4. Рыцарь Дикой Розы - 9

© Copyright Menectrel и Леди Барлог (Дарья Шматок)

4. Рыцарь Дикой Розы

 (Июнь 818 года. Арверния. Дурокортер. Виконт Гизельхер)

***
      
 В королевском саду Дурокортерского замка, летним вечером 818 года, возле кустов черных роз, стоял молодой человек в траурном нибелунгском одеянии. Один, без спутников, стоял виконт Гизельхер, мрачный, как грозовая туча. Красивое лицо Рыцаря Дикой Розы было исполнено боли и ненависти, столь сильных чувств, что его черты как бы обугливались заживо. Душа его, созданная для песни, для любви и страдания, теперь перерождалась в жестоких мучениях, под влиянием жажды мести. Его уста, с которых столько раз слетали сладкозвучные песни и любовные признания, теперь были сурово сомкнуты. Челюсти некрасиво сжимались, зубы стискивались. Ибо Гизельхеру больше некому было петь свои песни...



Теперь уже не лиру держал в руках Рыцарь Дикой Розы, и даже не меч для честного поединка. Он сжимал рукоять кинжала, что пока лежал в ножнах. Молодой нибелунг жаждал отомстить за свою даму сердца, что ныне покоилась в гробу на пъедестале в Храме Всех Богов. Ибо королева Арвернии, Кримхильда Нибелунгская погибла, и теперь ее бесстрашная душа, верно, вознеслась в Асгард, переродившись в валькирию. А здесь, в Срединном Мире, она была потеряна для тех, кто знал и любил ее всей душой...



Глядя на траурные розы, Гизельхер видел свою даму сердца...



Он обратил почтительное внимание на принцессу Кримхильду, когда ей было десять лет. Веселая, непосредственная, острая на язык, юная принцесса иногда поддразнивала оруженосцев, среди которых был Гизельхер. Порой он не всегда сразу догадывался, что ответить ей. Взрослея, принцесса с удовольствием стала слушать его песни, а юноша понял, что ему особенно приятно петь для нее, чтобы в синих глазах Кримхильды разгорались горячие огоньки. После Гизельхер стал сопровождать принцессу на прогулках верхом. И, чем больше взрослели они оба, тем дороже ему становилось общество принцессы Кримхильды...



Однажды, победив на состязаниях среди оруженосцев, Гизельхер в шутку нарек Кримхильду своей дамой, и посвятил ей одержанную победу. Он тогда поднес ей только что распустившийся цветок дикой розы, сорванный в лесу. А принцесса Кримхильда сделала дикую розу своей эмблемой и нарекла Гизельхера своим рыцарем. Все это было в обычае двора Нибелунгии, где каждый рыцарь имел право ухаживать за избранной дамой, что не вызывало ни у кого подозрений. Совсем не то, что при суровом Арвернском дворе, где на принцессу Кримхильду, ставшую супругой их короля, вечно косились с подозрением...



Вспоминая минувшее, Гизельхер с тоской закрыл глаза. Сколько смеха и радости было тогда!.. И ничто не предвещало будущей судьбы. Никто даже представить не мог, что Кримхильда, королева Арвернии, погибнет такой молодой, навечно сохранив в своем чреве нерожденное дитя!..



Ибо Гизельхер, хоть и не видел свою даму после того, как был вынужден вернуться в Нибелунгию, все знал о ней, о внучке короля Торисмунда. Он знал, что Кримхильда, сблизившись со своим царственным супругом, родила ему дочь. А теперь собиралась подарить и второго ребенка. Она была на четвертом или пятом месяце беременности, когда якобы утонула, гостя у доблестного герцога Гворемора Ярость Бури, в далекой Арморике. Ее тело выловили в тихом мелководном озере. Но Гизельхер не сомневался, что на самом деле молодую королеву убили - задушили по приказу Паучихи, ее свекрови, королевы Бересвинды Адуатукийской. У него были основания считать, что королева Кримхильда стала жертвой убийства.



И вот, теперь Гизельхер сжимал в руке кинжал, готовясь отомстить ее убийце. Ибо это было единственным, что он мог сейчас сделать.



Он ожидал в саду Паучиху, чтобы отправить ее в Хель, отомстив за Кримхильду.



Рыцарь Дикой Розы должен был поступить так, зная то, что довелось ему узнать. Потому что во время церемонии прощания с Кримхильдой, Гизельхеру было дозволено вместе с нибелунгским посольством подойти и проститься со своей урожденной принцессой. Он приблизился к гробу, украшенному цветами - в основном лилиями, любимыми цветами королевы-матери. Их сладковатый, резкий аромат перебивал даже запахи бальзамических смол, которыми обработали тело погибшей Кримхильды.



Во время церемонии прощания всем распоряжалась Паучиха. Последнее время она находилась поодаль от своего царственного сына, и не имела возможности поддерживать его. Но все изменилось, когда погиб в поединке с Ужасом Кемперра майордом и дядя короля, граф Карломан Кенабумский. Несколько лет назад он спас жизнь Гизельхеру, тем самым сохранив мир между королевствами, сам же едва не погиб под мечом разъяренного короля. Тогда майордом чудом исцелился от страшных ран. На сей раз спасения для него уже не было. Его трагическая гибель позволила Паучихе вновь вернуться к власти. Она снова сделалась первой советницей своего царственного сына. А теперь погубила и свою невестку, что мешала ей править королем и Арвернией.



Не было сомнений, что именно Паучиха выбрала то платье, в котором Кримхильде суждено было лечь в гроб. Чрезвычайно пышное, из пурпурной ткани, вышитое золотом, украшенное адуатукийскими кружевами, это поистине царское платье подавляло своим величием. Кримхильда никогда не любила этот наряд, но королева-мать злорадно приказала облачить покойницу именно в него. Она продолжала ненавидеть невестку даже после ее смерти. И теперь сделала все возможное, чтобы насладиться своим торжеством над Кримхильдой. Ненавистная невестка отняла у Бересвинды сына, но ей не довелось родить наследника. И теперь Паучиха каждым своим распоряжением показывала, что Кримхильда не вправе даже быть похороненной, как ей хотелось бы.



И вот, теперь молодая королева лежала в гробу, одетая в пурпур и золото, и ее лицо, осененное смертью, блекло и терялось. Казалось, будто в гробу из драгоценного красного дерева лежала не Кримхильда, что любила, страдала, радовалась, а кукла, никогда не бывшая живой.



Гизельхер подошел вместе со своим отцом, графом Рехимундом, чтобы положить в гроб цветок дикой розы, прощаясь со своей любовью. И он увидел, под высоким воротником, украшенным кружевами, произведением искусства адуатукийских мастериц, соотечественниц Паучихи...  На бледной шее Кримхильды проходила глубокая синяя борозда, как бывает у повешенных! Никакие усилия бальзамировщиков не могли скрыть ее из виду. Слишком глубоко врезалась веревка или петля в нежную кожу молодой королевы. Не было сомнений, что Кримхильда убита!



Гизельхер тогда выпрямился, оглядывая собравшихся арвернов огненным взором, словно обрел способность прозревать события и видеть тайные причины событий. И он увидел стоявшую возле гроба Паучиху. Она глядела на свою невестку, покоящуюся мертвой, в нелепо-роскошном платье, в окружении лилий, и торжествовала. Губы королевы-матери были печально сложены, но ее темные глаза блестели, точно лужицы смолы, притягивающие доверчивых бабочек и даже мелких птиц, чтобы погубить в клейкой ловушке.



"Это она убила Кримхильду, свою невестку, что могла родить сына, и тем обрести еще больше влияния при дворе, навсегда оттеснить мать короля!" - словно молния Донара, пронзило Гизельхера чудовищное озарение. И все остальное стало ясно молодому нибелунгу, как будто он все видел своими глазами. Вот только произошедшего было уже не изменить. Но отомстить можно!..



Паучиха сделала вид, будто примирилась с невесткой, но сама продолжала ненавидеть ту, что покорила сердце ее сына. И выждала момент, когда Кримхильда поехала отдыхать в Арморику, а сама послала за ней убийц. Там молодую королеву сопровождала меньшая свита, и было легче застать ее одну, когда она пошла искупаться, чтобы изобразить несчастный случай. А, если король Хильдеберт потребует мести за гибель жены, любящая матушка укажет ему на "детей богини Дану", что не уберегли царственную гостью, а то и нарочно извели королеву Арвернии вместе с нерожденным наследником. И уже нет графа Карломана Кенабумского, чтобы не дать королю Арвернии запятнать свою честь...



