как «Отче наш»… текст пьесы я тебе уже сбросил… – от слова «пьеса» на Человарова веяло какой-то глубинной, театральной магией, поэтому он произнёс его с особым почтением.

Дарья Михайловна уловила эту интонацию и поняла, что сопротивление бесполезно – будет только хуже.
- Хорошо, а шить-то что?
- Мне – чёрную рясу с капюшоном, как у католических монахов… а себе сама придумай… твоя героиня больна… год как с постели не встаёт…
- Но там ещё служанка…
- Вот и придумай что-то с двойным подтекстом… я не тиранического склада режиссёр – даю актёрам полную сотворческую свободу… или почти полную…

Топил баню Георгий Васильевич на автомате – голова была забита творческими находками и организационными вопросами.
Парился и мылся так же. И жену так парил – только листья с веников отскакивали и прилипали к пышным телесам.
- А потише нельзя?! – не выдержала Дарья Михайловна.
- Извини… ты шить начала?..
- Выкройки сделала…
- Особо не старайся… идеальные строчки тут не нужны – так, прострочи символически… главное подчеркнуть аскетический настрой моих героев… у нас где-то верёвка джутовая была, толстая – не помнишь, где?..
- На бане, на чердаке… а зачем тебе?

Уж не вешаться ли он собрался? – подумала.

- Подпоясаться надо… понимаешь, они монахи, аскеты, паломники, идут издалека, едят крохи… посох ещё надо сделать… и котомку из мешка…
- И это я должна делать?
- Нет, это я сам сделаю… и декорации на мне…
- Ну, всё, хватит меня хлестать, будто я двойку по истории получила… пойду мыться… озадачил… не продохнуть…

Настоящие, многоопытные банщики утверждают, что баня не только очищает лёгкие и кожу от недельной грязи, но и каналы энергетические расширяет, и раскрывает закрытые чакры.

Помывшись и прибрав баню, Человаров сразу поднялся в театральную комнату и взялся за декорации. Занавес готов был ещё с ночи.
Снизу доносилось вибро-гудение швейной машинки.
Работа кипела.
Ему пришлось бегать: то в сарай – выбирать и по чертежу распиливать фанеру, то в лес, где срубил в свой рост берёзку и осинку, а ещё искать ватман, краски, кисточки, клей, саморезы, шуруповёрт, степлер...

Закончив свою работу, Георгий Васильевич, подошёл к жене.
- Ну, как тут у нас, продвигаемся?..
- Как в сказке… твоё готово… вон – можешь примерить…
- Отлично!.. то, что надо!.. мнцуа, мнцуа, мнцуа…
- Так часто ты меня ещё не целовал…
Она уже совсем не стеснялась юморить – он всё равно ничего не замечает.

Он надел рясу, накинул на голову капюшон.
- Обалдеть!
- Что-то не так?
- Всё так… всё так… всё так… – он сам не заметил, как вошёл в образы, – Зайдём в Мадрит… Но для чего? Какая надобность тебя снедает?.. Пойми, я должен навестить Лауру…

Раздались аплодисменты. Он вздрогнул.
- Браво!.. тебе так идёт эта ряса… натуральный монах… только стрижку надо сделать другую – выбрить кружком на макушке, а вокруг ушей и на затылке оставить…
- Да-да-да… но как – я полностью лыс, ты меня нулёвкой стрижёшь…
- Можно сделать парик…
- Из чего?
- Из внучкиных кукол…
- Гениально… гениально!.. мнцуа, мнцуа, мнцуа…
Приятное сумасшествие, однако… – подумала она.

