6. Кудрявцева. Вдоль речки, направо

Автор:   Кудрявцева



Есть истории, которые наша память скрывает от нас. Вот эта страничка перелистывается, а эта, как ни мусоль её пальцем, пытаясь перевернуть, – никак. И становится досадно, ведь это всё мои странички. Ведь я сама их закрыла, я и открою. Ан нет, не получается. Бродишь этаким Шерлоком Холмсом в собственной голове по каким-то закоулкам, переходам, лестничным клетками, пытаешься разобраться — видишь так чётко, словно это было вчера – одноклассник Щукин со всей дури бьёт меня в лицо, а с чего всё началось не знаешь. И узнаешь ли когда-нибудь?

Пришли мы в школу, как и все советские первоклашки, в шесть-семь лет. Мне представляется теперь класс типовой московской школы, заполненный тридцатью эдакими беленькими хорошенькими куколками бабочек. Все одинаково маленькие, неумелые, домашние. Потом, уже в институте, узнала понятие "tabula rasa".

Конечно, на самом деле всё сложно, и мы были вовсе не куколками – у каждого свой характер и своя, пока маленькая, судьба. А всё-таки...

Попали мы в надёжные руки. К бережной, строгой, умной Евгении Николаевне. Ласково называли за глаза Евгешей. Статная, красивая, с огромным пучком и грудным низким голосом, словом, самая настоящая советская учительница, профи. Почему-то запомнилось, как на уроке труда она научила нас штопать носки. Я штопаю носки с тех пор на пятёрку с плюсом. Могу и с закрытыми глазами даже.

Наша школа была очень хорошая. Молодой креативный директор устроил и кинофакультатив для старшеклассников – Тарковский, Феллини, Вайда, – и театральную студию, и даже Окуджаву приглашал выступить на школьном концерте. Окуджаву уже без меня – я ушла после восьмого. Но и "взвейтесь кострами" тоже было. И было очень искренне. Просто потому что... Потому что. И это несмотря на моего папашу-антисоветчика, который в девяностые, кстати, внезапно стал ленинистом, глядя на это вот всё.

Я много болела, поэтому плохо помню первый класс. Видимо, уже во втором был урок, на котором Евгеша спросила нас — кем мы хотим быть? Я сказала – балериной или капитаном дальнего плавания. В тот день я была дежурной, осталась ненадолго после уроков. К учительнице пришла коллега. Они разговорились со мной. И честно сказали, что с моим здоровьем мои мечты не очень совместимы. Я была обескуражена. Родители мне ничего такого не говорили, видимо думая, что эти первые мысли о предназначении быстро изменятся, так зачем же... Пожалуй, это было со стороны Евгеши жестковато. С другой стороны, она не могла мне соврать. Эту страницу я вижу так чётко, просто жуть.

Шурка на том уроке сказала, что хочет быть крановщицей. Это было просто невероятно для меня — девочки из семьи архитектора и археолога. Но у Шурки-то отец был шофёр. Чудесный человек, вылитый Визбор. Только сейчас я понимаю, что рабочая профессия — это замечательно, если нравится, почему же нет, а во втором классе я, выходит дело, была тем ещё снобом. Алиса хотела пойти в криминалисты. Она стала бы отличным криминалистом, жаль, что не стала. Хотя, работать в органах в девяностые... ох... Может и хорошо, что передумала. Она, наверное, была самой красивой девочкой в классе. И возраст её не испортил. Теперь она далеко живёт. А Шурка навсегда осталась молодой. Такая вот грустная история. Не помню, кем хотел стать Лёва. Теперь он художник, надо же. Мы вчетвером подружились в первом классе. Просто жили рядом.

Школа находилась на границе спального района и парковой зоны. Зимой казалось, что эта граница наглухо закрыта. Вроде и с родителями ходили на лыжах в парк, и уроки физкультуры там проходили лыжные, а всё равно, когда шли в школу, казалось, что зимой в парке необитаемо и безжизненно. Наверное, оттого, что рядом со школой была окраинная, почти дикая его часть. И тёмным утром ты как бы упирался в границу мира, дальше идти было некуда. Там, за границей, была вообще тьма кромешная. Потом район расширился и всё изменилось. А тогда разворачивались вокруг новостройки, пустыри. Перед окнами нашей многоэтажки ещё стояли последние не снесённые деревенские дома. Молоко там покупали, когда переехали.