Гизельхер взглянул затуманенными горем глазами на воинственного короля Хильдеберта, сидевшего над гробом. Замерев у изголовья, он безотрывно смотрел на жену, что покинула его вместе с нерожденным ребенком. Совсем скоро рядом с ним не останется даже облика Кримхильды...



Король сидел, едва замечая собравшихся для торжественного прощания людей, целиком предоставив своей матери распоряжаться на похоронах. Он не поднимал головы от гроба Кримхильды, будто надеялся, вопреки всему, что она еще могла ожить. Сгорбив широкие плечи, туго обтянутые черным траурным камзолом, король Арвернии был похож на подбитого угрюмого беркута.



Гизельхер едва узнал в нем яростного берсерка, когда-то готового убить его из ревности. Сейчас Хильдеберт был подавлен, у него не осталось сил на ярость.



Прежде Рыцарь Дикой Розы думал, что ненавидит короля Арвернии. Но сейчас испытывал к нему лишь сочувствие. Он думал, что этот человек был мужем Кримхильды, она носила его детей. Должно быть, в нем были качества, за которые лучшая из женщин полюбила его, не ответив любовью ни самому Гизельхеру, ни Аделарду Кенабумскому, что доблестно погиб в сражении с междугорцами, как второй Роланд! И теперь король Арвернии был потрясен и разбит гибелью Кримхильды. По-другому просто не могло быть, и Гизельхеру стало его жаль.



"Почему ты не уберег ее? Она была твоей женой, она доверилась твоему покровительству! Нибелунгия отдала тебе лучшую из дочерей, а ты позволил погубить ее! Вот и живи теперь опустошенным, с дырой в душе, ибо заменить тебе Кримхильду не сможет никто!" - так мысленно обращался Гизельхер к королю Арвернии. Но эта мысль была вялой, не приносила ему утешения. В конце концов, какая разница для него самого, что будет чувствовать ее муж? Ведь ее самой больше нет ни для кого!



И еще Рыцарю Дикой Розы подумалось: что почувствовал бы король Арвернии, если бы понял, что у него отняла Кримхильду его родная мать? Пробудился бы в нем тогда приступ бешеного гнева? Или он и тут остался бы покорным сыном своей матери-злодейки?



Гизельхер понимал, что не получит ответа на этот вопрос. Да и не смог бы он хладнокровно выжидать, готовя месть чужими руками, как сама Паучиха.



Он в последний раз взглянул на бледное, неживое лицо Кримхильды, и преклонил колени перед ее гробом, прощаясь с той, кто покорила его сердце.



"Мне надлежит месть за тебя, моя королева! Не прощаюсь с тобой, нет! Если Норны так судили, скорее всего, я скоро приду к тебе, о, Нибелунгская Валькирия!"



Боль из-за гибели Кримхильды кипела кровавой пеной, сжигала все внутри, и был лишь один способ утолить ее - совершить свою месть лично, своими руками.



Храбрый рыцарь, некогда безукоризненно соблюдавший правила чести, учтивый придворный кавалер, поэт и певец, что и радость, и печаль встречал песней, - теперь виконт Гизельхер преобразился до неузнаваемости. В его сердце больше не звучали песни. Мед Поэзии вытек до капли. Только одно желание владело им - отомстить королеве-матери! Ради этого он ушел с церемонии прощания раньше других и тайно проник в королевский сад, подкупив привратника, спрятав кинжал под полой плаща. Он ждал, когда Бересвинда Адуатукийская пройдет через сад, как обычно, возвращаясь в свои покои. И здесь Гизельхер подстерегал ее.



Ни малейшие угрызения совести не мучили молодого нибелунга. Он готовился поднять руку не на особу королевской крови, не на даму, годившуюся ему в матери, но действительно на Паучиху - на чудовище, погубившее прекрасную королеву Кримхильду.



И теперь Рыцарь Дикой Розы молил Владык Асгарда лишь об одном - чтобы удалось сразу заколоть ее насмерть! О себе он не думал, да почти и не надеялся сохранить жизнь и свободу. Здесь кругом стража, и, даже если с Паучихой не будет никого, кроме фрейлин, они назовут его, он будет арестован и казнен. Но казнь, и жестокая, будет ждать его и в том случае, если покушение не увенчается успехом. Несомненно, король Арвернии сурово покарает того, кто покусится на его мать, на убийцу его возлюбленной жены! Так уж лучше тогда совершить свое дело и погибнуть не зря!..



В глубине души, Гизельхер надеялся, что казнь за покушение на Паучиху будет героической гибелью, и он удостоится Вальхаллы. И, быть может, сама Кримхильда придет за ним, чтобы вознести на крылатом коне в Вальхаллу?..



***



Между тем, в Храме Всех Богов уже подходила к концу церемония прощания с молодой королевой. Паладины, облаченные в траур, как и все присутствующие, были уже готовы поднять гроб с Кримхильдой и спустить его в склеп под храмом. Там, по распоряжению королевы-матери, было приготовлено место для нетленного, благодаря искусству бальзамировщиков, тела Кримхильды.



Ближе всех, во главе посольства нибелунгов, стоял у гроба своей урожденной принцессы граф Рехимунд. Он видел все, что происходило вокруг. Видел, как принцесса Бертрада трогательно прощалась со своей кузиной и королевой.



- Прощай, Кримхильда! - сквозь слезы прошептала она. - Мне бесконечно жаль, что так рано исполнился над тобой приговор Норн! Почивай же спокойно. О твоей дочери мы позаботимся, вырастим ее, как подобает арвернской принцессе!



Бертрада поцеловала кузину в похолодевшее навсегда чело, всхлипнула и закрыла лицо траурной вуалью. Быть может, ей невольно подумалось, что жребий Норн может так же постигнуть каждого, и ни молодость и крепкое здоровье, ни вершины власти не защитят обреченного, как не защитили Кримхильду? А может быть, Бертрада подумала, что ее муж, принц Хильперик, будет наследником своего царственного кузена, если Хильдеберт не женится вновь, и что у них растет сын, Хильперик-младший. У короля же осталась от Кримхильды только дочь, а их второму ребенку было не суждено увидеть свет.



После принцессы к гробу приблизилась, в сопровождении фрейлин, сама королева-мать. Она изображала всем своим видом глубокое горе. Но граф Рехимунд мог сравнить искренние слезы принцессы Бертрады и тайное злорадство, проступающее на лице Паучихи.



Королева Бересвинда Адуатукийская, опираясь о край гроба, исполняла все торжественные церемонии нарочито медленно, напоказ. Рехимунд лишь сжал кулаки, наблюдая за ней.



Как и его сын перед тем, нибелунгский посол перевел взгляд на безучастно сидящего короля. Он понял, что муж Кримхильды в своем горе не замечал, как его мать и после смерти его возлюбленной супруги не могла оставить ее в покое.



Паучиха склонилась над невесткой, глубоко вздохнув, как если бы ее сердце разрывалось от горя. Но ее черные глаза, устремленные на белоснежный, застывший лик Кримхильды, оставались холодными. Они выражали злорадное удовлетворение, ибо ненавистная соперница была повержена раз и навсегда.



Внутренне королева-мать ликовала, устраивая похороны невестки на свой лад. Склонившись над гробом, она разглядывала пышный наряд Кримхильды, который та ненавидела при жизни. Поправила лежащие в гробу лилии, наслаждаясь их благоуханием.



А затем принялась оплакивать невестку, нарочито надтреснутым голосом, едва ли не всхлипывая, и навзрыд обращалась к Кримхильде:



- Увы, милая дочь моя! Над тобой столь быстро свершился приговор Норн, и вот, ты лежишь здесь, на холодном пъедестале, бледная, похолодевшая и неподвижная! Никакая сила уж не вернет тебя к жизни! В тот жестокий час не было для тебя спасения!..



Слушая ее причитания, граф Рехимунд едва сдерживал отвращение. Ему было мерзко наблюдать глумление над своей принцессой.



А королева-мать продолжала обращаться к покойнице так, словно заклинала ее, привязывала еще крепче к могиле, твердя ей: ты мертва, ничего не сможешь сделать, твоей воли больше нет в этом мире!