Он вдруг сделался сосредоточенным, серьёзным.
- А теперь давай займёмся твоим… пойдём наверх, посмотрим, на чём ты будешь лежать?..
Поднялись в театральную комнату. Увидев декорации, Дарья Михайловна воскликнула:
- Да ты настоящий художник, Жора! Мы с тобой пятый десяток вместе, а я и не знала…
- Никто не знает всей полноты своих талантов… – было очень приятно, но Георгий Васильевич не хотел показывать режиссёрскую слабость и, что называется, перевёл стрелки. – Мы отвлеклись… итак, на чём у нас будет лежать больная Лаура?.. если сюда диван притащить, он перекроет все декорации и занавес будет цепляться за него и пучиться…
- Можно раскладушку взять…
- Конгениально!.. архиконгениально!.. никуда не уходи, я принесу раскладушку из сарая…

Он принёс раскладушку и одеяло, расправил.
- Ложись.
Легла. Накрыл одеялом.
- Говори свой текст…
Она закрыла глаза и стала вспоминать слова.
- Ну, что же ты молчишь, Лаура?..
Вспомнила.
- Как там, на улице, Инеза?..
- Стоп, стоп, стоп! Не верю! Понимаешь, не верю!.. блин, как в детском саду!..
- А что ты разнервничался – это же первая репетиция…
- Не знаю… очевидно режиссёрская планида такова… ты вдумайся в слова, в положение своей героини… она смертельно больна… год не вставала с постели… бледна, страшна, худа как щепка… а у тебя щёки вон какие… и прекрати улыбаться – это тебе не комедия!..
-  Но я не знаю, как сыграть щепку!..
- Как сыграть щепку… как сыграть щепку… щёки втяни!..
- А как говорить?
- Как хочешь!
- Да?.. обычно режиссёры показывают, как надо играть… покажи?..
- Вот как надо играть… – он втянул щёки и попробовал говорить – Мгкаг кам, а уиэ, Иэа…
- О-хо-хо-хо… и-хи-хи-хи…
- Смешно, да?.. понимаю… не боги горшки обжигают… надень платок… да так, чтобы лицо сузилось…

Она сходила вниз, взяла платок, надела.
- Так лучше?
- Лучше… ещё бы грим наложить, чтобы румянец твой ангельский приглушить, а то год как умирает, а на лице кровь с молоком… ладно, с этим потом что-нибудь придумаем…
- Только никаких фукорцинов!
- Ложись и молчи!.. то есть говори по тексту…
Легла, сказала.
- Ну, вот совсем другое дело… только в голосе побольше болезненности, скорби, страха перед смертью…
- Всё сразу?
- Да, а ты как хотела – тяп-ляп и шито-крыто?..
- Ничего такого я не хотела…
- Хорошо, и с этим как-нибудь разберёмся… теперь давай, в служанку перевоплощайся…
- А какая она?
- Какая, какая… неужели не видно из текста… молодая, цветущая, глуповато-улыбчивая – ей-то что, не она умирает…
- И как это будет выглядеть? Мне ещё как-то надо встать со смертного одра…
- Вставай…
- Ну, встала… и что?
- В принципе, можно и поживее…
- Поняла… дальше что?
- Быстро снимай платок, клади на подушку – он будет символизировать твою больную госпожу…
Сняла, положила.
- Чепец… на место платка мигом надеваешь белый чепец!..
- Но у меня его нет!
- Сошьёшь – идея ясна?
- Да.
- Теперь, поправляй одеяло и, глядя на платок-госпожу, говори… делай роль…

Дарья Михайловна поправила одеяло, смотрит на платок.
- Ах, госпожа! Всё как всегда – уныние и скука, Галдят, толкутся, жмурятся, воруют, Торгуют всякой всяченой, блудят…
- Не верю! Ни вот столечко не верю!.. ну ты можешь, наконец, вникнуть в слова, которые произносишь!.. или ты думаешь, драматург их писал от балды!.. – и в слове «драматург», он ощущал кипение магических флюидов, кои приятны были его существу. – Видишь ли, Дашенька, драматургия – это такой вид искусства, …

17

Первым на пути шествия в народ стоял дом Погонышевых.
Гудела пилорама. Павел пилил доски. Человаров подошёл, поздоровался, изложил цель визита. Тот выключил станок, смотрит на режиссёра, как на инопланетянина.
- Даже не знаю, как мне теперь к тебе обращаться…
- Обращайся, как хочешь, только скажи, придёшь или нет?
- А кто ещё будет?
- Валера Охрипцев, с супругой.
- И всё?
- А тебе мало?
- Да-нет, в принципе, нормально…
- И ты приходи со Светланой.
- Это понятно… Антракт будет?
- В смысле?
- Ну, там, буфет, пиво, туда-сюда…

Подумал – ё-крендельё, ещё за пивом надо ехать. Ничего не поделаешь – искусство требует жертв.