Весной парк у школы оживал. На опушку забегали старшеклассники покурить, да и мы тоже иногда совершали вылазки, только не очень далеко. Выглядывающих из открытых классных окон ребят и девчонок весна, в виде проклёвывающихся на ветвях листьев, лёгких облаков на синем небе, беспокойно переплетающихся на ветру берёзовых прядей, манила, звала на улицу.

Путь от дома до школы занимал минут семь. Идти можно было двумя дорогами. Из подъезда налево, в арку, подняться в горку сразу за домом, пройти мимо детского садика, потом снова налево вдоль такого же корпуса шестнадцатиэтажного дома как наш, потом опять вперёд тропинка вела мимо бойлерной через пустырь. Весной здесь и на горке у садика желтели стайки мать-и-мачехи, напоминая о пробуждении природы и скором лете. Второй путь был подлиннее, но там можно было встретиться с одноклассниками и идти вместе. Он пролегал вдоль бывшего ручья или маленькой речушки, частично засыпанной и взятой в трубы. Осталось от речки озерцо, где плавали утки. Однажды в ноябре мы с Шуркой вылавливали там из воды отличный кусок пенопласта, и я случайно уехала в воду выше колена. Пришлось сушить на лестничной клетке колготки — слава трубе центрального отопления и закону трения. А иначе, не сносить бы мне головы. Мама строгая у меня была.

Алиса, Шурка и Лёва жили в соседнем доме. У нас, во-первых, был тимуровский отряд – мы пугали бабулек, настойчиво предлагая отнести до дома их тяжёлые сумки. Во-вторых, мы строили деревянную машину. Ну просто чтобы ездить на ней потом.
Иногда зимой играли в снежки по дороге из школы. Вот на такой прогулке и случился конфликт со Щукиным. Лёвка тогда уже откололся от нашей компании. В третьем классе мальчикам с девочками дружить было не принято, остались мы втроём. Щукины появились у нас, по-моему, тоже в третьем классе. Брат и сестра – Игорь и Нина. В нём чувствовался жёсткий стержень и некоторое высокомерие. А она была похожа на него только внешне. А внутренне – хитрая лисичка. Не очень опрятная, не очень умная, не очень интересная. То ли погодки они были, то ли двойняшки. Я к ним относилась тогда равнодушно. Да и держались они как-то особняком.

К тому времени наш класс уже разбился на группы. Мальчишки были просто мальчишки, а девчонки – нет. Там уже были свои стайки. Были активистки, была оппозиция и несколько отдельно дружащих девчонок. Мы пока были отдельно. К стыду своему могу сказать, что была у нас и белая ворона – Лиза. Лиза-подлиза, Лиза-зализа, ну и далее по списку. Дети – жестокие зверюшки. Им нужно обязательно кого-нибудь травить. Девочка ничем особо не выделялась, совершенно обычная. Тихая. Только невероятно одинокая. Я вроде и не участвовала в буллинге, но и на защиту её не вставала. Сейчас вот стала вспоминать школу, влезла в сети, нашла её. Красивая женщина, но печать одиночества всё та же.

Так вот Щукины. Вспоминаю этот случай с удивлением. Это, пожалуй, одно из самых ярких моих воспоминаний из школьных лет. А ведь были прекрасные учителя, дискотеки, первая влюблённость, Шурка, Алиса... нет, вот зимний день, дорога неподалёку от озерца, и Щукинский кулак летит мне в лицо. Больно... это не то слово. Мозг вздрогнул от землетрясения, во рту отвратительно разлился привкус крови от прикушенного языка.

С чего же всё началось? Не помню, хоть убей. Снежок попал за шиворот? Шурка стащила Нинину шапку? Засыпали портфель снегом? Не помню. Помню только несколько мальчишек и нас троих. Они на нас наезжают. И я вдруг... самая основная, что ли? С чего бы? Я вообще была эльф бесплотный, тише воды, ниже травы. И вдруг, глядя нагло в не менее наглые глаза Щукина, говорю:

– Ну ударь, попробуй! – и он, несколько секунд помедлив, бьёт.