Те, кто знал о вражде двух королев, понимали, что эта погребальная церемония знаменует торжество Бересвинды Адуатукийской. Ныне она стала полновластной правительницей Арвернии при своем царственном сыне, без Карломана, без Кримхильды! И теперь, во время погребальной церемонии, она всячески показывала всей Арвернии, что победа за ней. Это было торжество арвернского придворного церемониала. Свидетельством тому служило избранное ею для покойницы платье, да и все остальные приготовления.



Вновь склонившись к безжизненной Кримхильде, Паучиха трогательно обратилась к ней:



- Милая дочь моя! Не ждала, не думала, что так рано свершится твоя судьба... Как это ужасно - погибнуть такой молодой, да еще вместе с нерожденным ребенком королевской крови! Что ж, почивай спокойно, Кримхильда, ты будешь счастлива в лучшем из миров! А мы будем помнить тебя!..



Произнося эти слова, Паучиха незаметно поправила на шее покойницы высокий кружевной воротник, чтобы не видно было борозды на шее, указывающей на истинную причину гибели Кримхильды.



При этом, королева-мать вспоминала, как обрадовалась, когда Ротруда послала ей весть через почтового голубя, сообщив, что Дикая Роза сломана.



Всхлипнув напоследок, Бересвинда проговорила:



- Прощай навсегда, Кримхильда!.. - она скрыла лицо вуалью, и отошла от гроба в сопровождении фрейлин.



Граф Рехимунд все с большим отвращением наблюдал за лицедейством Паучихи.



Она продолжала всхлипывать напоказ, и в руках ее белел платок. Королева-мать вытирала им несуществующие слезы, в то время как ее царственный сын прощался со своей супругой.



Наблюдая за Паучихой, граф Рехимунд негодующе скрежетал зубами. Он даже не замечал, как герцог Гворемор Ярость Бури со своей супругой стояли в стороне, так же как и он сам. Не замечал нибелунгский граф и Матильду Окситанскую, что едва стояла на ногах, лишившись еще одного близкого человека. А ее супруг, герцог Реймбаут, приехавший на похороны королевы, поддерживал жену под руку в знак учтивости, но сам глядел на покойницу с таким же злорадством, как и Паучиха. Супруги олицетворяли противоположные чувства.



Между тем, король Хильдеберт IV, склонившись над той, что научила его любви и нежности, должен был проститься с ней навсегда. Во всяком случае, в этой, земной жизни. Никто не мог представить, какая тьма окутала его душу. Вместе с Кримхильдой и их нерожденным ребенком, умерло лучшее, что было в душе у ее супруга.



Наконец, Хильдеберт, держа одну руку на чреве жены, где навек замер их сын, другой рукой взялся за край гроба и, нагнувшись, поцеловал Кримхильду в лоб.



- До встречи, любовь моя! Ты всегда будешь жить в моем сердце, как меч в ножнах!



В этот миг раздался набатный звон, слышный по всему городу. Так всегда звонили во время похорон кого-то из королевской семьи, и все жители Дурокортера в этот миг мысленно прощались с молодой королевой.



Паладины подняли на руки гроб с возлежащей в нем королевой Арвернии и ее нерожденным ребенком. Размеренно шагая, они направились к спуску в королевский склеп. За гробом шел, будто в тумане, овдовевший король Хильдеберт. За ним следовали ближайшие родственники: кузен Хильперик и его жена Бертрада, сестра короля - принцесса-жрица Теоделинда. Королева-мать, что продолжала причитать на публику. Далее следовали граф Ангерран Кенабумский и его супруга Луитберга. И многие другие родственники короля и вельможи, близкие к престолу. Большинство из них искренне сожалели о молодой королеве, ибо она была достойна любви.



Как только гроб внесли в склеп и стали спускаться по ступеням, раздался новый набат. Его слышал в саду Рыцарь Дикой Розы, ожидая в засаде Паучиху. Гизельхер дико усмехнулся, предвкушая, как без всяких сожалений пронзит кинжалом грудь той, что погубила его даму сердца.



Взгляд молодого нибелунга был дик, а усмешка больше походила на оскал. Он был готов отправить в Хель ту, чья душа была столь же черна, как ее траурные одеяния.



Гизельхер мысленно попрощался со своим отцом: "Прости, батюшка, что причиню тебе новую боль! Но я должен отомстить за мою даму сердца ее убийце! Пойми меня, прошу! Ведь Кримхильда - наша урожденная принцесса!"



Затем он так же мысленно обратился к Аделарду Кенабумскому, что некогда вместе с ним преклонялся перед Кримхильдой:



"Я верю, ты тоже стремился бы отомстить Паучихе за нашу королеву! Я же постараюсь быть достойным твоей дружбы, герой Риндсфалльского перевала! А также быть достойным рыцарем королевы Кримхильды!"



И Гизельхер еще осторожнее затаился среди розовых кустов, зная, что теперь уже ему недолго ждать свою цель.



А в коридорах под Храмом Всех Богов паладины, спустившись по лестнице, медленно и торжественно внесли гроб с телом молодой королевы в крипту, где суждено было ей найти свое последнее пристанище. Ибо безутешный супруг не позволил похоронить Кримхильду в усыпальнице главного храма в Кенабуме. Ему хотелось, чтобы, даже мертвая, жена оставалась рядом с ним.



И вот, паладины опустили гроб молодой королевы в каменный саркофаг. Теперь все, кто следовал за гробом, могли отдать последние почести Кримхильде Нибелунгской.



Не глядя ни на кого, король наклонился к своей безжизненной супруге и проговорил тяжко, сдавленным голосом:



- Я не прощаюсь, родная моя! Не прощаюсь! Я верю, мы еще встретимся в вечной жизни, моя Кримхильда, милая!



У всех, кто слышал эти трогательные слова, к горлу подступал комок, и на глаза наворачивались слезы, причем не только у женщин.



Но королева Бересвинда и тут оказалась верна своей актерской игре. Стоя рядом с сыном, она всхлипнула, сделав вид, что едва сдерживает слезы. Ей надо было тронуть чувства Хильдеберта и произвести должное впечатление на публику.



Про себя же королева-мать вспоминала с торжеством, как несколько седьмиц назад, когда из владений герцога Гворемора доставили со всеми почестями забальзамированное тело королевы Кримхильды, она, Бересвинда Адуатукийская праздновала свой триумф. Она вспомнила, как в покоях Кримхильды отдавала распоряжения Оде и Ротруде об организации погребальных церемоний. Она сама выбрала для похорон самое роскошное, царственное платье, прекрасно зная, что Кримхильда не любила его. Она приказывала, какой вид придать Нибелунгской Валькирии в гробу, и как надлежит провожать ее в последний путь. Бересвинда удвоила количество свеч, что должны были гореть вокруг гроба. Приказала воинам стоять в почетной страже посменно.



- Пусть стража стоит вокруг гроба королевы Кримхильды, сменяясь каждые три часа! И пусть плакальщицы поют траурные песнопения! - приказала она своей давней наперснице, графине Кродоар де Кампани. - Сообщи всем командирам дворцовой стражи: пусть воины несут службу, облаченные в полные рыцарские доспехи, с мечом и щитом в руках!



Паучиха намеренно усложняла придворный церемониал еще более, прекрасно зная, как тот отягощал Кримхильду при жизни. Не позволяла ненавистной невестке даже после смерти вырваться из цепей неукоснительных обрядов Арвернского двора. И, отдавая распоряжения Оде, искоса поглядывала на Ротруду: что та сделает полезного?



И королева-мать не разочаровалась. Ода де Кампани лишь безучастно кивала ей, притихшая, с потухшим взором. Она не смела возразить своей повелительнице, но и не горела желанием помогать, как раньше. Но зато Ротруда, стоявшая рядом, в траурном платье, слушала очень внимательно, готовая помогать королеве-матери. И сама предложила:



- А на щитах почетной стражи не изобразить ли герб Арвернии и вензель покойной королевы? Ее Величеству королеве Кримхильде было бы приятно, чтобы у ее гроба несли стражу рыцари с ее знаками!



Она прекрасно помнила, что Кримхильда не выносила пышных церемоний Арвернского двора. Но победу одержала королева-мать, и теперь Ротруда делала все, как угодно ей. Она видела, что Паучиха затеяла пышные похороны намеренно, чтобы показать, кто теперь стоит во главе Арвернии. И не прогадала.



