Гонка вооружений и чашка чая

Гонка вооружений или спасение за чашкой чая

Квартира на Крестовском острове в этот час была уже не той, что днём. Это было пространство, сотканное из теней, где каждый предмет, казалось, жил своей, особой жизнью, отдельной от человека, но созвучной его настроению. Высокие потолки, украшенные лепниной, терялись в полумраке, и казалось, что оттуда, из этой темноты, на тебя смотрят века — не столько петербургские, сколько общеевропейские, барокко и классицизм, смешавшиеся в этом интерьере, где каждая деталь была продумана, но не выставлена напоказ. Свет в ней не горел — только настольная лампа под зелёным абажуром выхватывала из темноты письменный стол, край кресла и половину лица сидящего в нём человека. Тень, падавшая от абажура, была такой плотной, что казалось, её можно потрогать рукой, и в этой тени прятались книжные полки до потолка, где фолианты в кожаных переплётах стояли так тесно, что, казалось, они дышали, перешептываясь на своих древних языках. Тяжёлые портьеры, бархатные, с золотыми кистями, скрывали окна, и за ними угадывалась набережная, Нева, город — но здесь, внутри, всё это было неважно, здесь был свой мир, созданный из дерева, стекла и вечерней усталости. Матовое стекло старинного шкафа, в котором поблёскивали хрустальные рюмки, отражало слабый свет, и в этом отражении чудились призраки былых застолий, былых разговоров. Пахло здесь кофе, воском для мебели и чем-то ещё — той особенной, чуть горьковатой нотой одиночества, которая въедается в вещи, когда живёшь один. Но последние полгода этот запах стал слабее — в квартире появилась Ирина, и теперь пахло ещё и сушёными травами, и яблочным пирогом, и тем особым, женским уютом, который невозможно имитировать.

Виктор Марьянович сидел в кресле с высокой спинкой, в пуловере цвета горького шоколада. На носу — очки в тонкой оправе, которые он то и дело поправлял, хотя они не сползали. Перед ним на столешнице стояла чашка с остывшим кофе, лежал раскрытый ноутбук с металлическим корпусом, и на экране мерцала карта сетевых соединений — цветные линии, уходящие в никуда.

Напротив, на кожаном диване, расположился Баэль. Он сидел неподвижно, и казался в этой уютной комнате чужеродным телом — слишком тяжёлым, слишком древним, словно его вырубили из скалы и принесли сюда по ошибке. Тени падали на его лицо так, что нельзя было понять, смотрит он или спит с открытыми глазами.

— Я тут подумал, — начал Виктор Марьянович, отхлёбывая кофе и морщась — остыл. — Если отбросить эмоции, принимаемые меры пока выглядят скорее как неудобства. По крайней мере для людей с базовыми компьютерными навыками. А таких в России пока ещё достаточно. Блокировки — это гонка вооружений. Огромное количество энтузиастов уже вовлечено в рынок доступа к свободному интернету. Они будут искать обходы, разрабатывать новые методы обфускации и маршрутизации трафика.

Он сделал паузу, ожидая реакции. Баэль молчал, и тогда Виктор Марьянович продолжил, набирая инерцию:

— Государство при этом неизбежно оказывается перед выбором: либо наносить серьёзный ущерб собственной экономике, либо мириться с существованием «нелегитимного» трафика. Можно возразить, что следующим шагом станут повсеместные «белые списки». Но это уже будет означать фактический демонтаж значительной части экономики и серьёзный системный кризис.

— А ты знаешь, — добавил он, помолчав, — за что я люблю свою работу? За то, что в ней есть ясность. Есть закон. Есть нарушение — и есть наказание. Наказывают. Жестоко наказывают. Но здесь, в этой истории с интернетом, я не вижу ясности. Кто нарушитель? Кто наказывает? И кто вообще имеет право решать, кому дышать, а кому — задыхаться? Здесь, — он постучал пальцем по столу, — здесь нет суда. Есть только приговор. И это для меня неприемлимо.

Баэль долго не отвечал. Он взял со стола свою чашку,  отпил глоток. Кофе был чёрным, без сахара, и в этом тоже было что-то символическое.

— Ты рассуждаешь как технократ, — наконец подал голос Баэль. Голос его был низок, чуть хрипл, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Ты считаешь, что у них есть выбор. Что они взвешивают ущерб и выгоду. А если они не взвешивают?

— Не могут не взвешивать, — покачал головой Виктор Марьянович. — Даже самая безумная бюрократическая машина вынуждена учитывать последствия. Иначе она развалится.

— Она и развалится, — сказал Баэль. — В этом и дело. Складывается ощущение, что сами инициаторы этих мер не до конца понимают их последствия. В этом смысле идея тотальных ограничений — это своего рода «Лебединое озеро», сигнал финальной стадии. Ты это хотел сказать?

Виктор Марьянович удивлённо поднял брови. Он точно не произносил этих слов вслух, но Баэль, казалось, прочитал их у него в голове.

