8. Глазами Убийцы - 12

© Copyright Menectrel и Леди Барлог (Дарья Шматок)

8. Глазами Убийцы

(Декабрь 821 года. Арверния. Дурокортер. Дагоберт Старый Лис, Имант (Фоном))

***

        В истории многократно повторяются схожие события. Почти все, начатое каждым человеком когда-то, имело предшественников: и добрые деяния, и злые. Но каждое поколение считает себя исключительным. И совершает старинные ошибки, не ведая, что ступает по проторенной тропе...



В литтском святилище Перкунаса сидевший за столом в своем уединенном домике жрец-летописец обмакнул перо в чернила и вывел мелким, изящным почерком:



"Людям даны разум и память о былых временах, чтобы учиться на примере прежних поколений. Однако лишь некоторые люди, выйдя из детского возраста, сразу находят правильный путь. Многие же поступают так, будто они - первое поколение на свете. Пренебрегая опытом предков, они вновь ставят перед собой вопросы, на которые предыдущие поколения уже давно ответили, разбивают головы, ломясь в открытые двери. Замысливая преступление, ни один человек не обратится к старинным могилам: хорошо ли жили те, кто обагрил руки кровью раньше них?.. Если бы нам пришло в голову сперва вопросить их, что произошло бы, встань из могилы призраки свидетелей прошлого? Не побледнели бы от ужаса и отвращения и без того бледные тени прародителей? Почему же мы глядим не дальше сиюминутной выгоды? Доколе будем пренебрегать опытом истории?"



Отложив перо, чтобы рука могла отдохнуть, жрец-летописец поглядел на раскрытую книгу, написанную на арвернском языке. Он должен был перевести ее на родное литтское наречие.



И вот, его внимание привлекли строки в заглавии: "Хроника, повествующая об убиении доблестного принца Дагоберта, прозванного Старым Лисом, что был заточен в темницу недобрыми родичами, о его борьбе и героической гибели, достойной Вальхаллы".



Жрец перечитал эту фразу несколько раз, будто заговоренный. Он тревожно хмурился, его бледное остроносое лицо помрачнело, словно эта весть на чужом языке причиняла ему страдание. Но он не мог отвлечься от нее.



Наконец, жрец-летописец откинул капюшон с головы. Это был мужчина лет сорока пяти, с узким и длинным лицом, как у многих литтов. Однако в подстриженных темных волосах и в отпущенной недлинной бороде уже виднелась седина. Его глаза, зеленовато-бирюзовые, как вода лесного озера, запали в глазницах. В этот миг он глядел так, будто сквозь страницы арвернской книги перед ним вставали призраки прошлого, причиняя ему жестокую боль.



Некогда жрец-летописец был великим князем Литтским и Сварожским, Имантом, сыном великого Радвиласа. Причем самым любимым из двенадцати его сыновей. Так что отец, умирая, завещал престол ему, в обход его старших братьев и других родичей. А он, Имант, неуверенно чувствовал себя на престоле, окруженный соперниками. И потому обращался за поддержкой то к чжалаирам, то к аллеманам, то к лугийцам. Это настроило против него самого могущественного из родичей - его дядю, князя Азуоласа, что был соправителем его отца. Имант боялся Азуоласа, ибо в начале своего правления был многим обязан ему, и потому что его дядя был слишком силен и независим, потому что его слишком высоко чтили все литты. Разочаровавшись в племяннике, князь Азуолас сверг его с престола, но затем отпустил на свободу, ибо был исполнен благородства. А как отплатил ему Имант? Он заманил дядю в ловушку и схватил вместе с сыном Айварасом. И вскоре отдал князя Азуоласа в руки аллеманам, которые задушили старика.



С того дня Имант больше не ведал счастья, не знал ни одной спокойной ночи. Он заставил покориться своих родных, казнил вдову Азуоласа, бывшую жрицу Рингалле. Но власть перестала радовать его. Каждую ночь он слышал предсмертные крики князя Азуоласа. Тот являлся к нему и спрашивал сурово и печально: "За что ты погубил меня, сын Радвиласа?"



Имант не находил себе места. И его даже утешило, когда его родные свергли его с престола и приняли решение, чтобы он сделался жрецом. Престол Литтского княжества занял, как и полагалось с самого начала, его старший брат Саулис, не запятнавший руки кровью родичей.