- Блестящая мысль, Ротруда, благодарю тебя! - поощрила ее королева-мать. - Пусть все видят, что хоронят королеву Арвернии, согласно ее высокому званию! И позаботься, чтобы гроб не украшали никакими розами. Пусть будут царственные ирисы, лилии и другие родственные им цветы, подобающие королеве!



Ротруда, что уже несколько лет, как сделалась шпионкой Паучихи, молча склонила голову, обещая исполнить любое приказание своей госпожи. Королева-мать угрозами и посулами сделала из нее полезную соратницу, на смену постаревшей Оде. Сочетание страха и выгоды действовало надежнее всего.



Теперь Ротруда, сама родом из Нибелунгии, оказала королеве-матери неоценимые услуги, устроив убийство молодой королевы, да так, что удалось выдать его за несчастный случай. Она заманила Кримхильду на пустынный берег озера, где в засаде ждали убийцы. Она подала им знак, те задушили королеву и бросили ее тело в воду. Затем она, Ротруда, после обнаружения тела "утопленницы" приняла все нужные меры по отправке тела королевы домой. Она наняла бальзамировщиков, заплатив столь щедро, что те "не заметили" следов удушения. Затем Ротруда сама охраняла тело королевы, не допуская во время бдений сидеть возле нее никого, кроме Ираиды Моравской, которой просто не могла запретить, ибо она была хозяйкой в замке герцога Гворемора. Но Ида была настолько потрясена гибелью молодой королевы, носившей под сердцем ребенка, что просто не заметила ничего странного. Так что Ротруда прекрасно выполнила поручение королевы Бересвинды, и обеспечила будущее себе и своему сыну Мундерриху.



И вот, теперь настало время торжественного прощания с Нибелунгской Валькирией, один из самых счастливых дней в жизни Бересвинды Адуатукийской, хоть она и скрывала свое торжество под маской слез.



А король, не глядя ни на кого, кроме своей безжизненной супруги, опустился на колени перед ней и поцеловал в последний раз - не в лоб, как прощались с покойниками, а в ее застывшие холодные губы.



Поднявшись на ноги, он взглянул на матушку. Ее поддерживали фрейлины, как будто горе лишило королеву-мать сил. Она всхлипнула, выражая величайшую скорбь.



Король с отчаянием махнул рукой, отпуская свою свиту. Паладины покинули склеп, поклонившись королю. Также поступили и его кузен, принц Хильперик с принцессой Бертрадой, за ними - Ангерран Кенабумский с Луитбергой. Все спешили возвратиться обратно, в мир живых.



Они стали ждать в коридоре, ведущем наверх, когда могильщики заколотят гроб и накроют мраморной крышкой саркофага, как полагалось. И в тяжком, поистине гробовом молчании раздались редкие удары молотков, что заколачивали крышку гроба.



Хильдеберт вздрогнул, как от невыносимой боли, точно гвозди вбивали не в крышку гроба, а прямо ему в сердце. Принцесса-жрица Теоделинда подошла к брату, желая хоть чем-то утешить его. И с изумлением увидела, что из его глаз текут слезы, не останавливаясь. Она замерла, не зная, как можно помочь ему. Хоть и видела давно в священном огне овдовевшего, одинокого Хильдеберта, но не представляла, что его горе будет проявляться так сильно!



Рядом вновь всхлипнула королева Бересвинда, не отнимая платок от глаз. Она делала вид, что вытирает слезы, но на самом деле закрывала лицо, чтобы не выдать своего торжества. Ибо она победила соперницу, что желала управлять Арвернией по-своему! И вот, теперь Нибелунгская Валькирия лежала в гробу безжизненной куклой, и ее хоронили по обряду Арвернии, установленному со времен Карломана Великого! Ненавистная Кримхильда Нибелунгская даже после смерти будет принадлежать Арвернии! Она покоилась среди царственных лилий, и ни намека на ее любимые розы. Никогда ее уста больше не очаруют ее чрезмерно доверчивого супруга. Руки ее были сложены на чреве, что никогда не выпустит в мир младенца, который мог бы, унаследовав кровь матери, вырасти недостойным наследником. Лицо ее было спокойно и холодно. Платье, в котором она будет покоиться в гробу, сшито по моде Арвернского двора. Ее голову украшала сложная арвернская прическа, никаких любимых ею кос. Все в облачении покойницы и в обрядах похорон напоминало о том, что она была королевой Арвернии. Ничего, что пожелала бы сама Кримхильда, ее свекровь не оставила на похоронах. Ибо Нибелунгская Валькирия проиграла битву с Паучихой, истинной правительницей Арвернии.



Теперь королеве-матери надлежало утешить своего сына, всем видом показывая, что она оплакивает Кримхильду почти так же горячо, как он сам.



Овдовевший Хильдеберт поспешно оглянулся, точно ребенок-сирота, ищущий тепла и поддержки. И приблизился к своей матери, готовой вновь опекать сына. И король уткнулся лицом ей в грудь, а Паучиха гладила его растрепанные волосы, зная, что сыну снова не обойтись без нее. Конечно, ей было жаль, что он страдает сейчас, однако королева-мать верила, что он утешится со временем, и что живая Кримхильда принесла бы ее сыну гораздо больше боли и разочарования.



- Выдержи это испытание, сын мой! - проговорила Бересвинда, обнимая сына, и в голосе ее, как слышалось Хильдеберту, звучали слезы. - Кримхильда была прекрасной женщиной, и я любила ее, как родную дочь, и мечтала, чтобы она принесла тебе счастье... Увы, я знаю даже слишком хорошо, как это - терять самых родных людей. С потерей каждого из тех, кого ты любишь, уходит и часть твоего сердца. А затем ты понимаешь, что и с разбитым, истерзанным в клочья сердцем можно жить дальше. И что, если уж случившегося не изменить, лучше принять нашу судьбу с достоинством, как подобает тебе, королю Арвернии!



Хильдеберт зажмурился, не в силах выразить словами боль, что сжигала его душу.



Теоделинда, принцесса-жрица, наблюдала в этот миг за матерью и братом. Ей почудилась в руках ее матери черная удавка, тянущаяся к чьему-то горлу. Она поспешно оглянулась назад, в склеп, издали вновь увидев еще не покрытое крышкой гроба безжизненное лицо Кримхильды. Теоделинда искренне оплакивала ее, ибо предчувствовала, что только с ней мог быть счастлив ее царственный брат. И вот, лицо Кримхильды вдруг почернело, как у задушенной, не как у утопленницы. Всего лишь миг длилось это видение, открывшееся жрице в награду за праведную жизнь. Затем лицо покойницы вновь стало обычным, а спустя миг скрылось под заколоченной крышкой гроба. Но Теоделинде этого видения хватило, чтобы мурашки пробежали по коже.



Больше никто не видел того, что открылось ей. Хильдеберт ушел из склепа, ведя под руку свою царственную мать. Фрейлины последовали за ними.



Теоделинда задержалась, чтобы увидеть, как вернувшиеся паладины, в знак особого почета, накрыли саркофаг молодой королевы мраморной крышкой. Та навек скрыла под собой гроб королевы Кримхильды Нибелунгской. Принцесса-жрица знала, что всю жизнь станет сожалеть той, что, как цветок дикой розы, была безжалостно сломлена. И Теоделинда была почти уверена, чьих рук это дело.



Тем временем, весь двор давно покинул храм, люди разошлись, кто куда, ибо погребальная церемония завершилась.



Нибелунги, искренне оплакивающие гибель своей урожденной принцессы, поднялись из склепа одними из последних. И только тут граф Рехимунд заметил, что рядом нет его сына Гизельхера. Прежде нибелунгский посол был слишком поглощен горем и негодованием против Паучихи, так что и не подумал о сыне. И лишь теперь обнаружил, что тот исчез.



- Когда ушел Гизельхер? - спросил граф у одного из нибелунгских рыцарей, мгновенно встревожившись.



- Давно, еще во время церемонии прощания, - был ответ.



- О, Всеотец Вотан! - воскликнул Рехимунд, побледнев как смерть.



