Костик Начало

          Как рождаются рассказы? Загадки творчества!
 
          Художественное творчество — это всегда живая эмоция. И насколько ты смог её передать, от этого зависит: найдёшь отклик в душе читателя или нет.
          «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…» С прозой то же.
          Рассказ и жизнь не одно и то же, но жизнь присутствует обязательно: чьи-то истории, плюс собственный опыт и обязательно живая эмоция, что-то тебя должно затронуть, чтоб состоялся рассказ. С миру по нитке — голому рубашка.

          Постепенно рассказов набралось на книжку, а потом и на вторую.

          Раньше думала: вот-вот, ещё немного и появится книга — повесть о Костике, Косте Маленьком, нашем сыночке, потому что хочу, чтобы он жил, хотя бы в книге. Прошёл год, три, десять, тринадцать, пятнадцать лет со дня его гибели, книга так и не появилась.

          Так долго я вынашивала эту книжку! Мучили сомнения.
          Напишу ли я когда-нибудь книжку о моём мальчике? Напишу ли её так, чтобы каждый задумался о себе и своей жизни? Смогу ли?
          Как мало в жизни доброты и любви, крохи… Из меня и крохи не выжмешь.
          Чудесный мой муж, мой Костенька, Костя Большой, именно на нём держится наша семья.
;

          Семья

          У нас такая семья: папа Костя, он же Костя Большой, и мама Люба, а также наши дети: Костя Маленький, хотя он самый старший; Мишенька; Игорёк; Любочка, но никто не зовёт её Люба Маленькая, её называют просто: Дорогая, и Максимка. Мы очень счастливы, хотя подчас бывает очень трудно.

          У Пушкиных в семье было четверо детей. Папенька их называл: «Сашка, Машка, Гришка и Наташка». Старший был назван в честь папы, младшая — мамы. Похоже, мы пошли по их пути.

          Сначала в семье один за другим появились три сыночка. И жили мы примерно так:

          Достала… или любовь-злодейка

          Достала, всё, не могу больше — Василий Иванович Чапаев жадно затянулся папиросой.
          Достала по самое не могу, уйду, но куда? Вот в чём вопрос! Детишек — куча, как их бросишь? Повязала по рукам и ногам. Ну, баба…
          Говорят, в заключении год за два идет, а у меня год — за три, точно, к доктору не ходи, и срок — пожизненный…
          Что делать? Куда податься?

          Дурак, ой, дурак, попался как «кур в ощип», сам в петлю голову сунул.

          А вы бы не сунули? Молодая, ядрёная, «кровь с молоком», с копной белокурых волос, глаза синие, ясные — «со слезой». Влюбился, пропал.
          Сначала и подойти к ней боялся: с высшим образованием, начитанная, за словом в карман не лезет. Таким только попадись на язычок, так отбреет — мало не покажется, на смех поднимет — только держись.

          А он кто? Работяга простой, товарищ надежный, не урод, конечно, но не Ален Делон.
          Женский пол его давно интересовал, но опыта не было.

          Как-то ехали с вечеринки домой — по пути оказалось, слово за слово — разговорились.
          Такой хороший, душевный разговор получился, как будто они родные люди, одинаково по разным вопросам думают. Совпадали не только суждения и мысли, а даже слова — хором иногда говорили.
          Не было, оказывается, между ними никакой пропасти, просто встретились два близких человека.

          Полюбила она его сразу и бесповоротно, приняла и душой, и плотью — в этом он и сейчас не сомневался. Муж и жена — едина плоть, как по Писанию, поженились в кратчайшие сроки, даже кольца не успели купить, потом докупали.

          Дураки молодые — как в омут с головой.

          Василий Иванович вздохнул, вспомнил, как стояли они на остановке и строили рожицы, смотрясь в новенькие золотые колечки.
          Лица их в отражениях то растягивались «поперек себя шире», то худосочно вытягивались по ободку. А они умирали от смеха.

          Всё им тогда было нипочём. Голодное и холодное, но весёлое было времечко.

          За модой следили. Она ему первым делом сострочила джинсы, а себе — узкую вельветовую юбку с жилеткой.
          В этой одёжке, в сабо на каблуках, она была обворожительна. Как он любил её тогда, с ума сходил, без неё задыхался.

          Ой, дурак, бежать надо было, куда глаза глядят, но подальше. Хотя её этим не возьмешь. Достанет…

          Вспомнил, как уехал на заработки с геологами в Восточный Саян.
 
          Так она и туда притащилась с грудным ребёнком на руках. Все их деньги угрохала на самолёт, прилетела на субботу-воскресенье, и куда? — в тайгу, в болото.