Имант же, как мог, осваивался со своими новыми обязанностями. Старшие жрецы в святилище поручили ему летописание, пользуясь, что он получил хорошее образование при дворе своего отца, хоть и ленился, знал даже иностранные языки. Ибо к этому времени литты, наконец, разработали собственную письменность и словесность.



Литтское княжество, всего за несколько поколений нарастившее огромную силу, вынуждено было тратить все свои возможности, в первую очередь, на военные цели. Им было некогда воспитывать ученых, мастеров, живописцев. Грамоту литты переняли от своих соседей сварожан, вели все делопроизводство на их языке. Лишь их жрецы обладали письмом, похожим на аллеманские руны, но записывали им лишь священные тексты, и не учили своим знакам непосвященных.



Отец Иманта, князь Радвилас, понимал, что настоящее государство требует всестороннего развития. Он много лет добивался, чтобы жрецы открыли народу свою потаенную письменность, чтобы учили способных юношей наукам и искусствам. Постепенно дело сдвинулось с мертвой точки. И вот, теперь его любимый сын Имант поневоле должен был участвовать в просвещении родного народа. Он обучал мальчиков и юношей, писал летописи, переводил на литтский язык чужеземные книги. Поначалу эти занятия утомляли Иманта, ибо он не привык напряженно работать. Но со временем его увлекли запутанные лабиринты истории. Да и возможность окунуться в чужую жизнь, чью угодно, но не несущую ответа за все, что делал сам Имант, отвлекала его от собственного бытия.



Но вот, попавшая ему в руки летопись из Арвернии всколыхнула в его душе все былое, разбередила едва начавшую затягиваться рану. И страшнее всего было, что Имант понимал с пронзительной ясностью: он заслужил напоминание о своих преступлениях!



Заглавие арвернской летописи напомнило ему о гибели дяди, князя Азуоласа, которого убили в темнице по его приказу, как некогда в Арвернии убили принца Дагоберта. Память нахлынула удушливой волной, и Имант вновь услышал предсмертный крик.



С силой проведя ладонью по лбу, Имант заставил себя открыть следующую и начать читать. Она внушала ему ужас, и одновременно манила, как пропасть, нашептывающая: "Сорвись и лети!" Ему было нужно узнать, что произошло в Арвернии в то время, столетия назад. И он начал читать:



"Принц Дагоберт Арвернский приходился сыном королю Адальрику VII Вещему и королеве Балтильде Адуатукийской, братом двум королям - Хильдеберту III Строителю и Хлодеберту V Жестокому. Он был искусным полководцем, мастером военных хитростей, что не раз помогало ему одержать победу над более многочисленным противником. За свои военные хитрости он, будучи коннетаблем Арвернии, был прозван Старым Лисом."



Прочтя эти строки, Имант печально улыбнулся. Вспомнил своего отца, который тоже действовал всегда рассудительно, в противовес своему брату, бесстрашному и порывистому князю Адуоласу, величайшему воину литтов. Князь Радвилас хорошо разбирался в военной науке, интересовался стратегией разных времен и народов, умел с толком применить открытое ранее и создать то, чего не бывало прежде. Сильная пешая рать с длинными копьями, что сдержала чжалаирскую конницу на реке Мрие, была предшественницей сварожских полков на Журавлином Поле. И не литтские ли князья научили медведицких государей замыслам великой победы, не старшие ли братья Иманта и его двоюродный брат, Лютобор Яргородский?.. Тогда чжалаиры, мыслящие себя величайшими знатоками военных хитростей, сами попали в ловушку! Засадный Полк на Журавлином Поле был хитростью, достойной князя Радвиласа. Видимо, такими методами предпочитал действовать и принц Дагоберт, о котором повествовала арвернская летопись. Однако, судя по ее заглавию, его ждала гибель, похожая более на судьбу дяди Азуоласа...



Имант мгновение помедлил, словно перед прыжком в холодную воду. И продолжил читать, чувствуя, как между прошлым чужой страны и судьбой его собственного рода протягиваются все более крепкие нити...



"В 814 году от рождения императора Карломана Великого, состарившийся принц Дагоберт Старый Лис передал жезл коннетабля своему сыну Хродебергу, а сам вскоре был назначен наместником Арморики, среди непокорных "детей богини Дану". И верно исполнял свои обязанности до 821 года, когда новые потрясения заставили содрогнуться Арвернию и Арморику.