Мгновенная догадка пронзила его, словно молния Донара. Как мог Гизельхер, столь истово любивший Кримхильду, что ни разлука, ни время, ни безнадежность не могли победить его чувство, покинуть ее, мертвую, не проводить в последний путь?! Лишь жажда мести могла увести его в этот час! Должно быть, Гизельхер сразу понял то, что теперь сознавал, в чем почти уверился и его отец, глядя на Паучиху! И он ушел, чтобы подготовить месть ей...



Догадавшись обо всем, граф Рехимунд выбежал из храма. Он стремился остановить своего последнего сына, пока не стало слишком поздно. Хотя месть Паучихе за гибель королевы Кримхильды была бы справедливым деянием, и сам граф порадовался бы, замысли это не его сын. Но лишиться Гизельхера на эшафоте, после жестоких пыток, да еще, быть может, навлечь на Нибелунгию месть арвернов за убийство королевы-матери?! Старший сын Рехимунда был убит арвернами в честном бою, а младший вновь навлекал на себя жестокую и несправедливую гибель, теперь уже не ради любви, а ради мести!



Кое-как найдя своего коня, граф погнал его к королевскому замку, даже не заботясь, следует ли за ним кто-нибудь. Единственная мысль билась в его голове, грохотала, как штормовое море: "Только бы не было слишком поздно! Только бы успеть остановить сына, пока он не совершил задуманного, или не обнаружил себя, пытаясь совершить!"



***



Возвратившись в Дурокортерский замок, король вместе со своей матушкой шел по одному из коридоров, что вел в роскошный королевский сад.



Тяжело шагая, Хильдеберт шел под руку с Паучихой, чье лицо было скрыто вуалью. И, глядя на мать с сыном, нельзя было сказать, кто из них на кого опирается и поддерживает. За ними следовала свита короля - паладины во главе с Жоффруа де Гекленом.



Королеву Бересвинду сопровождали фрейлины, в числе которых были Ода и Ротруда. Они были в таких же траурных платьях, закрыли лицо вуалью в знак жестокого горя. И, если бы Бересвинда Адуатукийская не шла впереди, нельзя было бы определить, кто из этих лам в одинаковых траурных одеяниях - королева-мать.



Все остальные, присутствовавшие на погребальной церемонии, теперь разошлись по своим делам.



Королева Бересвинда всем своим поведением поддерживала своего царственного сына в его горе. Мысленно она торжествовала, понимая, что теперь Хильдеберту не обойтись без нее, а значит, она одна сможет по праву управлять Арвернией!



Хильдеберт, кое-как преодолевая опутавшую его черную тоску, обратился к матери:



- Благодарю тебя, матушка, за то, что ты взяла на себя устройство погребения моей Кримхильды, за все твои заботы в эти черные дни!



Король не в состоянии был заметить двуличия своей матери, ибо жестокое горе вытеснило в нем все прочие чувства.



Паучиха со значительным видом кивнула своему царственному сыну:



- Я готова помогать тебе и впредь, сын мой! Самое главное - чтобы величие Арвернии не пошатнулось ни от каких, самых тяжких потерь. Мой долг теперь - позаботиться о вашей с Кримхильдой дочери. Я обещаю тебе воспитать ее, как подобает арвернской принцессе!



Хильдеберт кивнул, опустив голову, словно конь в упряжке.



- Ты одна можешь позаботиться о моей девочке, - вздохнул он.



- Нельзя оставлять ни на час и государственные дела! - энергично продолжала Паучиха. - Постараюсь и в этом помогать тебе, вместе с нынешним Королевским Советом. Благо, что майордом, Гуго де Кампани - опытный политик. Что до Ангеррана Кенабумского, то ему пока что хватит и должности канцлера. У него еще есть время поучиться политике!



- Тебе виднее, матушка! Я согласен с тобой, - безучастно проговорил Хильдеберт, позволяя своей властолюбивой матери распоряжаться, как она находила нужным.



На перекрестке коридоров король и Паучиха остановились и крепко обнялись, выражая друг другу крепкую поддержку во всем.



Обняв сына, королева-мать проговорила:



- Теперь я, вместе с графом де Кампани, займусь государственными делами! А тебе, милый сын мой, сейчас необходимо придти в себя после несчастья с Кримхильдой. Уделяй побольше времени вашей дочери. Ей три года, она уже начинает понимать, что ее матери больше нет. Позаботься, чтобы ваша Женевьева не чувствовала себя заброшенной.



Хильдеберт кивнул в ответ, тут же вспоминая, как они с Кримхильдой выбирали имя для своей дочери, родившейся в 815 году. Сам король хотел назвать первородную дочь в честь своей матери - Бересвиндой. Но Кримхильда настойчиво убеждала мужа назвать дочь в честь своей матери - Кунигундой. Они тогда даже поспорили, ибо оба были горячи и непокорны. И, в конце концов, приняли компромиссный вариант - назвали малышку Женевьевой, в честь матери Карломана Кенабумского, Гвиневеры-Женевьевы Армориканской. Оба они были крайне благодарны Карломану, и охотно почтили его и его мать.



Вспомнив те счастливые дни, прожитые с Кримхильдой, король глубоко вздохнул. И обратился к матери:



- Благодарю тебя, матушка, за твой совет! Я обязательно уделю побольше внимания моей дочери, доверив важные дела тебе и майордому. Очень рад, что у Арвернии осталась такая надежная опора, как ты!



Паучиха испытала гордость, видя, что может вновь править Арвернией для своего царственного сына.



На том король со своей матерью расстались. Хильдеберт направился в сторону своих покоев, в сопровождении Жоффруа де Геклена, который бросил напоследок исполненный ненависти взгляд на Паучиху. Паладины последовали за ними.



Оставшись со своими дамами, королева Бересвинда поинтересовалась у Ротруды:



- Где твой сын?



Глаза Ротруды обратились к царственной повелительнице с надеждой и выражением преданности:



- Мундеррих будет ждать нас в саду, государыня!



Бересвинда Адуатукийская жестом отпустила других фрейлин, а сама направилась в сад, в сопровождении Оды и Ротруды.



А, тем временем, Гизельхер, притаившийся среди розовых кустов, увидел, что по дорожке идет хромой рыжеволосый юноша в траурном арвернском одеянии. Рыцарь Дикой Розы не видел его на похоронах Кримхильды, однако замечал в предыдущие дни. Этот юноша стоял в почетной страже, в то время, когда тело погибшей королевы было выставлено в храме, чтобы и народ, и знать могли проститься с нею. Он стоял возле ее гроба, с мечом и со щитом, на котором был изображен ее вензель. И, при виде него, Гизельхер спрятался еще глубже в кусты, чтобы не быть замеченным.



Мундеррих же не заметил нибелунга. Он направлялся в сторону дуба возле Западной Башни, что сохранился со времен вейл. На этот дуб и по сей день часто прилетал и подолгу сидел черный ворон, наблюдатель из Арморики. Но в покоях, некогда принадлежавших покойному Карломану Кенабумскому, ныне проживал новый майордом Арвернии - граф Гуго де Кампани.



Там назначила Мундерриху встречу его мать, что передала ему сообщение от их высокочтимой покровительницы, королевы-матери.



Уже несколько лет, как королева Бересвинда заметила Мундерриха и отмечала его важными поручениями. Прежде он был пажем покойной королевы Кримхильды. Но хромому бастарду герцога Гворемора, когда он подрос, не нашлось места в свите молодой королевы. А вот королева-мать оценила его, и щедро обеспечивала будущее Мундерриха и его матушки. И потому они служили ей, выполняя самые тайные поручения. Ибо людям, не имеющим ни знатности, ни богатства, необходимо служить сильным покровителям, чтобы обеспечить свое будущее.



Мундеррих поправил свой траурный черный камзол, готовясь приветствовать королеву-мать - истинную правительницу Арвернии, что из милости взяла на себя заботу о нем.



Рыцарь Дикой Розы издали наблюдал за юношей, что остановился неподалеку от него. Он решил, что тот не представляет для него угрозы, лишь бы не поднял тревогу. У хромого юнца имелся за поясом кинжал, однако сам он был слишком молод и неловок, чтобы помешать виконту Гизельхеру, одному из лучших рыцарей своего времени.



Он ждал в засаде своего заветного часа. И вот, он увидел, как из-за поворота мощеной тропинки появились три дамы в черных одеяниях. Лица у всех были скрыты вуалями. Одна из них шла впереди двух других, и держала в руках платок. Гизельхер впился в нее взглядом, угадывая королеву-мать.