          Начальника партии чуть инфаркт не хватил, когда из вертолёта в таёжном распадке показалась она в той самой вельветовой юбке и на каблуках с грудником на руках.
          Они повылезали из палаток — зачуханные, заросшие, кругом комарьё, гнус — и на тебе — небесное видение.

          И премило так говорит, что прилетела хоть одним глазком на любимого взглянуть, а потом улетит и сможет дотерпеть до его возвращения осенью.
          Декабристка несчастная.

          Вот когда ему надо было тревогу забить и задуматься. Начальник потом долго орал, что скорее сам уволится, чем такую авантюристку на работу возьмёт. Кричал, а сам всё за сердце хватался.

          А он, Василий, цвёл и пах от таких доказательств её любви.

          Приятно было получать от неё письма мешками, писала каждый день — писательница.
          Из вертолёта с оказией сбрасывали почту: полмешка — ему, пол — всем остальным в экспедиции.

          — Ох, достала, достала… — Василий Иванович скрипнул зубами.

          Ему с детства приходилось нелегко: с такой фамилией такое имя дать ребёнку — папка весёлый оказался. Родители-вредители повеселились — а он расхлёбывай.

          А тут ещё жёнушка любимая «масла в огонь подливает».

          Хотя нет — масла от неё не очень-то допросишься.
          Ладно, раньше было голодно, хоть что-то готовила: завтрак там, обед, ужин. Каша, супчик, котлеты — какой-то минимум всегда был.

          Она, правда, ещё до свадьбы честно предупреждала, что мужчину, который любит поесть, ей не прокормить — не любит готовить. И вообще такие её раздражают. Её теория — «не человек для живота, а живот для человека». Но не до такой же степени!..

          Теперь и деньги есть, за последние годы он здорово поднялся, стал предпринимателем. Так нет — приходит голодный — а она:

          - Свари пельмени, милый, мне — пять штучек.

          И только попробуй возникни, так она томным голосом:

          - Дорогой, ты меня с кем-то путаешь, я не ткачиха с поварихой, я — третья сестра, которая…, — ну, вы сами знаете.

          Так что ж, если она мне родила трёх богатырей, так уж и делать ничего не надо. Сидит целый день дома, кофеёк попивает и смотрит канал «Культура». Достала уже с этим каналом.
          И ведь переключать не даёт, сразу елейным голосом:

          - Я на нём душой отдыхаю. Неужели вам нравится дрянь, что по другим каналам показывают, они же народ «опускают».

          Хоть третий телевизор покупай, потому что второй тёща любимая оккупировала — у той сплошная дикая природа.

          Ой, попроще баб искать надо. Чтоб убирала, готовила и, главное, не возникала.

          А то по улицам в своё удовольствие не прокатишься.
          Только он своего мустанга взнуздает, да стартанет на зелёный первым, так она ему:

          - Милый, не гони — я еще пожить хочу, вот тот справа подрезает, и, вообще, здесь не автобан…

          Да, готовить не любит, а по ресторанам — всегда пожалуйста. Поест, чаевые даст и с улыбочкой:

          - Передайте вашему шеф-повару, что борщ сильно переварен, это уже не борщ, а каша, долма — пересолена, а если это лобио, то я — испанский лётчик.

          Редкий случай, чтоб промолчала. Любительница повыступать.

          Общительная — страсть, знакомится с пол-оборота, прямо в транспорте, если больше одной остановки ехать, как так можно?
          Не успеешь оглянуться, уже с кем-то, чуть не за пуговицу друг друга держат, заливаются. Всё обсудят: от погоды до правительства.
          Бывает, люди на нашей остановке выходят, до дома провожают — наговориться не могут. Спрашиваю:

          — Это школьный товарищ, подруга?

          — Нет, — говорит, — только что познакомились.

          Но я людей где-то понимаю — сам люблю с ней поговорить.

          Да, попал я… Иногда не знаешь куда глаза девать, неудобно за неё — такое представление устроит.
          У неё в пятом поколении купцы были. Так ей купеческая жилка, видно, с генами попала. «Хлебом не корми» — дай поторговаться…

          На рынке нас уже знают, ждут. Со всеми поздоровается, всё попробует, выберет самое-самое… И начинается…
          И главное — удовольствие получает: сразу блеск в глазах, речь обходительная, такая свойская становится — последнее с себя снимешь и отдашь.
          Сам в сторонке стою, вмешиваться бесполезно. Потом спросишь:

          — Что тебе эти пять-десять рублей дают, если сотнями расплачиваешься?

          Она смеется:

          — Зато чупа-чупсы детям мне бесплатно обходятся. Как ты не понимаешь?
 
          Это же самая привлекательная сторона рынка и для покупателя, и для продавца — живое непосредственное общение, игра.
          Видать, не наигралась в детстве. Что с ней делать?