За эти годы принцу Дагоберту Старому Лису пришлось пережить много тяжких потрясений. Сперва на кровопролитной войне с междугорцами погиб его младший внук Аделард Кенабумский, что был воином Циу. Затем в поединке с оборотнем-убийцей героически погиб граф Карломан Кенабумский, Почти Король, что приходился Старому Лису племянником и зятем. А дочь принца Дагоберта, Альпаида Кенабумская, верная своему супругу Карломану, скончалась вслед за ним. Эти утраты тяжким гнетом ложились на старого принца, подрывая его здоровье. Но ничто не могло пошатнуть в нем преданность родной земле Арвернии и правившему ею испокон веков роду Карломана Великого. Это служение было его призванием, и он исполнял его столь же истово, как в молодости. Он по-прежнему прилагал весь свой ум и все силы, чтобы Арверния двигалась по пути, проложенному мудрыми королями прошлого и их сведущими сподвижниками."



И вновь Иманта кольнуло, будто острой иглой. Вот так же и его дядя, князь Азуолас, стремился следовать по пути, начатом его отцом, князем Алджимантасом, и старшим братом, князем Радвиласом. Они верили, что за Литтским княжеством - великое историческое будущее, и делали все, чтобы поставить молодую державу вровень со старыми народами, развивавшимися на протяжении столетий. Это был путь для сильных людей, а он, Имант, принадлежал к более позднему поколению наследников, пришедших на готовое. Чтобы удержать власть, он был готов вступить в союз с  кем угодно, собирался жениться на лугийской княгине Велеславе. Если бы его не свергли, он, вероятно, закончил бы тем, что передал Литтское княжество вместе с немалой частью Сварожьих Земель лугийцам, считающих литтов дикими варварами. Чтобы отстоять для литтов независимый и самобытный путь, с ним враждовал дядя Азуолас. И погиб, но не уклонился ни на шаг от того, что считал своим долгом.



А теперь оказывалось, что они не первые, что такое уже было, в другое время и в другой стране. И Имант стискивал зубы, предчувствуя то, что произойдет дальше. Что неминуемо должно было произойти из столкновения разных взглядов на благо государства и народа...



"Самым опасным противником Дагоберта Старого Лиса была королева-мать, Бересвинда Адуатукийская, прозванная Паучихой. После гибели майордома, графа Карломана Кенабумского, она употребила все свое коварство, чтобы свести в могилу свою молодую невестку, королеву Кримхильду Нибелунгскую. И, добившись своего, сделалась фактической правительницей Арвернии при своем сыне, короле Хильдеберте IV Воинственном.



Паучиха искусно направила гнев короля против "детей богини Дану", и он в припадке неистовой ярости убил герцога Земли Всадников, Гворемора Ярость Бури. Ибо Паучиха внушила своему венценосному сыну, что жители Арморики ответственны за гибель его жены. Сын Гворемора и  его вассалы подняли восстание. Паучихе это было на руку, дабы раз и навсегда покорить "детей богини Дану", сломить их дух. И войско ее царственного сына уже готово было обрушиться на Арморику. Но сперва все же состоялись переговоры.



С арвернской стороны в них участвовал Дагоберт Старый Лис. Он находил нынешнюю войну несправедливой, видел, что Паучиха совершает крупную ошибку, что ее взгляды на политику вредят равно арвернам и "детям богини Дану". Он сочувствовал жителям Земли Всадников, понимая, что их вынудили к восстанию. И на переговорах он подсказал вледигу Гарбориану, сыну погибшего Гворемора, как можно во время предстоящего сражения одолеть арвернов. Так, любя Арвернию сильнее, чем ее нынешних правителей, Дагоберт совершил то, что выглядело предательством. Ибо победа Арвернии в несправедливой войне не принесла бы блага никому, в том числе самим арвернам.



Совет, высказанный лучшим из стратегов своего времени, вероятно, помог бы "детям богини Дану" в сражении. Но оно не состоялось. Потому что в ту же ночь вледиг Гарбориан был убит своим братом-предателем Мундеррихом Хромоножкой, шпионом Паучихи. С обезглавленным, растерянным войском арверны справились легко. А Дагоберта Старого Лиса обвинили в измене, и в цепях доставили в Дурокортер, столицу Арвернии. Там его, много раз проливавшего кровь, в том числе и свою, ради королевства, судили как заурядного преступника, и приговорили к смертной казни. Паучиха торжествовала, взяв верх над своим давним врагом. Все остальные были вынуждены повиноваться ей, даже не разделявшие в душе ее взглядов.