Молодой нибелунг внимательно следил со своего места за тремя дамами. Он понял, что они направляются в сторону дуба, где их ждал рыжеволосый хромой юноша.



Королева и фрейлины приблизились к Мундерриху и стали спиной к подстерегающему в засаде Гизельхеру. И теперь Рыцарь Дикой Розы видел лишь их спины в одинаковых черных одеяниях. Он уже не мог разобрать, кто из них королева-мать, Паучиха, что убила своей злобой его даму сердца. И терпеливо ждал, когда в руках одной из них мелькнет платок, чтобы он понял, кто именно из трех дам заслуживает его мести.



Пристально вглядываясь в черные силуэты женщин, Гизельхер ждал удобного момента, чтобы нанести роковой удар.



Он видел, как Мундеррих приветствовал Паучиху и свою мать, кланяясь и отставив в сторону здоровую ногу ради сохранения равновесия.



Бересвинда Адуатукийская обратилась к юноше самым милостивым тоном:



- Благодарю тебя, благородный Мундеррих, за оказанные тобой услуги! Теперь я возьму тебя в свою свиту, как ты этого заслужил!



Мундеррих Хромоножка в самом деле оказал Паучихе важные услуги, когда была убита королева Кримхильда. Он был рядом со своей матерью, и подстроил, чтобы тело "утопленницы" нашли чужие (но подкупленные заранее) люди. Он помог матери остаться вне подозрений, увезя ее вечером после убийства в деревню, где его брат Гарбориан устраивал охоту. Он вместе со своей матерью позаботился о том, чтобы следов удушения на теле молодой королевы никто не заметил. Ротруда поведала Паучихе, как ее сын охранял помещение, где происходило бальзамирование, чтобы никто не мог войти, даже его отец, герцог Гворемор, или герцогиня Ираида. Он же, несмотря на юность, оказался весьма ловок, зачистил следы, убрав всех исполнителей убийства королевы Кримхильды. Он угостил убийц отравленным вином из Окситании, и те замолчали навек, а тела их упокоились в ближайшей давно заброшенной штольне. Он же помог бальзамировщикам отправиться в Хель, но так, что все выглядело как несчастный случай: ведь в ночной темноте немудрено заплутать в болоте и попасть в пучину топи. Королева-мать была довольна и тем, как Мундеррих охранял тело Кримхильды денно и нощно, по пути из Арморики в Дурокортер и здесь, в почетной страже. Он позаботился, чтобы никто из тех, кто имел права прикасаться к телу королевы Кримхильды, не открыл случайно следов на ее шее.



- Я благодарю тебя, Мундеррих, и твою матушку! - вновь произнесла королева-мать. -  Служите так же хорошо, и награды не замедлят себя ждать!



Мундеррих вновь поклонился, столь почтительно, как только могла позволить его искривленная при рождении нога.



- От всего сердца благодарю тебя, государыня, да пошлют тебе Владыки Асгарда долгих лет жизни! Для меня будет честью служить тебе!



Королева-мать сделала знак, и юноша отошел, хромая, на несколько шагов в сторону убежища нибелунга.



Ода де Кампани, слыша все это, отошла в сторону, ощущая дурноту. Она-то знала, на что способна ее царственная покровительница! Когда-то сама помогала ей, но теперь графине опротивели дела королевы-матери. Лишь ради дочери она все еще была вынуждена оставаться при Паучихе.



Гизельхер не слышал тихих слов королевы-матери. Он видел теперь две черных женских фигуры рядом с юношей, который затем отступил в сторону. Теперь Рыцарь Дикой Розы вспомнил этого рыжего хромоножку: тот стоял на страже в первый раз, когда он пришел проститься со своей королевой. Значит, он тоже сообщник Паучихи, и та неспроста беседовала с ним!



Тогда, увидев даму своего сердца, лежащую в гробу, Гизельхер едва не бросился к ней, с ужасом сознавая, что черная весть о ее гибели - правда, чудовищная правда... Однако этот юноша, несмотря на хромоту, преградил ему путь. И, призвав других стражников, оттеснил его от Кримхильды.



И точно так же рыжеволосый хромец остановил не только его. Гизельхер стал свидетелем, как хромоножка преградил путь тяжело больному принцу Дагоберту, наместнику короля в Арморике. Юноша якобы проявил таким образом заботу о его здоровье. Но Гизельхер заметил, как Старый Лис, сощурившись, пристально глядел на наглого юнца. Видно, проницательность еще осталась при бывшем коннетабле, хоть он и сильно постарел после гибели сперва своего младшего внука Аделарда, а затем - гибели своего племянника и зятя Карломана Кенабумского и смерти дочери Альпаиды, что не смогла пережить тяжкой потери. Как теперь понял Гизельхер, старик уловил намеки на обстоятельства гибели Кримхильды Нибелунгской. Зная Паучиху, принц Дагоберт, должно быть, не удивился ее новому преступлению. А сам Рыцарь Дикой Розы убедился лишь теперь, при прощании со своей дамой сердца, что гибель королевы Кримхильды была отнюдь не случайна! Что ж, если принц Дагоберт догадался обо всем, значит, и он одобрил бы его действия. Та, что погубила своей черной волей Дикую Розу Нибелунгии, должна попасть в Хель, и никто об этом не пожалеет!



Рыцарь Дикой Розы сверлил пристальным взором две черных фигуры, и все крепче сжимал рукоять кинжала. А сам одними губами повторял песню, что некогда сложил в честь Кримхильды: "Нет тебя прекраснее..."



Но он не заметил, как королева-мать, передала свой платок Ротруде, и проговорила:



- Пусть твой сын Мундеррих примет мой платок и хранит его, как отличительный знак моей благосклонности! Впредь я еще больше возвышу его, и в будущем он покажет, на что способен, всем, кто оскорблял его за хромоту. У меня наметанный глаз: я вижу, что твой сын далеко пойдет!



- Благодарю, государыня! - с придыханием ответила Ротруда. - Обещаю, что Мундеррих и впредь станет всеми силами служить тебе!



Взяв платок, Ротруда подошла к сыну, готовясь передать ему дар королевы-матери вместе с ее пожеланием. Никто из них не подозревал, что совсем рядом, среди цветущих кустов, затаился мститель...



А Рыцарь Дикой Розы напрягся, видя даму под вуалью, с платком в руках, что приближалась к его убежищу, навстречу хромому юноше. Гизельхер решил, что это Паучиха. И он изготовился к стремительному броску, чтобы вонзить кинжал ей в грудь или в горло. Всего один удар, чтобы заколоть ее наверняка, не оставить шансов на спасение!..



"Смотри, государыня Кримхильда, как я отомщу за тебя!" - мысленно воскликнул Гизельхер.



Перед ним мелькнули ясные синие глаза Нибелунгской Валькирии и ее светлая улыбка. Ради нее он готов был навсегда сокрушить Паучиху!



***



И вот, Гизельхер дождался, когда дама в черном, с платком в руках, приблизилась к розовым кустам, остановившись напротив юноши. Он весь напрягся, так что его тело превратилось в живую пружину. И, выбрав удобный миг, выскочил из кустов, вонзая кинжал в грудь женщины, прямо в ее черное сердце.



Дама в черном платье ахнула от внезапной боли, пошатнулась и стала оседать наземь.



- Гляди, государыня Кримхильда! - ликующе воскликнул Гизельхер, глядя, как ее убийца падает, унося в своей груди его кинжал.



Тело женщины перевернулось, и вуаль упала с ее лица. И тут Гизельхер увидел побледневшее лицо и расширенные в ужасе голубые глаза Ротруды, своей соотечественницы, что была статс-дамой молодой королевы. Она рухнула и осталась лежать неподвижно, и взгляд ее остановился навсегда.



- Не она! - в ужасе воскликнул Гизельехер, выпрямившись и встретившись взглядом с рыжеволосым юношей, бледным, как смерть. Теперь Рыцарь Дикой Розы вспомнил с глубоким сожалением, что хромой юноша был сыном Ротруды от герцога Гворемора из Земли Всадников, что в Арморике.