          Шопинг — это отдельное шоу.
          Всегда спросит то, чего нет в магазине, как это ей удаётся?
          И нравится ей, чтоб все вокруг неё бегали, всех загрузит.
          У самой вид скучающей королевы. А в конце:

          — Солнце, заплати и забери покупки.

          Он горбатится, а она в королеву играет.

          А тут взъелась — не так постригся.

          — Я, — говорит, — тебя за кудри полюбила, а ты под ноль стал стричься, под авторитета косишь — смотреть на тебя тошно.

          Я ж молчу, что я вижу, когда на неё смотрю, уж, чай, не девочка.

          Пробовал её воспитывать по молодости:

          — Давай я буду делать это, а ты — то.

          А она сделает гримаску, личико скукожит:

          — Люди начинают считаться, когда любовь проходит. Ты что, меня разлюбил? — и в глазах слезы. Начинаешь утешать и забываешь, с чего начал.
Теперь-то привык к ней, привязался. Теперь сложнее. Только начнёшь хмуриться, она как чувствует, змея:

          — Какой ты у меня умный, чуткий, благородный, только ты меня понимаешь, красавец мой…

          И ведь всё — правда. Надо отдать ей должное, его — адекватно оценивает.

          Иной раз даже жалко её становится, витает где-то в облаках, к жизни абсолютно не приспособлена, беспомощная, даже дверь сама открыть не может — верите?

          А тут вбила себе в голову детям Париж показать.

          Пробовал возражать:

          — Вырастут — сами съездят.

          А она на меня смотрит так серьёзно:

          — Нет, — говорит, — я много людей знаю, которые рады бы поехать, да возможности нет. Неизвестно, как у наших детей жизнь сложится. Давай их свозим, я тебя больше ни о чём в жизни просить не буду.

          Это ж надо, всем колхозом в Париж!

          А как я купил рулон рисовой бумаги, тушь и кисточку для иероглифов, так чуть не взорвалась:

          — Нельзя ли хобби чуть попроще, сложный мой?

          Как ей объяснить — это ж искусство, не могу же я школьной кистью в альбоме для рисования творить вечное.

          Или вот: у меня с детства интерес к языкам. Словарь новый купишь — сердится:

          — Зачем тебе испанский? — И так подозрительно, — ты что, с испанцами общаешься?

          — Нет, а вдруг доведётся…

          Не понимает:

          — У тебя, — говорит, — уже на полке туркменский, турецкий, итальянский, японский, немецкий, французский, английский. Ставить их некуда.
          Купи уж лучше китайский, может, пригодится — они скоро экономически тихо-мирно весь свет завоюют — я чувствую.
          Опять же рождаемость у нас падает, а их наоборот ограничивают, потому что уже каждый четвёртый житель Земли — китаец.

          Рождаемость, дети — это у неё отдельная тема. По вопросам воспитания заслушаешься — профессор.

          По молодости куда с ней только не ездил, через что только не прошёл: и к Никитиным за опытом, и в семейные клубы, и на лекции по детской психологии. Что только ни услышит — сейчас на практике применять.

          То «чепчик русалки» сшила и новорожденного сынка шмяк в ванну по программе «плавать раньше, чем ходить», смотрит: потонет или поплывёт. Хорошо я рядом был — вовремя подхватил.

          То просит какие-то кубики покрасить, то спорткомплекс в квартире соорудить. Она начитается — а я с детьми отдувайся.

          Только малыши подросли, начала нас по театрам и выставкам таскать:

          — Детям нужно гармоничное воспитание.

          И все выходные — вперёд и с песней.

          Ох, натерпелся я, когда она за меня принялась. Ухаживаешь — в театр водишь — это как водится. А когда поженились, уже и отдохнуть можно, всё. Так нет.

          — Я, — говорит, — очень оперу люблю, хочу, чтоб и ты со мной наслаждался.

          Пробовал опаздывать, ко второму акту приходить. Обижается:

          — Я с таким трудом билеты достала, и потом — ты такую арию пропустил…

          У самой чуть не слёзы в глазах, актриса моя трагическая. Терплю до сих пор.

          Пострадать любит, сентиментальная — жуть! Чуть что не так — в слёзы! И что страдать, если не мужик, а клад достался?! Не понимает! Достала!..

          Иногда так устанешь, бросил бы всё, хочется отдохнуть, просто вдвоём побыть. Предложишь:

          — Давай махнём куда-нибудь на пару-тройку дней, я за баранкой, куда хочешь увезу!

          Задумается:

          — За детей будет сердце болеть, и потом, если здорово будет — буду жалеть, что их нет с нами, а если плохо — что и ехать…

          Вот же дал Господь!

          А ревнивая какая! Прихожу однажды домой, переодеваюсь. Сама — ласковая такая, приветливая. Вдруг как подскочит:

          — У тебя губная помада на плече!!!