Но даже могущественная королева-мать не решилась казнить открыто, на эшафоте, первого из принцев крови, мужественного старца. Это вызвало бы мятеж среди принцев крови, его родичей, и восстановило бы сыновей и внуков Дагоберта против престола. И Паучиха стала измышлять, как бы тайно погубить узника, чтобы на том все успокоилось..."



Руки Иманта, записавшие эти строки в переводе на литтский язык, похолодели от волнения. Увы, он-то слишком хорошо знал, как решают правители такие проблемы! И гибель другого мужественного старца снова воочию встала перед его глазами...



***



"Уже назначена была дата казни принца Дагоберта, и воздвигнут эшафот, обтянутый черным бархатом. Но Паучиха действовала согласно своему коварному замыслу. Она выпросила у своего царственного сына  фиктивное помилование для принца Дагоберта. Вместо позорной казни его ожидало пожизненное заточение. Но она позаботилась, чтобы Старому Лису не суждено было пользоваться милосердием короля..."



Имант глубоко вздохнул и перевернул новую страницу. Шорох старого пергамента прозвучал в тишине, как гром среди ясного неба. Ибо жрец-летописец знал, что неминуемо должно произойти дальше. Что уже произошло сотни лет назад, и теперь ничего не исправить.



Он задумался, что должна была чувствовать королева Бересвинда, прозванная Паучихой, погубив своего противника, Дагоберта Старого Лиса. То же, что и он сам, когда отдал распоряжение устранить своего дядю, князя Азуоласа? Она думала, что решит все проблемы раз и навсегда, и никто больше не посмеет стоять у нее на пути? Была ли она удовлетворена? Имант не был...



"Королева Бересвинда приказала главному палачу найти среди обитателей городского дна злодеев, способных за золото убить любого человека. И палач нанял трех преступников, бесчестных висельников, которых продажные бальи не трогали, а, напротив, пользовались их услугами.



Трое наемников - Бьорн Большой Топор, Уле Весельчак и Хью Свирепый, - легко согласились заколоть заточенного в темнице принца Дагоберта. Палач заверил их, что немощный старик будет для них легкой добычей. И они направились по тюремному коридору, обвешавшись оружием и предвкушая щедрую награду.



А принц Дагоберт Старый Лис лежал на тюремной койке. Он не спал, но лежал с полузакрытыми глазами, размышляя. Обвинение в измене, заточение и неправедный суд сильно подорвали его здоровье, пошатнувшееся уже прежде, от былых испытаний. Старик чувствовал, как гулко, учащенно стучит его сердце, сжимавшееся от боли. Он подумал про себя, что Паучиха переоценивает его, как возможного противника, стремясь погубить во что бы то ни стоило. Скорее всего, он бы и так не зажился слишком долго. Ему незачем особенно цепляться за свою земную жизнь. Он и так пережил слишком многих любимых людей, с которыми больно было расстаться. Но Старому Лису было жаль умирать с клеймом предателя. После долгой жизни, с честью прожитой на благо Арвернии, ему предстояло погибнуть на эшафоте либо медленно гнить в темнице. Паучиха переиграла его, и Дагоберт знал, что его гибель наполнит ее черное сердце торжеством.



Только что Дагоберта покинул его младший сын, Герберт, Жрец-Законоговоритель. С детства обиженный на отца за то, как тот распорядился его жизнью, Герберт сделался союзником Паучихи. Он приходил теперь навещать отца в заточении, чтобы поиздеваться над ним, насладиться его позором. И ненависть сына тоже больно ранила Старого Лиса.



Теперь он лежал с полузакрытыми глазами, и ему являлись погибшие родные. Они были его единственным утешением в темнице, единственными посетителями, которым он мог радоваться.



В темном углу камеры появились фигуры мужчины и женщины, державшихся за руки, окруженные, серебристым ореолом, словно лунным светом.



- Карломан! Альпаида! - прошептал старик. - Благодарю вас! Вы одни знаете, что я не предатель... Что я препятствовал Паучихе, потому что она погубит Арвернию! И еще раз пожертвовал бы жизнью и честью. Но я не ждал, что придется взойти на эшафот или умереть в этой крысиной норе, в пожизненном заточении.



Его дочь и зять приблизились к нему, и Дагоберт почувствовал, как постепенно стихает боль в груди.