— Почти, — признался он. — Я бы добавил, что сейчас вопрос не столько в том, чтобы реагировать на каждое новое ограничение, сколько в том, чтобы выстраивать собственную устойчивую инфраструктуру доступа — и наблюдать, к чему всё это приведёт. Скорость событий свидетельствует о том, что ждать остаётся недолго. Я бы поставил на два-три года.

— Оптимист, — усмехнулся Баэль. — Я бы дал полтора.

— Почему?

— Потому что терпение людей не резиновое, а экономика не железная. И когда рухнет первое, второе последует за ней. Ты прав в одном: гонка вооружений уже идёт. Но ты забываешь, что у государства есть оружие, которого нет у энтузиастов. У него есть право выключать свет. Буквально.

— Выключать свет? — Виктор Марьянович даже привстал в кресле. — Ты серьёзно? Отключить электричество всей стране, чтобы заблокировать десяток сайтов?

— Не всей, — спокойно ответил Баэль. — Достаточно точечных отключений в дата-центрах. Или давления на провайдеров — не технического, а административного. Штрафы, обыски, уголовные дела. Энтузиасты могут быть сколь угодно изобретательны, но когда провайдеру грозит лишение лицензии, он быстро найдёт способ отсечь любой трафик. Не потому что хочет. А потому что боится.

— Значит, ты считаешь, что мы проиграли? — Виктор Марьянович снял очки, протёр их уголком свитера. — Что вся эта история закончится полным закрытием?

— Нет, — Баэль покачал головой. — Я считаю, что они проиграли. Просто ещё не поняли этого. Чем больше ограничений, тем больше людей научится их обходить. Чем больше «белых списков», тем быстрее рухнет экономика. И тогда им придётся выбирать: либо власть, либо интернет. Власть они, скорее всего, выберут. Но интернет от этого не исчезнет. Он уйдёт в подполье, в мессенджеры, в частные сети. Станет другим — медленнее, дороже, опаснее. Но он останется.

— Ты говоришь как революционер, — тихо сказал Виктор Марьянович.

— Я говорю как тот, который уже видел, как закрывают страны, — ответил Баэль.

В прихожей звякнул ключ. Дверь открылась, и в квартиру, снимая пальто на ходу, вошла Ирина. Её лицо, раскрасневшееся от вечернего холода, было живым и тёплым, как печка после долгой растопки. В руках она держала бумажный пакет, из которого торчала сдоба — румяная, с маком, похожая на маленькое солнце, случайно закатившееся в этот полумрак.

Чай, который она заварила, был таким, что сам господинТрамп, окажись он на Крестовском, немедленно потребовал бы рецепт и отправил его в «Нью-Йорк Таймс» с пометкой «срочно». Заварка была крепкой, почти чёрной, с той особенной, терпкой горчинкой, которая не режет, а обволакивает, как старое, хорошо выдержанное вино. Кипяток, залитый в заварной чайник из пузатого, латунного самовара, дал напитку ту самую температуру, когда пить ещё нельзя, но уже хочется — и ждать приходится мучительно долго.

Баранки лежали на тарелке горкой, и каждая была величиной с детский кулак. Снаружи — твёрдая, хрустящая корочка, посыпанная маком, который прилипал к пальцам и рассыпался по скатерти чёрными точками, как звёзды на ночном небе. Внутри — мягкий, чуть сладковатый мякиш, который пах дрожжами, мёдом и той особенной, булочной свежестью, которая бывает только у выпечки, испечённой не в промышленной печи, а в маленькой, старой, где тесто поднимается всю ночь, слушая, как тикает будильник.

Мёд, поданный в керамической плошке, был густым, почти твёрдым, с восковыми прожилками, которые таяли на языке, оставляя послевкусие липы и лугового разнотравья.

Ирина села на свободный стул, подвинула к себе кружку, отломила баранку и сказала:

— Я в коридоре слышала краем уха. Про блокировки. Вы тут спорите, а по-моему, всё проще. Вы оба забываете, что люди — не компьютеры. У них нервы. У них дети, которые хотят смотреть мультики, и старики, которые хотят поговорить с родными по видеосвязи. Когда у человека в пятый раз за вечер падает интернет он не может узнать, как там его дочь в другом городе, он не будет думать про обфускацию и маршрутизацию. Он будет думать: «Почему мне мешают жить?» И если таких людей станет много… — она откусила баранку, прожевала и закончила: — …то власть это почувствует. Не сразу. Но почувствует.

Виктор Марьянович посмотрел на неё с уважением. В её словах была та простая, бытовая мудрость, которую он сам часто упускал, увлёкшись схемами и прогнозами.

— Ты права, — сказал он. — Мы говорим о технологиях, а надо говорить о людях. И о том, что за попытку их заставить дышать по чужому графику — наказывают. Жестоко наказывают. Только кто будет наказывать? И когда? Вот в чём вопрос.

— О людях, — кивнула Ирина. — И о баранках. Пейте чай, а то остынет.