- Будет… всё будет, как положено.
- Во сколько?
- По Москве, как в Москве, в 19:00. И прошу, без опозданий.
Погонышев закурил.
- Понятно… Короче, смотри какой расклад: после обеда я еду за объедками для кабанов в заводскую столовую в Краснопольском, там у меня сеструха работает… приеду, туда-сюда, в шесть часов покормлю скотину и всё… переоденемся со Светкой и к тебе… как ты сказал, СэКэВэДэ?
- эС-Ка-Дэ-Тэ – Семейный Камерный Драматический Театр.
- Да понял я, понял…

Охрипцев, увидев Человарова, сильно удивился.
- А Дарья сказала, что ты конкретно захворал…
- Нет, Валера, она сказала, приболел…
- Извини, значит, я не так понял… – в глазах сверкнула ехидца, – А теперь ты, значит, выздоровел и пришёл мне помочь брус положить и вопросы задать, да?.. поздно, Жора, поезд ушёл – я сам всё сделал… вот полюбуйся… правда, пришлось покорячится… одному…

Человаров был пристыжен. Совесть взыграла.
- Извини, Валера, так получилось… а терраска получилась неплохая… можно даже сказать, отличная… но я к тебе вот по какому поводу…

Выслушав Георгия Васильевича, Валерий Петрович изменился в лице.
- И ты скрывал такое?.. вот это друг называется… я к нему со всей душой… знаешь, Жора, кто ты?..
- Ладно, не пуржи – я сам узнал об этом только когда заболел…

«Заболел» - какое точное слово в данном контексте. – подумал Человаров. – Явно, проведение Божье.

- Ну, да, так бывает – в аварию человек попадёт и бамс, на тебе – либо экстрасенс, либо пророк, либо, как в твоём случае, гениальный режиссёр-постановщик…
- Не издевайся – придёшь, посмотришь, потом скажешь, гениальный или нет…
- А кто ещё будет?
- Паша Погонышев с супругой.
- Ага, значит и мне с супругой?
- Желательно… очень желательно, Валера…
- Дело в том, что мы с ней поцапались основательно… она меня видеть не хочет… разводом грозит…
- Давай, я сам с ней поговорю?
- Иди, попробуй, она в доме.

Если режиссёр не умеет справиться с женским сердцем, то его место не в театре, а при вокзальной уборной.

Человаров вышел из дома Охрипцева, казалось, с тремя улыбками на лице.
Охрипцев ревностно улыбнулся.
- Вижу, договорился… во сколько?
- Ровно в 19:00. Без опозданий.
- Буфет будет? Ну, там, пиво, шампанское, бутерброды с колбасой…
- Всё будет, как положено.
- А после спектакля, обмоем это дело, как положено, да? Иначе развития и успеха твоему театру не видать, учти – примета такая…
- Договорились. Но и у меня к тебе просьба.
- Всё, что в моих силах…
- Да особых, титанических усилий не потребуется… я дам тебе телефон, заснимешь на камеру? Но только так, чтобы Дарья не видела, а то стесняться начнёт…
- Не вопрос. А ты что, кино хочешь снимать и пускать в интернет?
- Кинематограф?.. отличная идея, Валера, но это другим этапом, а сейчас я хочу посмотреть, как мой театр выглядит со стороны…
- Хочешь честно?
- Что?
- Со стороны ты выглядишь, мягко сказать, хреново… осунулся весь, лицо серое, землистое…
- Так надо для роли… специально трое суток не спал и не ел…
- Жора, это фанатизм…
- Иначе нельзя, Валера… искусство требует жертв…