- Все будет не так, как этого ждут, батюшка! - тихо проговорила Альпаида звенящим, как ручей, голосом. - Тебе приходилось в последние годы тяжко и больно, как и многим другим. Но твои испытания скоро закончатся. Ты сделал все, что было в твоих силах!



И Карломан произнес, протянув руку Дагоберту, что сел на своем жестком ложе:



- Тебя ждет доблестный уход, батюшка Дагоберт! Люди со временем поймут, что ты был прав. И история запомнит тебя как одного из самых преданных Арвернии мужей, что защищал королевство даже от тех, кто стоит во главе его!



После того, как старик пожал руку своему доблестному зятю, и тот вместе со своей верной супругой отступили, к Дагоберту подошел печально улыбающий юноша в доспехах и плаще Циу. Старик с новым волнением узнал в нем своего младшего внука Аделарда.



- Герой Риндсфалльского перевала... - растроганно протянул старик.



- Там, где сражался я, было понятно, кто свой, а кто враг, - с особым значением произнес Аделард. - Тебе же выпало другое сражение, где все запуталось. Но и ты поднимешься в Вальхаллу, как истинный герой, ибо боги судят по справедливости! Наша разлука оканчивается. Скоро будем вместе помогать, по мере возможного, тем, кто останется в Срединном Мире!



Дагоберт тихо вздохнул в ответ.



- А мои сыновья и внуки? Хродеберг... Герберт... Ангерран и Аледрам?.. Им будет трудно!..



Карломан Кенабумский проговорил, утешая его:



- Мы вместе поддержим Хродеберга, батюшка Дагоберт! Он продолжит наше дело. И Ангерран со своими братьями сделают все, чтобы ограничить власть Паучихи. А Герберт одумается, батюшка, когда все закончится! Он переосмыслит свою жизнь, для него еще не поздно.



Тогда Дагоберт торжественно произнес:



- Да будет так!



- А теперь нам пора! Мы скоро увидимся вновь, герой, достойный Вальхаллы! - проговорили все трое.



- Карломан, сын мой доблестный! Альпаида, доченька моя! Аделард, истинный воин Циу! - в полузабытье окликнул их старик, падая на койку. - Не уходите! Побудьте со мной еще!



- Мы не можем! - кто это сказал, он вновь не разобрал. - У дверей стоят незваные гости, подслушивая нас. Выдержи же все, пожалуйста! И у врат Вальхаллы мы скоро встретимся вновь!



Дагоберт открыл глаза. Никого не было в камере. И все же, он был уверен, что его родные являлись сюда не во сне. Он почувствовал себя крепче. Боль в груди утихла. Старый Лис легко, как в молодости, поднялся с койки. Он знал, что ему, в любом случае, не позволят зажиться на свете, так что его не пугало предупреждение о скорой гибели. Но, если ему суждено все-таки погибнуть с честью, - тем лучше! Старик был готов уйти в Вальхаллу, обретя утешение от своих родных.



И он услышал, как под дверью переминается кто-то, подслушивая в замочную скважину. Затем в двери повернулся тяжелый железный ключ..."



Написав все, как было рассказано в арвернской летописи, Имант отложил перо и закрыл лицо руками. Он знал, что произойдет дальше, и теперь собирался с силами, чтобы прочесть, как наемники убьют князя Адуоласа. То есть, принца Дагоберта. Он ощущал, что прошлое и будущее слились вместе, как единое целое. И ему предстояло воочию заново пережить гибель своего дяди, виновником которой был он сам.



"Дверь отворилась, и в камеру вошел Хью Свирепый, переодетый в форму тюремного стражника. Тем не менее, Дагоберт сразу понял, что перед ним не здешний надзиратель. Наглое, злобное лицо наемника говорило само за себя.



- Чего ты хочешь? - холодно спросил Старый Лис, держась начеку. При тусклом свете единственного факела он заметил, как убийца схватился за рукоять кинжала, висящего на поясе.



- Меня послали взять твою жизнь, старик! - оскалился наемник, выхватив кинжал.



Но Дагоберт следил за его рукой и перехватил ее, не давая нанести удар. Завязалась борьба, краткая, но ожесточенная.



Хью Свирепый вытаращил глаза, не веря, что старик, которого он представлял хилым, способен так яростно сопротивляться.



- Умри, старик! - прохрипел Хью, свободной рукой ударив Дагоберта по лицу.