          Что тут началось! Думал — убьёт! Хорошо вскоре вспомнила, что сама чмокнула пять минут назад. Вот же наказание!

          А её и ревновать бесполезно.

          — У меня, — говорит, — есть два любимых мужчины, я не скрываю: Лотман и Хворостовский.

          Но один — старичок по телеку про культуру рассказывает, а другой — оперный певец из Лондона. Чего тут ревновать — у меня все преимущества — я ближе.

          Премию получил — решил ей подарок сделать.

          — На, — говорю, — тебе денежки, купи что хочешь.

          Она так потупилась и спрашивает тихо-тихо:

          — Можно я средство для похудания куплю? Если я буду красивой, то всё равно, что на мне одето, правда?

          Ну, я по широте душевной, махнул рукой — ладно! И денежки — тю-тю, только два килограмма прибавила. Но мне комфортнее — мягче.

          Умишко-то женский — не понимает, что «худеть» — это бизнес выгодный. Все равно, что трамплины продавать — кто до Луны выше подпрыгнет.

          А нам мужикам не форма нужна, а доброта да ласка. Хотя, конечно, приятная форма для глаза приятно. По-моему, женщина-тростинка, женщина-скрипка и роскошная женщина — все хороши.

          А тут ещё — уединишься, расположишься со вкусом: чайку нальёшь свежезаваренного (заваришь, конечно, сам), бутербродик сделаешь…
Так нет, подойдёт, хвать чашку. Спросишь так мирно:

          — Сделать тебе чаю?

          А она:
— Нет, я только глоточек попробовать, из твоей чашки вкуснее, — и за бутерброд…

          Что с ней делать?

          Книжку купишь — начнёшь читать. И книжку — хвать.

          Писательницу я из неё сделал. Стишки какие-то накропала и мне показывает, как?
          Я ж жалею её — правду ж не скажешь — похвалил её графоманские опусы.
          А она поверила — и пишет, и пишет.
          Со стихов на рассказы перешла, убогая моя.

          А я хвалю, пусть потешится — думаю.
          Так она додумалась и в редакцию снесла, а они печатать взяли.
          Небось, голову им заморочила, а может тоже пожалели.
          Потом в другую редакцию, в третью — и везде берут, везде печатают.

          Господи, не успеешь оглянуться, станет знаменитостью, и будет он — не мужик, а муж писательницы Костиной. А он ведь сам ого-го, крутизна — только для узкого круга, секретная миссия у него.

          С этой писаниной теперь и рот открыть страшно, только слово скажешь — сейчас всё в рассказ вставит — это у неё «записки с натуры».

          Ой, не хватает терпения, бедные мы мужики, бедные. Из-за потребности в них, бабах, такие муки терпим!

          А развестись? Не успеешь отдышаться, уж другая на шее сидит, ещё неизвестно, что достанется. Эту хоть маленько изучил.

          Да, не простая ситуация. Как быть, что делать?
          С тем светом легче. Про тот свет Василий Иванович твёрдо знал: ему — прямая дорога в Рай. Как только он заикнётся, кто у него жена, ему все грехи простятся. Бог всё видит, всё знает.
          А сейчас? Сейчас он купит себе бутылочку светлого пивка и пойдёт смотреть канал «Культура».

          И Василий Иванович бодро зашагал домой.

          Он открыл дверь. Из динамика доносилось:

          - Сэр Артур нервно курил трубку — леди Джейн стала решительно невыносима….

          — Ага, я — не одинок, «богатые тоже плачут», — подумал Василий Иванович, и ему стало легче.

          А навстречу уже летела сияющая жена с поцелуями и трое пацанов с визгом: 

          - Ура! Папа пришел!


          Когда я в ожидании младшего сына с занятий спортивной секции сочиняла этот рассказ, сидя на скамейке, моя соседка по лавочке заинтересовалась, о чём я так сосредоточенно пишу, и попросила разрешения почитать. Я разрешила.

          Женщина взяла блокнот, прочитала, но не засмеялась, как я ожидала, а сказала задумчиво:

          — Надо же, какая любовь! А ведь мы тоже когда-то из одной тарелки ели!.. — и вздохнула.
          — А сейчас?
          — Сейчас нет.
          — И куда всё делось?
          — Сама не знаю…

          В то время мы напоминали агитку счастливой советской семьи до такой степени, что однажды брат моей подруги поплатился за это.

          Он ехал разводиться, путь его лежал через Москву, и он остановился у нас на пару дней.
          А когда доехал до родного города, то помирился с женой — и они родили второго ребёнка.
          Через пару лет они всё же развелись, но его алименты уже были не 25 %, а 33 %.
          Подруга моя очень на нас за это сердилась.