Воскресенье выпало праздничное – Вербное! Церковь благословляет вкушение рыбы. Дарья Михайловна пришла из храма весёлая, ещё более румяная.
Муж встретил приветливо.
- С Праздником!
- С Праздником!
- Мнцуа, мнцуа, мнцуа… завтракать будешь?.. а то ведь нам ещё контрольный прогон сделать надо…
- Делай что хочешь – я вся в твоей власти… только лицо мазать золой не хочу…
- Вот те на!.. нет, ну надо же – в самый последний момент она решила характер мне показать… посмотри на себя в зеркало – как с таким лицом играть покойника…
- Она что, Лаура, уже умерла?
- Всё ясно… это протест… бунт… демарш…
- Что ты делаешь?
- Стол буду сервировать на всю катушку…
- Не рано ли?
- Самое время… позвоню ребятам, раньше придут… сядем за стол да как гульнём… штукатурка с потолка будет сыпаться…
- У нас досчатый потолок…
- Значит, доски будем выдёргивать во хмелю, щас гвоздодёр принесу, и стулья ломать… представляешь, люстра вдребезги – весь пол в хрустале…
- Ты серьёзно?
- Вполне. Во мне проснулся буйный алкаш… неделю буду не просыхать… весь дом разрушу, а руины сожгу…

Она выбежала из комнаты. Через минуту вбежала.
- Так пойдёт? – лицо её было густо покрыто золой.
- Это перебор – ты не Золушку играешь… знаешь, что меня бесит в тебе, как режиссёра?
- Что?
- Что тебе это не интересно… тебе наплевать на мои вдохновения и старания… ты не болеешь театром, как я…
- Не всем дано быть гениями…
- А я не требую от тебя гениальности… прояви хотя бы способность…

Человаров, одетый уже в ролевое, вынес из театральной комнаты кресло, внёс и расставил четыре стула. Посмотрел на часы. 18:45. Спустился в гостиную. Оглядел стол: тарелки, ножи, вилки, салфетки.
- Даша, а где пиво, шампанское, бутерброды?
- В холодильнике!
- Давай, выходи уже – десять минут осталось… слушай, а мы о звонках не позаботились… и вешалки надо достать… где у нас вешалки?.. театр, Дашенька, начинается с вешалки!..
- Ой, да успокойся уже… кому нужна эта твоя дотошность… на крючки повесят, не переломятся…

18

Дарья Михайловна вошла в гостиную. У Георгия Васильевича отвисла челюсть. На ней было сильно приталенное бордовое платье, выше колен, с глубоким декольте на груди, белый фартук, белый чепец и остроносые красные туфли на высокой шпильке. Но самое поразительное было на лице. Левая сторона лица была покрыта золой и выглядела не болезненно даже, а смертельно. Правая же сторона полыхала здоровым, молодецким румянцем.
- Стоп, стоп, стоп! Лицо да – гениальная находка… платье, фартук, чепец в допуске, но туфли… тогда не шили таких туфлей…
- Кто знает, какие шили тогда туфли… зато они меня сильно молодят…
- Пожалуй, да – для молодой Инезы подходит, а старая Лаура всё равно лежит под одеялом…

Публика собралась. Пришлось поставить ещё один стул. К радости руководителя театра, Надежда Охрипцева привела свою двоюродную сестру Людмилу Чернышову, которая работала воспитательницей в детском саду, и в народе слыла очень интеллигентной и культурной.
Пахло недорогой парфюмерией. Косметика и наряды в границах сельской эстетики.

Валерий Петрович Охрипцев перещеголял всех. Он пришёл в галстуке с олимпийской символикой 1980 года. Его гладко выбритое лицо выражало галантность и полное понимание происходящего. Георгия Васильевича, уже вошедшего в роль Дона Гуана и накрытого капюшоном, он поприветствовал крепким рукопожатием, от чего тот сморщился и пафосно произнёс:
- О, тяжело пожатье каменной десницы! Оставь меня, пусти – пусти мне руку…
Все рассмеялись. Инезе-Лауре олимпийский рыцарь страстно поцеловал кисточку и мягко произнёс:
- Синьорина, вы очаровательны…
- Валера, я тебя не узнаю… – Дарья Михайловна так смутилась, что, казалось, даже зола покраснела…
- А что, Дашенька, не взять ли нам его в свою труппу?..
- Я не против… но это уже будет не семейный, а многосемейный театр…

Режиссёр-постановщик посмотрел на часы.
- Друзья мои, пора начинать! Поднимайтесь в театральную комнату, там открыто, мягко звучит музыка… Валера, ты любишь джаз?
- Обожаю…
- Отлично… рассаживайтесь… согласно купленным билетам… шутка…
- А-ха-ха-ха…
- А что, я могу поработать на кассе…
- Об этом потом поговорим – пора начинать… ступайте, мы явимся через минуту…

Прошло минут пять, или семь.
Дарья Михайловна не выдержала:
- Ну, всё, хватит… неудобно уже… пойдём…
- Погоди, сейчас Валерка хлопать начнёт.
И правда, раздались одинокие хлопки, и тут же к ним присоединились другие.
- Вот теперь пора… Пауза, Дашенька, – верх актёрского мастерства!