Но Старый Лис был все еще опытным воином. Хоть ему исполнилось уже семьдесят три года, и здоровье его оставляло желать лучшего, но в этот миг к нему вернулись силы. Он знал, что будет убит, но твердо намеревался продать жизнь подороже. Весь многолетний боевой опыт пробудился, и все умения наемного убийцы в сравнении с этим были гораздо слабее. Принц Дагоберт покачнулся, но устоял на ногах, удержавшись за руку противника. В следующий миг он выхватил кинжал и вонзил его в грудь Хью Свирепому.



- Да здравствует Арверния! Слава Карломану! - выкрикнул Дагоберт боевой клич, слыша уже, как камеру открывают сообщники побежденного убийцы..."



Имант тяжело вздохнул, перевернув очередную страницу. Он был исполнен сочувствия к Дагоберту Старому Лису. В какой-то миг ему даже показалось, что тот победит. Если так, то и у них, в роду потомков князя Алджимантаса, в Железном Лесе, все сложится иначе. Но нет - чуда не приходилось ждать! Принцу Дагоберту было все-таки семьдесят три года, ему не по силам одолеть еще двух убийц, вооруженных до зубов! Как не по силам было и князю Азуоласу одержать победу. Ведь он был еще старше! Ему было восемьдесят два года, когда его задушили аллеманы по приказу Иманта. А между тем, он в эти годы оставался еще бодрым и крепким, и мог бы прожить еще долго, ибо был сильнейшим из рода Алджимантаса. И Азуоласа, и Дагоберта погубили именно потому, что их боялись, что они были еще способны на многое!..



Совладав с собой, жрец-летописец продолжал переводить с арвернского языка на литтский:



"В камеру ворвались Бьорн Большой Топор и Уле Весельчак. Перескочив через тело своего товарища, они напали на принца Дагоберта. Один из них владел огромным боевым топором, от которого получил прозвище, у другого в руках был короткий андосийский меч.



- Сдавайся и умри, старик! - усмехнулся Уле Весельчак. Он все еще не верил, что старый, немощный принц крови сумеет биться всерьез. Хотя распростертое тело Хью могло бы чему-то научить.



Дагоберт Старый Лис, между тем, казалось, помолодел на двадцать лет. Он стоял перед парой убийц, решительно сжимая нож.



- Я умру, но не так, как желает ваша хозяйка! - воскликнул он торжествующе, скрестив нож с мечом Уле Весельчака.



И в камере закипел новый бой, еще более жестокий.



Дагоберт Старый Лис долго сопротивлялся двоим висельникам. Он был исполнен праведного гнева, и в то же время внимательно следил за всем, что происходит, успевая увернуться или отбить удар вовремя. Принц крови, бывший коннетабль Арвернии, бился, как старый, но еще могучий лев против стаи шакалов.



И все же, исход поединка был определен заранее. Прилив сил, овладевший Дагобертом, не мог длиться долго. То и дело то меч, то топор наносили ему глубокие кровоточащие раны. Старик слабел все больше, да и его нож годился лишь в ближнем бою. Все же, и Бьорн, и Уле уже щеголяли с кровоточащими ранами, что он оставил им. Убийцы ругались и рычали, подбадривая себя. Но все звуки заглушал боевой клич Старого Лиса, столько раз звучавший над полем боя, против войск самых могучих противников: "Да здравствует Арверния! Слава Карломану!"



И вот, Бьорн все-таки сумел дотянуться своим топором до израненного Дагоберта. Широкое стальное лезвие разрубило ему плечо и грудь почти пополам.



Дагоберт Старый Лис рухнул на каменный пол, источая потоки крови. Умирая, он еще успел последний раз воскликнуть:



- Да здравствует Арверния! Слава Карломану! - а затем чуть тише: - Дети мои, Карломан и Альпаида! Аделард, внук мой! Царственный брат мой, король Хлодеберт! Племянники мои! Я готов идти с вами!



Те, к кому он обращался, стояли впереди, в коридоре из чистого света, и звали его. Дагоберт глядел на них, в недоступную другим даль. А затем еле слышно выдохнул на последнем издыхании, захлебываясь кровью, что стекала по подбородку:



- Королева Кримхильда, валькирия!



Она была здесь - дева со щитом, белоснежная, как лебедь. Улыбнувшись, протянула Дагоберту руку, и он поднялся в воздух, оставив пустую оболочку своего тела.



Двое убийц, слышавшие показавшиеся им непонятными слова, стояли над телом своей жертвы.