Мундеррих зарычал, как пес, и, выхватив свой нож, вонзил его в горло оторопевшему Гизельхеру. Обезумев от ярости, он вырвал нож из раны, и еще дважды ударил им в горло Рыцарю Дикой Розы, видя с удовлетворением, как хлещет кровь из ран, стремительно унося жизнь.



Гизельхер рухнул в кусты, ломая розы. Черные цветы закачались перед его гаснущим взором. И вдруг ясное высокое небо распахнулось перед ним. К нему летела на белоснежном крылатом коне Кримхильда. Она протянула руку своему верному рыцарю, и Гизельхер взмыл на коне вместе с дамой своего сердца.



А здесь, на земле, королева Бересвинда Адуатукийская, сжав руки на груди, бестрепетно взирала, как Ротруда приняла смерть вместо нее. Она тут же узнала в нападавшем виконта Гизельхера и мгновенно поняла, что произошло. Возлюбленный Кримхильды стремился отомстить за свою даму сердца! Недаром она никогда не ждала добра от нибелунгов. Но Мундеррих спас ей жизнь, и отомстил за свою мать! Ей, Паучихе, недаром была предсказана долгая жизнь; так было суждено, чтобы вместо нее приняла смерть другая женщина.



На траве возле тела Ротруды стоял на коленях Мундеррих, гладя мать по лицу и голове, словно надеясь, что она оживет. Тихонько подвывал сквозь стиснутые зубы, и по его бледному лицу текли слезы. Хотя он отомстил за мать в порыве мстительного воодушевления, юноша быстро понял, что ее уже не вернуть, и теперь рыдал, как дитя.



***



Пока все это происходило, граф Рехимунд был уже в замке, и бежал по коридорам, стремясь отыскать сына. И вдруг опять услышал, как ударил набат, извещая о важном и тревожном событии.



- Гизельхер! - в ужасе выкрикнул граф имя своего сына, доблестного Рыцаря Дикой Розы. Должно быть, он, исполненный праведного гнева, свершил свою месть!..



***



Вечером после похорон королевы Кримхильды, в подземелье под Дурокортерским замком, в покойницкой при темнице, лежало на столе тело, накрытое полотном.



В грязном помещении, где постоянно царила сырость, горели факелы, чадя в стылом воздухе. Их свет освещал плесень на стенах. Смрад и запах крови затопили помещение.



Графа Рехимунда, бледного как смерть, сопроводили в это помещение два стражника-арверна.



Рядом с накрытым мертвецом стоял канцлер Арвернии, граф Ангерран Кенабумский. Он был мрачен и сосредоточен.



В отдалении стоял палач, вытирая руки тряпкой в ожидании важной работы.



Рехимунд подошел к изголовью стола. И Ангерран откинул полотно.



На столе лежал мертвый Рыцарь Дикой Розы. Его красивое лицо было мертвенно бледным, губы посинели. Все горло его было в крови, в нем зияли несколько ран. Он был облачен в то же траурное одеяние, в котором присутствовал на похоронах королевы Кримхильды.



Увидев тело своего младшего сына, граф Рехимунд судорожно вздохнул, сжимая в ладонях стянутые с рук перчатки.



Ангерран молча поглядел на нибелунга, спрашивая без слов.



Граф проговорил охрипшим, севшим голосом:



- Да, это мой мальчик! Мой сын Гизельхер, известный также как Рыцарь Дикой Розы...



Ангерран кивнул в ответ. Бесстрастно исполняя обязанности канцлера, он сказал нибелунгу:



- У тебя есть пять минут на прощание с сыном! - с этими словами он вышел из помешения.



Стражники остались. Палач хищно усмехнулся, наблюдая за жестоким горем отца,  потерявшего сына.



Рехимунд припал к безжизненному телу сына и обратился к нему срывающимся голосом, не стесняясь никого:



- Гизельхер, мальчик мой... Не такой судьбы я ждал для тебя... Но я горжусь тобой, сын! Верно, теперь ты, Рыцарь Дикой Розы, и твоя дама сердца вновь встретитесь в Вальхалле, обители героев!



Он гладил сына по его золотым кудрям, потерявшим свой блеск. Сдерживая отцовские слезы, граф Рехимунд сожалел лишь о том, что кинжал Гизельхера настиг Ротруду, хоть и переметнувшуюся на сторону королевы-матери, а не саму Паучиху. А та теперь обязательно использует неудачное покушение для новых интриг!



В тяжком томительном молчании прошли пять минут, отпущенных Ангерраном Рехимунду для прощания с сыном.



Затем палач приблизился к своим инструментам. А именно к топору, ибо король приказал расчленить тело преступника, осквернившего печальный день погребения королевы Кримхильды убийством ее статс-дамы Ротруды.



Рехимунд понимал, как мало осталось времени. Гладя сына по волосам, он вглядывался в его бескровное лицо, стремясь на всю оставшуюся жизнь запечатлеть его облик в своем сердце.



- Я горжусь тобой, сын! - вновь торопливо произнес он. - Обещаю тебе сделать все возможное, чтобы ты, Рыцарь Дикой Розы, и королева Кримхильда были отомщены!..



Тут палач подошел к графу Рехимунду:



- Твое время вышло, господин! Сумел воспитать государственного преступника - сумей и принять для него заслуженную судьбу!



Стражники отвели прочь графа Рехимунда, который едва заставил себя оторваться от тела сына. Он в ужасе глядел на палача.



Тот же злорадно усмехнулся, довольный своей службой:



- Король приказал расчленить тело твоего сына и выставить его голову над городскими воротами! Исполню его приказ охотно! Рыцарей, пусть и Дикой Розы, мне еще не приходилось потрошить! Разрубленные части тела же разошлют по крупным городам Арвернии, дабы и там видели, какой жестокой каре подвергается тот, кто покушался на королеву-мать!



Графа Рехимунда вывели под руки стражники. Он же шел на негнущихся ногах, исполненный отчаяния, что оставил тело сына на поругание. Не помня себя и почти не видя, куда идет, он вышел вместе со стражниками из тюремного коридора.



Здесь его встретил Ангерран Кенабумский, канцлер Арвернии. Он знаком руки отпустил стражников, а сам взял графа под руку и участливо проговорил:



- Я глубоко соболезную тебе, благородный Рехимунд! - он вспомнил о своем брате Аделарде, друге Гизельхера и поклоннике Кримхильды. Быть может, доживи Аделард до этого дня, он бы тоже попытался отомстить Паучихе за свою королеву?..



- Гизельхера ждет посмертная казнь, - глухо, безжизненно откликнулся граф Рехимунд.



Ангерран печально кивнул:



- Нельзя было ничего сделать - король в ярости, ибо королева-мать науськала его! Но вот тебе список городов, куда будут отправлены части тела Рыцаря Дикой Розы. Ты сможешь выкупить и собрать его, чтобы похоронить на родине, как подобает.



Взяв у Ангеррана Кенабумского список, граф Рехимунд порывисто сжал ему руку.



- Благодарю тебя, достойный сын доблестного Карломана! Я рад, что, несмотря ни на что, среди арвернов остался человек, которого я могу назвать другом!



И он ушел, думая о том, как вернуть тело сына, Рыцаря Дикой Розы, и отомстить за него и за королеву Кримхильду, Нибелунгскую Валькирию...



***



Спустя несколько седьмиц королева-мать, все еще одетая в глубокий траур, под вуалью, прогуливалась по широкой городской стене. Ее сопровождала Ода де Кампани, что совершенно сникла в последнее время, и по большей части молчала, держась позади. Рядом с королевой Бересвиндой торжественно хромал Мундеррих, тоже носивший траур по своей матери, что была коварно убита Рыцарем Дикой Розы. На поясе у него был тот самый нож, которым он заколол ее убийцу.



Бледное лицо рыжеволосого юноши выражало свежую и глубокую скорбь. Но рядом с нею возрастала и гордость, что он, хромой юнец, убил сильного рыцаря, отомстил за смерть матушки, и что сама королева Бересвинда жалует его теперь еще более.



- Ты - настоящий мужчина, Мундеррих, и твоя матушка непременно гордится тобой оттуда, где пребывает сейчас, - проговорила Паучиха самым участливым тоном. - Теперь я позабочусь о тебе, благородный Мундеррих, сын Гворемора! Дам тебе должное воспитание, и, если будешь предан, помогу тебе обрести все, что полагается тебе по праву, о чем только мечтаешь!