Супруги-актёры встали перед закрытым занавесом. Поклонились публике. Георгий Васильевич повёл представление.
- Итак, друзья, мы вам покажем пьесу, в стихах, которая называется «Дон Гуан – много лет спустя»…
- По Пушкину что ли? – Охрипцев отчего-то ёрзал на стуле.
- Нет, у нас свой автор… – двойственно улыбнулась Лаура-Инеза.
- Кто?
- Вот он, перед вами…
Гуан Человаров скромно опустил глаза.

Охрипцев вскочил с места.
- Жора, ты поэт?!. Это уже второй удар по нашей дружбе!!!
- Сядь! – прошипела Надежда и потянула мужа за галстук.

Георгий Васильевич продолжил. Открыл занавес.
- Ни хрена себе! – воскликнул Погонышев, искусный чучельник и краснодеревщик, поражённый декорациями.

Взору публики предстала следующая картина: на фоне зелёных холмов и виноградников Андалусии, угадывались очертания древнего замка… слева стояла ещё живая берёзка, справа осинка…
- Тише ты, кабанщик! – Светлана толкнула мужа в бок.

Охрипцев и тут не выдержал.
- Надо было вербу поставить – сегодня же Вербное воскресенье!
- Да гадский же потрох – мы кого будем слушать, вас, алкаши несчастные, или артистов! – открыто возмутилась Надежда. – Знала бы, что ты такой осёл, ни в жисть бы не пошла!

Дарья Михайловна скрылась за складками левых штор, за берёзкой. Там же ждала своего часа и сложенная раскладушка.
Георгий Васильевич взял посох, который стоял за осинкой и, шагая на месте, начал спектакль.
Но перед тем, как произнести первое слово по тексту, пристально посмотрел на Охрипцева.
- Валера, ты не забыл?
- Что, Жора?.. а, понял, понял… не волнуйся, всё будет волшебно…

Надо сразу отметить, Георгий Васильевич, как сам он счёл, применил ультраэкстрагениальный приём – он не стал ориентироваться на Высоцкого и Куравлёва в картине Швейцера, его Дон Гуан высокий и сухой, подобен Дон Кихоту, а Лепорелло маленький, кругленький, как Санчо Панса. Поэтому, когда он играл Гуана, то смотрел влево и вниз, а когда Лепорелло – чуть приседал и косил глаза вправо и вверх.

                Действие первое

Два брата во Христе Гуан и Лепорелло
Из Иерусалима возвращаются на родину,
В благословенную обитель…

Публика замерла. Всё шло хорошо. Человаров поймал кураж. Он словно вышел в открытый космос и летел, летел, летел…

Долетев до второго действия, он объявил его и открыл занавес. Дарья Михайловна лежала на раскладушке зольной стороной лица к публике.
- Боже мой, что с ней? – прошептала Светлана.
- Она в образе, деревня… – пояснил муж.

Второе действие завершилось. Довольный, и собой и женой, Человаров закрыл занавес.
- Жора, пора антракт делать! – выкрикнул Охрипцев.
Погонышев поддержал.
- Да, хорошо бы пивка… я леща принёс копчёного – сеструха угостила… у них экспедитор в Астрахань ездил, привёз…

От леща исходил такой аромат, что не вкусить его под холодное пиво было бы в высшей степени не простительно. И Человаров вкусил. И все вкусили.