- Мертв, наконец! - с усмешкой, давшей ему прозвище, произнес Уле Весельчак и пнул Дагоберта носком сапога в голову.



- Но каков старик! - с невольным уважением прогудел Бьорн, убирая за спину свой топор. - Нам говорили, что он полумертвый, а он прикончил Хью его собственным ножом, да и с нами сколько дрался..."



Словно оглушенный, читал Имант эти строки, хоть и знал, что должно произойти. Он слышал предсмертный крик умирающего старика. Но ему трудно было вполне представить, как гибнет в неравном бою по-настоящему доблестный воин. И теперь жрец-летописец сидел, сжав кулаки, стиснув ими пылающую голову.



- Я этого не хотел, дядя Азуолас! Пойми, я был вынужден! - прошептал он, прекрасно зная, что это никакое не оправдание. За убийство своего дяди ему придется расплачиваться всю жизнь. Быть может, только когда его самого призовут боги, он очистится от своей вины?..



"Расправившись с принцем Дагобертом, двое убийц покинули камеру, забрав тело третьего. А в камере осталось лежать изрубленное, изуродованное тело Дагоберта Старого Лиса. По приказу королевы-матери, палач и его подручные постарались скрыть все следы преступления. Они вытерли кровь, заштопали раны на теле убитого, и загримировали его лицо. Народу и родным принца Дагоберта было объявлено, будто он скончался от сердечного приступа.



Во время прощания с покойным, Паучиха сдерживала ликование, ибо избавилась от опасного врага..."



- За все на свете приходится платить, - прошептал Имант. - Должно быть, и Паучихе придется держать ответ, еще при жизни!



И он продолжил читать, успокоившись, насколько это было возможно. Самое страшное он узнал. Больше уже ничего не могло потрясти его. После жестоких картин убийства мужественного старца, Иманту стало все равно.



"Однако родичи принца Дагоберта были исполнены скорби и праведного гнева. Они не поверили в естественные причины его смерти, ибо на бледном лице покойного принца проступали синяки, полученные в сражении. Вскоре у родных не осталось сомнений, что в гибели Старого Лиса виновна коварная Паучиха.



Она же, дабы в последний раз унизить своего врага, распорядилась похоронить принца крови на городском кладбище, в общей могиле.



Одновременно, королева-мать приказала городской страже схватить обоих убийц, Бьорна Большого Топора и Уле Весельчака. Ей не следовало оставлять на свободе исполнителей убийства.



Во время облавы Бьорн Большой Топор смертельно ранил одного из стражников. По иронии судьбы, того похоронили в одной могиле с принцем Дагобертом. Но остальные стражники зарубили убийцу на месте. Уле Весельчак, отбиваясь, получил тяжелые раны, но был взят живым. Его допрашивал внук принца Дагоберта, сеньор Аледрам Кенабумский, великий секретарь Арвернии. Уле перед смертью рассказал ему обо всем."



Теперь Имант понял, каким образом стало известно о явлении призраков, с которыми беседовал Дагоберт. Умирающий преступник рассказал все, что произошло, чьи имена называл убитый. И его родные поняли все. Должно быть, эта летопись исходила от внуков Дагоберта, желавших обелить имя своего доблестного деда в памяти поколений.



Последующие строки косвенно подтверждали его догадку:



"Таким образом эта история дошла до знающих людей в своем истинном виде и попала в нашу летопись. Да послужит она в назидание потомкам!"



- Пусть послужит, - проговорил Имант, каллиграфическим почерком выводя последние строки. И задумался: если бы он знал историю убийства принца Дагоберта тогда, во время вражды с дядей Азуоласом, решился бы поднять на него оружие или нет?..



В одном Имант был совершенно уверен: хоть Паучиха и торжествовала тогда победу, но и ей пришлось впоследствии заплатить за свои преступления. Страх, одиночество, тоска, запоздалые сожаления, когда уже ничего нельзя исправить, должны были стать ее неотступными спутниками. Такова судьба всех убийц. Уж это-то он мог бы поведать будущим поколениям, в свой черед!



И он подумал, что судьба тех, кто доблестно погиб, проиграв борьбу за власть, все же лучше, чем у их победителей. Одних ждало окончание земных трудов и счастливое посмертие, встреча с потерянными близкими. А тот, кто выиграл борьбу за власть, однажды поймет, что взамен утратил все человеческое.