После мозготресения я стою ошарашенная. Я не ожидала. В моём сознании это из области фантастики. Во-первых, мальчик ударил девочку. Во-вторых, эта девочка – я. Ну и в-третьих, я вообще неисправимый идеалист. И была, и есть. Главное тут – не зареветь. Понимаю это отчётливо. Потому что, если зареветь, будет катастрофа. Я это чувствую инстинктивно. Но теперь догадываюсь – дети, эти милые, непосредственные волчата... у них так всё шатко. Привязанности, суждения... всё неустойчиво и очень-очень на оголённом нерве. Не потеряла бы я подруг, если бы заревела? Не стала бы новой Лизой?

Из последних сил крепясь, я не сдаюсь, я продолжаю смотреть в глаза Щукина. Как Зоя глядела в глаза фашистам. Это не ирония, это на полном серьёзе. Потому что всё очень серьёзно. Щукин гад. В первую очередь не оттого, что ударил именно меня, а нарушил табу – ударил девочку. В бесплотном эльфе просыпается ненависть, обида, обида, возведённая в четвёртую степень, а может и в двадцатую. Слёзы, зарождающиеся в глубине носа, сохнут на корню под зноем ненависти-обиды. Я продолжаю смотреть в глаза Щукину, уже не такие наглые и высокомерные. Он, видимо, подрастерял уже свой пыл, выпустил пар вместе с ударом и, может быть, тоже обалдел, не ожидал от себя? Не помню, что делали мои подруги, может кричали. Шурка-то точно не могла бы просто стоять. Она была мелкая, юркая, как мальчишка, а её драйва на пятерых хватило бы. Как мы ушли? Не помню.

Но невзлюбила я Щукина с тех пор. И Нинку Щукину заодно. Не то чтобы была вражда, нет. Просто я тогда узнала о себе одну неприятную вещь – бесплотный тихий эльф, оказывается, довольно злопамятный товарищ.

Показывала старшей сестре потом групповой снимок третьего класса. Она и спрашивает:

– А где этот ваш Щукин?

– Вот.

– О... он вырастет, будут за ним девчонки бегать.

Я удивилась тогда. Ну потому что. Щукин? Да не может быть.

Когда я после возвращения из маминой экспедиции приехала домой к учебному году, в четвёртый уже класс, узнала, что между Алисой и Шуркой пробежала чёрная кошка. Шурка примкнула к активисткам, а я по-прежнему дружила с Алисой. Мы включали большой катушечный мафон и учились танцевать под АББУ и Бони Эм. Ходили каждый год по весне фотографироваться в фотоателье и выбрали себе по симпатичному старшекласснику, чтобы влюбиться. Мы с Алисой были романтичные девочки, в отличие от активисток. А оппозиция поголовно влюбилась в Боярского, до одури пересматривала "Трёх мушкетёров" и переслушивала песни из фильма. Им было не до старшеклассников и одноклассников. Кто эти смертные против Боярского и "мерси боку"?

Щукины существовали где-то фоном. Плыли параллельным курсом. Мы с Алисой как бы и не вспоминали о них. Мозготресение, вкус крови во рту, может даже и безотносительно Щукина, а просто, вообще, не забывалось, не забывается. Возможно потому что это очень не "девочковое" воспоминание, и потому такое острое.

Щукин потом, классе в седьмом, влюбился в Алису. Она жила на первом этаже, и он на подоконник ей клал букетики полевых цветов. Очень трогательно. Но Алисе он не нравился. Несмотря на то, что сестра сказала мне тогда. Может, на тот момент он не дорос ещё до этого "О..." Вряд ли он не нравился Алисе из-за нарушенного табу. Хотя... мы с Алисой были не из тех, кто что-то нарушает, тем более табу. Скорее всего, одноклассники просто казались нам тогда мелкими, куда интереснее были старшеклассники. Бедный Щукин. Вот такая вот небольшая месть ему от меня. Хотя причём тут я?

Со сложной смесью чувств, может, любви, ностальгии, нежности, с какой-то сладкой мазохистской настойчивостью вспоминаю дорогу в школу. Деревца вдоль бывшей речки, направо – бойлерная, парк впереди. Здание школы, каких в Москве, наверное, тысячи...

До последнего времени повторялся сон, что я в школе, хожу по пустынным коридорам и лестницам, захожу в классы, где вижу незнакомых людей, чувствую себя там чужой. И всё хожу, хожу... снова и снова. Как будто что-то ищу.