- Знаешь, Жора, что я хочу тебе сказать… – начал Охрипцев, нацелившись налить себе второй бокал.
Жена резко отдёрнула его руку.
- Потом скажешь, иначе, боюсь, мы не досмотрим представление до конца…
- Нет, Надя, можешь меня зарезать – вот нож, но я всё же скажу… Люди, я призываю вас – оцените момент!.. мы стали свидетелями неординарного события, исторического события – на наших глазах родился гений… я бы даже сказал, гений широкого профиля…
- Валера, да ты блестящий гладиатор! – Погонышев удивлённо развёл и потряс, сверкающими рыбьим жиром, руками.
- Оратор. – поправил Человаров.
- Не перебивайте!.. У нас теперь есть свой местный Чехов… а может и Пушкин, и, даже, Шекспир… не говоря уже о Станиславском, Шаляпине и других…
- А причём тут Шаляпин? Он не поёт… или ты ещё и поёшь, Жора?..
- Не перебивай, Паша, сказано же тебе!.. ну вот с мысли сбил… короче, когда ты, Жора, помрёшь, мы с Пашей собственными руками сделаем и установим тебе памятник…
- Где?
- На перекрёстке, напротив бывшего магазина…
- Однозначно! Отличное место… – подтвердил Погонышев. – И меморальную доску к дому прикрутим…
- Мемориальную, Паша…
- Да, мемориальную… извините, язык плохо слушается… водочки бы – для свободы красноречия... грамм пятьдесят, не больше… с пивком оно бы хорошо расправило…

Такой оценкой и перспективой Человаров был польщён, но испугался последних слов кабаньера – если его ублажить, то и Охрипцев заведётся, и тогда уже будет не до спектакля. Тихим, слегка дрожащим голосом он прервал прения.
- Всё, ребята, антракт окончен… и больше отвлекаться не будем… прошу всех в зал…

Распахнул занавес и представление потекло дальше:

                Действие третье

Служанка открывает ворота…
Монах врывается, как ветер…
Хотя седой уж весь, и сморщенный, как простыня,
Которую долго стирали и сильно отжали…

     Гуан:
Но отчего так долго?
Как она?
Жива ли?

     Служанка:
Да, жива… Но умирает…
И ей тревожиться нельзя…
Желает исповедаться хозяйка…

     Гуан:
А ты, я вижу, черноглаза… мила, плутовка…
Как зовут?
(а про себя)
Но что это со мною, право?
Как будто вновь я дерзкий кавалер –
Готов за первой встречной волочиться…

     Служанка:
Инеза я. Но вам монахам подобает
Держаться в стороне от девичьей красы…

     Гуан:
А ну-ка повтори! Я не ослышался? Инеза?

     Служанка:
Да, Инеза.
Меня назвали так в честь матери моей,
Замученной каким-то Дон Гуаном…

     Гуан:
И чем же он её замучил?

     Служанка:
Она любила его сильно… Тосковала…
И руки наложила на себя,
Едва на свет я появилась…

     Гуан:
О, Господи! Какое искушенье…
И мученье… Неужто зря ходил в Иерусалим
И гроб Твой, Господи, напрасно лобызал я…
Иль солнце нынче столь активно? Не пойму…

     Служанка:
Что Вы сказали?

     Гуан:
Себе я это.

     Служанка:
Я проведу Вас, следуйте за мной.

     Гуан:
Я сам… Здесь всё как прежде…
Если бы ты знала –
Здесь каждая ступенька мне родня…

                Действие четвёртое

Гуан вошёл, откинул капюшон,
Луара поднялась на локтях
И смотрит на него, широкими глазами…

     Лаура:
Повеса, ты?!..

     Гуан:
О, да, Лаура, это я!

     Лаура:
Зачем пришёл? Не видишь, умираю…
(упала на подушку, глаза закрыла, слёзы
стекают на виски, и желваки
под тонкой кожею играют нервно…)

     Гуан:
Ты исповедаться хотела…

     Лаура:
Кому угодно, только не тебе.

     Гуан:
Как видно, не простила…

     Лаура:
Уйди, убийца, с глаз моих подальше!