Она взяла свою кружку и вышла на кухню, оставив мужчин одних.

Тишина в комнате стала гуще. За окном, за тяжёлыми портьерами, уже совсем стемнело, и только свет настольной лампы выхватывал из полумрака их лица — усталые, но не сдавшиеся. Баэль долго молчал. Пил чай маленькими глотками, отщипывал от баранки по крошке. Виктор Марьянович не торопил.

Наконец Баэль поставил кружку на блюдце, вытер губы тыльной стороной ладони и произнёс:

— Стихи. Я обещал.

Он закрыл глаза на секунду — и, когда открыл их, в них не было ни усталости, ни холода. Была только тихая, давняя боль. И он начал. Негромко, почти шёпотом, на английском — языке, который здесь, в этой петербургской комнате, звучал чужим, но почему-то правильным, словно древняя латынь в католическом храме.

They do not cut the branch — they saw,
so that the screeching lasts and lasts.
Behind the shut valve — waterfall
in a neighbor’s pipe, behind the wall, it whistles past.

You thought it was a fortress — layer on layer
of screens, of papers, buttons, copper veins.
But if tomorrow you wake up not there
and find you cannot enter — not the domains

of a webpage, not a site, not into the core,
not your own hallway, not the phone,
not the conversation that could restore
you from those edges where you were born —

you’ll see the cage was built inside your head.
Its blueprint is your own silence, your own shame.
And you yourself locked the door and fled
when you decided it was not a country’s game,

just a glitch, a bug, a temporary mess.
That they will fix it tomorrow, well, let’s wait…
But the wire is cut, and the hearth’s address
has long gone cold in every part of your state.

Don’t wait. Don’t fear. Don’t beg. Just take
the detour route where there are no fools,
no walls, no cages, no make-believe, no fake.
And remember: wires are not fetters. Words are tools.
They are freer. And they have no rules.(1)

Баэль замолчал. Виктор Марьянович сидел, не двигаясь. За окном уже совсем стемнело, и только свет настольной лампы выхватывал из полумрака их лица — усталые, но не сдавшиеся.

— Хорошо, — наконец сказал Виктор Марьянович. — Только одно не так.

— Что?

— «Words are freer». Это ты загнул. Слово — оно тоже под колпаком. Ты забыл?

Баэль усмехнулся — впервые за этот вечер.

— Тогда остаётся только чай, баранки и молчание, — сказал он.

— И это неплохо, — ответил Виктор Марьянович и налил себе ещё.

Из кухни доносилось тихое: «Я же говорила — чай спасает». И это было единственной правдой, в которой никто не сомневался.

Позже, когда Ирина уже спала, а Баэль растворился в ночи, Виктор Марьянович сидел у окна и смотрел на Среднюю Невку. Чёрная вода несла свои воды к заливу, и в этой вечной, неторопливой работе было что-то успокаивающее. Он думал о том, что сказал Баэль. О клетке, которую человек строит сам. О проводах, которые не путы. И о том, что даже если завтра отключат всё — останется чай, баранки и эта женщина, которая спит в соседней комнате. А это, наверное, и есть главный обходной путь. Не тот, что в настройках роутера, а тот, что внутри. И его не заблокирует ни один фаервол.

«А тех, кто пытается заблокировать саму возможность дышать, — подумал Виктор Марьянович, глядя в темноту, — наказывают. Жестоко наказывают. Только кто будет наказывать? Когда? И где тот суд, который вынесет приговор?» Он не знал ответа. Но знал, что вопрос остаётся. И что завтра утром он снова откроет ноутбук, и карта сетевых соединений замерцает своими цветными линиями, и гонка продолжится. А вечером снова будет чай. И баранки. И разговор. Потому что это — единственное, что нельзя заблокировать. Даже если очень захотеть.

Примечания:
(1) перевод с английского:

Не ветку рубят — пилят. И визг
длится и длится. За сломанным вентилем — водопад
в соседской трубе. За стеной — свист,
сквозняк. А ты думал: крепость, оклад

экранов, бумаг, кнопок, медных жил.
Но если проснешься завтра не там, поймёшь: не войти —
ни на веб-страницу, ни в ядро, ни в тыл
собственной прихожей, ни в телефон, ни в разговор, что смог бы спасти

тебя от того, где ты начал дышать, —
увидишь: клетка была у тебя в голове.
Её чертёж — твоя тишина, твоя же стать
и страх. И дверь запер сам, когда решил, что это не более чем

сбой, глюк, временный баг. Починят. Постой…
Но провод перерезан. И адрес тепла
остыл повсеместно. Ни в какой звезде — ни одной
искры. Не жди. Не бойся. Не кланяйся. Сойди с круга

на объездную тропу, где нет дураков,
ни стен, ни клеток, ни кукол, ни фальшивой игры.
И запомни: провода — не кандалы. Слова — не оковы. Таков
их норов: они свободней. И правил не знают. Ни дыры,
ни потолка.