У Мундерриха перехватило дыхание. Он сразу подумал о Земле Всадников, о чернокудрой красавице Фредегонде, что была женой его старшего единокровного брата, Гарбориана. Неужто его царственная покровительница поможет ему исполнить самое заветное желание?! О, если так, то он сделает для нее все что угодно!



- Я буду счастлив служить тебе, государыня! - он поклонился как мог изящнее, хоть и балансировал на краю крепостной стены.



- Что произошло вчера между королем и твоим отцом, герцогом Гворемором? - осведомилась Паучиха. - После похорон Кримхильды, мой царственный сын сделался сам не свой! Либо утешается, играя с дочерью, либо навещает храм, спускается в склеп к гробнице Кримхильды и подолгу сидит там, разговаривая с ней, как с живой! - в голосе королевы-матери прозвучала досада. - Тем больше меня удивило, что Хильдеберт поссорился с Гворемором.



- Король упрекнул моего отца, что королева Кримхильда погибла в Земле Всадников, будто бы "дети богини Дану" не уберегли ее с нерожденным сыном, - пояснил Мундеррих. - Ну а герцог Гворемор крайне горяч! Он ответил королю более резко, чем подобает верному подданному. Теперь добился от государя позволения вернуться домой, и готовится к отъезду.



Бересвинда Адуатукийская кивнула в ответ, удовлетворенная вестями.



- Хорошо! Я позабочусь, чтобы мой сын не забыл о непокорности своего вассала. А ты помогай мне и жди, Мундеррих! Твое время еще придет!



Мундеррих Хромоножка преданно взглянул на всемогущую королеву-мать.



И они столь же медленно и осторожно повернули по стене назад, не дойдя нескольких шагов до надвратных башен. Возле них, над городскими воротами, была выставлена на копье мертвая, гниющая голова Гизельхера, Рыцаря Дикой Розы.



***



После покушения Гизельхера на королеву-мать, только чудом удалось избежать новой войны Арвернии с Нибелунгией. Ангерран Кенабумский с большим трудом, применив все свое красноречие, убедил царственного кузена не раздувать распрю с соотечественниками покойной королевы Кримхильды. В конце концов, венценосный Хильдеберт приказал объявить, что Рыцарь Дикой Розы сошел с ума от горя, и заколол Ротруду в помрачении рассудка.



Со временем, граф Рехимунд, объехав указанные ему Ангерраном города, сумел выкупить почти все части тела своего сына. Щедро раздавая золото, которое больше некому было передать, он собрал обезглавленное тело Гизельхера.



Принявший в Арвернии посмертную казнь, как преступник, Рыцарь Дикой Розы был погребен в родной Нибелунгии, как герой. Его могила в семейном склепе была украшена розами. На мраморном надгробии вырезали надпись: "Гизельхер, Рыцарь Дикой Розы, верно служил королеве Кримхильде Нибелунгской и погиб ради нее."



На похороны Гизельхера приехал наследник престола Нибелунгии - юный принц Мундеррих, младший брат Кримхильды. Он долго беседовал с графом Рехимундом и выразил ему самые горячие соболезнования, ибо сам оплакивал сестру.



Граф Рехимунд сдержал свое слово, посвятив остаток жизни подготовке к отмщению за сына и за даму его сердца. Он не уставал напоминать знатным нибелунгам о зле, что причинили им арверны. И, когда умер старый король Торисмунд, и на престол взошел его внук, принц Мундеррих, граф Рехимунд взрастил в его сердце лютую ненависть к безумному королю Хильдеберту Арвернскому и к его бессердечной матери, погубившей Кримхильду. Этой ненависти суждено было со времнеем принести плоды.



***



А другой Мундеррих, сын Гворемора Ярость Бури от Ротруды, тем временем проходил школу у самой Паучихи, что и вправду взяла под опеку способного ученика. Выполняя порой самые бесчестные задания, Хромоножка перенял у Паучихи весь ее яд, сделался способным на любое преступление ради своей пользы.



Королева-мать настроила короля против герцога Гворемора, желая ослабить "детей богини Дану". Три года спустя, в 821 году от рождения Карломана Великого, состоялся рыцарский турнир, на котором Хильдеберт Воинственный вызвал на поединок Гворемора Ярость Бури. Перед поединком Мундеррих, по поручению Паучихи, подрезал ремень на седле своего отца. Когда обезумевший король налетел на Гворемора, обвиняя его в гибели своей жены, герцог Земли Всадников не смог защититься от удара. Он рухнул с коня наземь и был убит впавшим в исступление Хильдебертом.



Гарбориан, сделавшись герцогом, поднял мятеж, мстя за гибель отца. И тут Мундеррих пришел к нему, разыграв воссоединение семьи столь правдоподобно, что старший брат охотно принял его. Он не ведал, что Мундеррих действовал по соглашению со своей царственной повелительницей, и что он продолжал любить Фредегонду, единственную, кроме его матери, к кому он был искренне привязан. И младший брат задушил старшего, когда тот спал, в шатре, накануне сражения с арвернами.



Теперь, обагрив руки кровью отца и брата, Мундеррих мог получить все, о чем прежде не смел и мечтать - и власть в Земле Всадников, и овдовевшую Фредегонду в жены.



Правда, воины с большим трудом признали его вледигом, хоть он и остался единственным взрослым мужчиной в роду. Они скорее уж передали бы власть дочери Гворемора, Груох, и ее мужу, герцогу Брокилиенскому. Ведь по обычаям "детей богини Дану", телесно ущербный человек не имел права быть вождем!



Но нынче от их выбора мало что зависело. Мундеррих был ставленником их верховного сюзерена, короля Арвернии, и приходилось повиноваться, если они не хотели закончить, как Гворемор и Гарбориан. Кроме того, отчасти окружение нового герцога устраивало, что Мундеррих, женившись на Фредегонде, которую любил с детства, обращался с маленькими племянниками, как с родными детьми. Следовательно, правящий род, как будто, не пошатнулся.



Знатные люди из Земли Всадников обратились за советом к королеве Гвиневере, все еще стоявшей во главе Арморики. Совершенно поседевшая королева, в течение нескольких лет потерявшая внука, сына, невестку и свекра - скончавшегося, достигнув завидного долголетия, принца Сигиберта Древнего, - видела, что творится неладное. Но она не желала вовлекать свой народ в гибельное восстание против могущественной Арвернии. Знала, что, стоит вызвать гнев короля Хильдеберта - и он, подстрекаемый своей матерью, утопит Арморику в крови, пытаясь призвать "детей богини Дану" к покорности. Так что она признала Мундерриха, ставленника Арвернии, законным герцогом Земли Всадников.



Тогда вспышка гнева "детей богини Дану" унялась, не разгоревшись,  но не погасла совсем. Ей суждено было вспыхнуть в недалеком будущем, когда откроется правда об убийстве Мундеррихом старшего брата. Тогда восставший народ растерзает в клочья хромого вледига, верного ученика Паучихи. Но до того дело дойдет в свой черед.



А в Арвернии, тем временем, королева-мать правила по своему усмотрению, наслаждаясь никем теперь не ограниченной властью. Она была рада избавиться от невестки, последней, кто еще смел вставать на ее пути. Теперь Паучиха обладала неограниченным влиянием на своего царственного сына, который почти не участвовал в государственных делах, передоверив их матушке и майордому, графу де Кампани, что также, в силу осторожности, был орудием в руках королевы-матери. Один лишь граф Ангерран Кенабумский , занимавший пост канцлера, пытался противостоять Паучихе, и иногда ему удавалось кое-что сделать. Но он все же не был своим отцом, знаменитым Карломаном Кенабумским, и не обладал безоговорочным влиянием на своего царственного кузена.



Сам же король Хильдеберт IV проводил много времени со своей дочерью, принцессой Женевьевой, которой старался быть и отцом, и матерью. Когда же тоска совсем одолевала его, он приезжал в Храм Всех Богов, спускался в склеп Кримхильды и проводил долгие часы перед саркофагом, где покоилось тело его жены. Ведь любовное зелье, некогда неразрывно привязавшее его к Кримхильде, продолжало действовать и после ее гибели, так что его тоска не утихала со временем. И лишь еще более древние и могущественные силы смогли перебороть сие наваждение. И тогда у Арвернии появилась новая королева, которой было суждено превзойти в черноте своего сердца даже Паучиху.