     Гуан:
Будь милосердна, отпусти…
Господь так учит…

     Лаура:
Что? Бога вспомнил? Богомолец…
А помнишь ли, скотина, как лежал здесь
С рукой раздробленной, с пробитою башкой…
И я ходила за тобой… стирала, мыла…
В надежде сглатывала гной…
А ты, исчадье адское, бесовское отродье,
Едва поднялся, сразу к Доне Анне…
На ней женился, гад, а, не на мне…

     Гуан:
Она при родах умерла…
Лаура, сжалься…

     Лаура:
Я всё простила бы… Но ты же, сволочь,
В монахи умыкнул… и даже
Не соизволил, демон, объясниться,
И попрощаться не зашёл…

     Гуан:
Прости, прости Лаура…

     Лаура:
Не прощу!

     Гуан:
Но как, скажи, я мог жениться на тебе?
Ведь ты была под стать мне – дьяволица…
Ты ж принимала всех тут без разбору…
С такими время проводить приятно, да,
Но в жёны не берут таких…
Или не знаешь?
Как, если бы у нас родились дети,
Ты б воспитала их?
Каким примером от себя?
И я хорош был… нету оправданья…
Какое мы бы им наследство дали?
Разумеешь?

     Лаура:
Каким речам ты научился у монахов…
А раньше так не рассуждал –
Чуть что и сразу в сердце шпагу…
Ты хоть считал проколотых тобою?
Дон Карлос был со мной любезен
И взял бы в жёны может быть меня,
Но ты его зарезал, как ягнёнка…
И где?

     Гуан:
Он сам на шпагу напросился…
Я не хотел… Господь свидетель…

     Лаура:
Уйди, уйди… Дай умереть спокойно…

     Гуан:
Нет, не уйду! Меня ты знаешь –
Настойчив я до смерти, и упрям…
Да, в монастырь ушли мы с Лепорелло,
И там я многое постиг и передумал…
Мне дали послушанье по заслугам:
Отхожие места блюсти… и…

     Лаура:
И поделом тебе… Я слышать не желаю
О подвигах монашеских твоих…
Я умереть желаю в тишине.
Ступай, ступай своей дорогой.
Иль не насытился ещё ты кровью?

     Гуан:
Лаура, сжалься надо мною…
Былого не вернёшь, и ход событий не изменишь,
А умирать с тяжёлым сердцем
Страшно…
(падает на колени, целует руки, шепчет о любви,
вспоминает лучшее, из их былого мимолётного счастья,
раскаивается во всех своих грехах,
громко, со слезами, призывает на помощь Бога…)

                Действие пятое

Гуан приходит на кладбище…
Его встречает верный брат-слуга…

     Лепорелло:
Ну, как, добился своего?
Простила?

     Гуан:
Простила…
Но не сразу…
И исповедалась…
И отошла…

     Лепорелло:
И слава Богу… 
Что ж, уходим.
Признаться, я соскучился по келии моей…
А ты?

     Гуан:
И я, но прежде…

     Лепорелло:
Что ещё?

     Гуан:
К могиле Доны Анны подойду…

Дарья Михайловна выглянула из своего укрытия и подошла к мужу. Финальная пауза и поклон.

- Браво! – выкрикнул Охрипцев и горячо захлопал в ладоши.
И все захлопали.

Человаров проснулся. Посмотрел на часы. Было около четырёх утра. Голова гудела, во рту словно кошки нагадили.

Чрезмерное употребление алкоголя ускоряет старение человеческого организма, омрачает и сморщивает душу, заражает ум апатией.

Георгий Васильевич поднялся, прошёл в гостиную, попил томатного сока, взял телефон и стал просматривать отснятый материал.

В принципе, он был доволен и постановкой в целом, и работой актёров в частности. Однако, выходить на широкую публику ему расхотелось категорически. Ему живо представились все мытарства и жертвы этого пути. И продолжать бултыхаться в этой жалкой комнатушке он уже не находил смысла.
Какая Москва? – думал он, – Какие гастроли? Возраст уже не тот – всё надо делать вовремя. Забор бы поправить, дровяник новый поставить, поликарбонат на теплице поменять… и вообще, пожить уже без феерических затей…
.
.
.
(на пожелания и обещания литературных персонажей автор гарантии не даёт, ибо сам он пребывает в режиме полной импровизации и просто, беззаветно любит своих героев, которые живут, благодаря ему, разнообразно и весело)


06.03.2026 - 05.04.2026